Книжная лавка

«А»

Дни слиплись в одно серое, липкое пятно без начала и конца, потеряв всякую форму и смысл. Время перестало быть линейным; оно превратилось в хаотичное чудовище, пробуждений в поту, долгих часов оцепенения и провалов в беспокойный, не приносящий отдыха сон. Джон перестал отличать утро от вечера. Он просыпался от собственного кашля, горького и лающего, раздиравшего горло, или от того, что ледяной ветер с океана завывал в щелях оконных рам, заставляя его ежиться и ворочаться на жестком, пропахшем пылью матрасе, который он так и не удосужился застелить. Его мир сузился до размеров гостиной. Коробки стояли нетронутыми, немыми укорзщающими свидетелями его апатии. Он жил в самом их центре, как паук в разорванной паутине, окруженный хаосом, который сам же и создал. Воздух в комнате стал густым и спертым, с отчетливым запахом немытого тела, старой пыли и алкогольных паров. Ритуал был прост и отточен до автоматизма. Проснуться. Открыть глаза и несколько минут лежать неподвижно, пытаясь отыскать в себе хоть крупицу желания подняться. С трудом подняться. Первым делом — рука тянется к бутылке, всегда стоявшей на полу у матраса. «Кронов» или что-то похожее, дешевое и жгучее. Первый глоток, глубокий, вызывающий спазм в пищеводе, но несущий ложное, столь необходимое тепло, разливающееся по желудку. Это был его утренний кофе. Его обед. Его ужин. Затем — сигарета. Он покупал самые крепкие, какие мог найти в единственном местном магазинчике, когда решался на выход. Он прикуривал, затягивался до головокружения, и сизый дым медленно растворялся в сыром воздухе комнаты, смешиваясь с пылью, кружащей в луче света из окна. Алкоголь и никотин были двумя концами его хрупкого моста через пропасть дня. Они не помогали, нет. Они просто делали стену его отчуждения толще, а боль — более тупой и отдаленной. Это была химическая анестезия для души. Но даже самое эффективное лекарство имеет побочные эффекты. Пустота, которую он так усердно пытался затопить, начала мстить. Она приходила ночами, когда бутылка была пуста, а сигареты кончались. Она обрушивалась на него в тишине, между ударами сердца, и тогда из щелей выползали воспоминания. Не громкие, не драматичные. Тихие, как воровские шаги. Смех Саши на кухне их старой квартиры, когда она пыталась испечь торт и всё перепачкала мукой. Звонок телефона, и ее голос в трубке: «Джонни, просто хотела проверить, как ты. Ты же не забыл поесть?» Ее взгляд, полный веры, когда она читала его первые наброски: «У тебя получится. Я знаю». Эти обрывки прошлого были острее любого ножа. Они вызывали не слезы, а странное, сосущее чувство под ложечкой, физическую тоску по тому, что было навсегда утрачено. Он лежал и смотрел в потолок, покрытый паутиной, и чувствовал, как пустота медленно заполняет его изнутри, вытесняя все остальное: талант, надежду, саму способность чувствовать что-либо, кроме этой всепоглощающей нирваны отчаяния. Именно физиология, в конце концов, заставила его сдвинуться с места. Продукты. Обыденная, приземленная необходимость. Бутылка и сигареты могли притупить голод, но не могли заменить его совсем. В желудке засверлила ноющая, неприятная боль, и он с отвращением осознал, что должен выйти. В мир. Это заняло у него весь день. Утренний ритуал отложился до полудня. Потом он еще несколько часов сидел на коробках, смотря в окно на серую полосу океана, оттягивая момент. Принять душ? Мысли об этом казались титаническим усилием. Он просто натянул поверх старой футболки тот же потный свитер, который носил несколько дней, и засунул ноги в запыленные ботинки. Выйти на улицу было шоком. Свет, даже тусклый, заставил его зажмуриться. Ветер, резкий и соленый, ударил в лицо, и он почувствовал себя голым, уязвимым. Каждый звук — крик чайки, отдаленный гул двигателя, хруст гравия под ногами — резал слух, привыкший к гробовой тишине его логова. Он шел, опустив голову, руки засунув глубоко в карманы, стараясь стать как можно меньше, невидимей. Дорога до магазина «Волна» — единственного места, где можно было купить еду в пешей доступности, — заняла не больше пятнадцати минут, но показалась ему вечным странствием. Он чувствовал на себе взгляды из окон, хотя вокруг никого не было. Ему казалось, что весь этот серый, спящий городок знает о его позоре, о его падении, о пустоте внутри. В магазине было ярко и невыносимо шумно. Гудели холодильники, тикали кассы, кто-то громко разговаривал с продавцом. Запах свежего хлеба и моющих средств резанул его обоняние, привыкшее к затхлости. Он взял корзинку, и его руки дрожали. Он бродил между стеллажами, как призрак, не в силах сосредоточиться. Его взгляд скользил по ярким упаковкам, не задерживаясь ни на чем. В итоге он набрал механически: самый дешевый хлеб, пачку яиц, банку растворимого кофе (хотя ненавидел его), несколько консервов с тушенкой и, конечно, новую бутылку «Кронова» и две пачки сигарет. У кассы пожилая женщина с усталым лицом бросила на его покупки беглый, ничего не выражающий взгляд, пробила товар и назвала сумму. Джон сунул ей деньги, стараясь не встречаться глазами, схватил пакет и почти выбежал на улицу, жадно глотая холодный воздух, как будто только что избежал удушья. Обратная дорога вела по другой улице, чуть более оживленной. Он шел, ускоряя шаг, желая поскорее вернуться в свое убежище, в свой кокон из тишины и забытья. И вот именно тогда он увидел ее. Лавка. Она была зажата между пабом с темными окнами и рыбной лавкой, уже закрытой. Небольшая, неброская. Вывеска из темного дерева, на которой с трудом читалось выцветшее название: «Книжная лавка». Сквозь запыленное витринное стекло были видны бесформенные груды книг, том к тому. Никакого навязчивого света, никакой рекламы. Она выглядела заброшенной, но не заброшенной до конца — дверь была явно не новая, но крепкая, а на подоконнике стоял глиняный горшок с каким-то увядающим, но еще живым растением. Когда-то, в своей прошлой жизни, Джон знал все книжные лавки в радиусе двадцати метрах от своего дома. Он мог часами бродить между стеллажами, вдыхая запах старой бумаги, проводя пальцами по корешкам, выискивая сокровища. Книги были его миром, его дыханием, его ремеслом. Он чувствовал их, как живых существ. Теперь он просто скользнул по лавке пустым, ничего не видящим взглядом. В его сознании не возникло ни искорки любопытства, ни профессионального интереса. Это было просто еще одно строение на его пути. Стена из книг. Еще одна баррикада, отделяющая его от мира, который он больше не понимал и к которому не желал иметь никакого отношения. Он не замедлил шаг. Не попытался заглянуть внутрь. Он просто прошел мимо, ощущая тяжесть пакета с бутылкой, которая обещала скорейшее возвращение в желанное небытие. Мысль о том, чтобы войти туда, прикоснуться к тому, что было когда-то смыслом его жизни, вызвала в нем лишь волну тошнотворного отвращения к самому себе. Какие могут быть книги? Какие истории? Он, кто не мог написать и двух связных предложений. Он, чья собственная история оборвалась на самой важной главе. Пустота, на мгновение отступившая во время вынужденного похода, снова накатила с удвоенной силой. Она была тяжелее пакета с продуктами в его руке. Она заполняла его целиком, выжигая изнутри все, что когда-то было Джоном Дейви Харрисом. Он добрел до своего дома, толкнул калитку, вошел внутрь и запер дверь на щеколду, как будто запираясь не от внешнего мира, а от того призрака самого себя, что мелькнул у книжной лавки. Он поставил пакет на пол, не распаковывая, кроме одной бутылки. Он открутил крышку, отпил большой глоток, и на этот раз желанное огненное онемение пришло быстрее. Он опустился на пол, прислонившись к дивану, и закурил. Дым заволок его, как саван. Снаружи снова начинался дождь. Стук капель по крыше сливался с гулом в его ушах. Он сидел и смотрел в стену, на грязное пятно от сырости, и пустота внутри него звенела в такт дождю, высоко и пронзительно, как единственная нота, застывшая в вечности. Он был дома. Тишина, которая днем была густой и давящей, ночью преображалась в нечто иное, враждебное и активно атакующее. Днем можно было приглушить ее алкоголем, задымить никотином, завесить серой пеленой апатии. Но ночью, когда бутылка опустела до дна, а последняя пачка сигарет смялась и улетела в угол, химический барьер между Джоном и реальностью рухнул. Оборвались последние канаты, удерживающие его на плаву в море небытия, и он начал тонуть. И тогда пришли они. Воспоминания. Не как цельные картины, а как обрывки пленки, прокручивающиеся в разорванном проекторе его сознания. Он лежал на матрасе, уставившись в потолок, где тени от проезжавших редких машин плясали причудливыми, уродливыми силуэтами. Он не пытался заснуть. Сон стал предателем, воротами в кошмары, которые были еще ярче и мучительнее этой ночной явью. Он просто лежал, пытаясь дышать ровно, но каждый вдох давался с усилием, словно грудь сковывала невидимая железная полоса. Сначала это были просто звуки. Далекие, едва уловимые. Звонок телефона.Тот самый, смартфон Саши, на ее звонке — веселый отрывок из песни группы, которую она обожала. Он звучал где-то в углу комнаты, настойчиво, требовательно. Джон даже повернул голову, прежде чем с яростью и стыдом осознал, что телефона здесь нет, он остался в старой жизни, выключенный, мертвый. Ее смех. Не громкий, а тот, сдавленный, счастливый, когда она пыталась что-то шепнуть ему на ухо в переполненном людьми месте, но не могла сдержать смешка. Этот звук прорезал тишину комнаты, такой реальный, что он почувствовал, как по его щеке пролетело мнимое тепло ее дыхания. Скрип двери в ее комнату.Он всегда знал, что это она. Этот особенный, чуть залипающий скрип. И следом — ее голос: «Джонни? Ты не спишь?» Он зажмурился, вдавил затылок в подушку, пытаясь выдавить эти голоса, эти звуки. «Уйдите. Уйдите, пожалуйста, просто уйдите». Но они не уходили. Они нарастали, как прилив. За звуками пришли образы. Яркие, до боли четкие, выжженные в нейронах. Она на кухне, стоит босиком на холодном полу, помешивает что-то в кастрюле. На ней его старая, слишком большая футболка с принтом какой-то рок-группы. Она оборачивается, улыбается, лицо раскраснелось от пара. «Голодный? Я тут суп сварила, а то ты опять, наверное, целый день ничего не ел». Он помнил запах того супа. Лук, морковь, курица. Домашний. Он ненавидел этот запах сейчас, потому что знал — его больше никогда не будет. Они в кино.Темнота, мерцание экрана отражается в ее глазах. Она смотрит не на фильм, а на него, и шепчет: «Скучно. Пойдем лучше есть мороженое». И ее рука, теплая и живая, лежит на его рукаве. Больница. Вот он, провал. Черная дыра. Белые стены, резкий запах антисептика, перекрывающий все другие запахи. Ее рука в его руке. Такая легкая. Такая хрупкая. Кости, обтянутые кожей. Он сидит и не может найти слов. Никаких слов. Писатель, мастер слов, и не может найти ни одного, чтобы утешить собственную сестру. Он просто сидит и сжимает ее пальцы, а она смотрит на него, и в ее взгляде нет упрека, только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. И что-то еще… жалость. Да, жалость к нему. Это было самое невыносимое. «Нет, — простонал он в темноту, и его голос прозвучал как стон раненого зверя. — Нет, хватит, пожалуйста, хватит». Но память была безжалостна. Она тыкала его лицом в эти картинки, заставляя заново переживать каждый миг, каждую улыбку, каждый взгляд. Он видел, как свет гас в ее глазах. Не метафорически, а буквально. Как то странное, отрешенное выражение, которое появилось за пару дней до конца, сменилось… пустотой. Просто пустотой. И он сидел рядом и чувствовал, как что-то рвется у него внутри. Лопнула струна, которая держала его самого. И тогда это началось. Сначала — холод. Резкий, пронизывающий до костей холод, несмотря на душное помещение. Его начало бить мелкой дрожью. Он стиснул зубы, но они выбивали друг о друга дробную, частую чечетку. Потом — грудь. Железная полоса внезапно сдавила ее с такой силой, что он не смог вдохнуть. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздух не шел. Легкие отказались работать. Они были как два скомканных, высохших бумажных пакета. Паника. Чистая, животная, первобытная паника ударила в виски, застучала в сонной артерии. Его сердце не билось, оно бешено, безумно колотилось где-то в горле, захлестывая его адреналином. «Я задыхаюсь. Я умираю. Сейчас. Вот прямо сейчас». Мысли неслись вихрем, обрывочные, истеричные. Мир поплыл, края зрения потемнели, превратившись в туннель, в конце которого плясали те самые тени с потолка, но теперь они казались демоническими, тянущимися к нему. Он сгреб себя за грудь, пальцы впились в свитер, пытаясь физически разорвать эту хватку. Пот залил лицо, холодный и липкий. Он пытался крикнуть, но из горла вырывался лишь хриплый, сиплый звук. Он катался по матрасу, пытаясь найти положение, в котором сможет дышать, но его легкие были парализованы ужасом. Это была атака. Паническая атака. Он читал о них, но никогда не испытывал ничего подобного. Это было в тысячу раз хуже. Это было ощущение неминуемой, непосредственной смерти. Не от болезни, не от несчастного случая, а от собственного разума, от собственной невыносимой боли, которая физически разрывала его изнутри. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все остальные звуки. Ему казалось, что комната сжимается, стены надвигаются на него, чтобы раздавить. Он судорожно, с трудом отполз от стены, прижался спиной к коробкам, ища хоть какой-то опоры в этом рушащемся мире. Он обхватил колени руками, съежившись в комок, и просто трясся, пытаясь продышать, продышать этот ужас. Минуты растягивались в часы. Он не знал, сколько это длилось. Постепенно, очень постепенно, железная хватка на груди ослабла настолько, что он смог сделать короткий, всхлипывающий вдох. Потом еще один. Сердцебиение начало замедляться, отступая из горла обратно в грудь. Дрожь не прекращалась, но стала менее интенсивной. Он сидел, обняв колени, лоб прижав к ним, и просто дышал. Каждый вдох был победой. Каждый выдох — доказательством, что он еще жив, хотя в эту секунду он ненавидел этот факт. Он просидел так до самого утра, пока за грязным окном не начало сереть. Физическое исторение было настолько полным, что даже мысль о бутылке не приходила ему в голову. Он был пуст. Выпотрошен. После такой бури любое затишье кажется спасением. Он был просто рад, что тот кошмар закончился. И тогда, в этой хрупкой, зыбкой тишине, на столе рядом с матрасом вибрировал и загорелся экран его старого, почти разряженного телефона. Он смотрел на него несколько секунд, не понимая, что происходит. Потом медленно, будто его суставы были сделаны из ржавого металла, потянулся и взял аппарат. Сообщение. Майкл. Текст был коротким, деловым, лишенным всяких эмоций, кроме одной — настойчивого, нетерпеливого ожидания. «Джон. Надеюсь, ты в процессе. Напоминаю, дедлайн через 45 дней. Издатель нервничает. Аванс нужно отрабатывать. Скинь, пожалуйста, хотя бы пару глав, чтобы я мог их успокоить. Жду». Джон уставился на эти слова. Они пылали на экране, словно выжженные раскаленным железом. «В процессе». «Дедлайн». «Аванс». «Главы». Каждое слово было отдельным ударом кинжала. Оно вонзалось в ту самую свежую, еще кровоточащую рану, которую ночь вскрыла с такой жестокостью. Он не почувствовал гнева. Не почувствовал раздражения. Он почувствовал… ничего. Пустота, которая наступила после панической атаки, была не отсутствием чувств, а их полным, тотальным выжиганием. Эти слова не нашли в нем никакого отклика. Ни нервного, ни творческого, ни даже человеческого. Он не ответил. Он просто положил телефон обратно на пол, экраном вниз. Потом медленно поднялся на ноги. Его тело болело, как после долгой и изнурительной битвы. Он подошел к пакету с продуктами, достав оттуда новую бутылку. Открутил крышку. Сделал первый глоток. Алкоголь не принес ни облегчения, ни огненного онемения. Он был просто горькой жидкостью, которую нужно было проглотить. Ритуал потерял всякий смысл. Это было просто механическое действие. Он стоял посреди комнаты, с бутылкой в руке, и смотрел в запыленное окно на наступающий серый день. Агент ждал глав. Мир ждал его возвращения. Жизнь требовала Но внутри не было ничего. Ни единой строчки. Ни единой мысли. Ни единой надежды. Только выжженная, безмолвная пустота, звонкая, как колокол, в который уже никто не звонит. И он понимал, что это не кризис. Это — конец.