Книжная лавка

«М»

Тишина после бури была иного качества. Она не была больше живой, пульсирующей угрозой, населенной призраками. Нет. После той ночи, после того, как паническая атака выскоблила его изнутри досуха, оставив лишь холодную, звонкую пустоту, тишина стала просто тишиной. Фактом. Физическим параметром среды, как влажность или температура. Он существовал в ней, как камень на дне высохшего колодца. Два дня он провел в состоянии, близком к кататонии. Он не пил. Не курил. Он лежал на матрасе и смотрел в потолок. Мысли, если их можно было так назвать, были тяжелыми и вязкими, как мазут. «Я жив. Я дышу. Сердце бьется». Это были не утешения, а констатации странного, нелепого факта. Тело, пережившее ад, требовало отдыха, и разум, опустошенный, послушно бездействовал. На третий день его разбудил не кашель и не ветер, а луч солнца. Редкий, пронзительный, пробившийся сквозь свинцовую завесу туч и нашел себе дорогу сквозь грязное стекло. Он упал прямо на лицо Джона, золотой и наглый. Джон зажмурился, повернулся на другой бок, пытаясь укрыться в тени. Но луч преследовал его, давил на веки. И вместе с этим лучом пришло осознание — осознание вони. Он почувствовал ее впервые за эти дни. Запах старого пота, пропитавшего простыни. Запах пыли, смешанной с затхлостью. Кислый запах пустых бутылок, стоявших у кровати. Запах немытого тела. Это был не просто фон; это было физическое присутствие, давящее, унизительное. Он лежал в этой вони, как животное в собственной лежанке. И вдруг, без всякой мысли, без решения, его тело само начало двигаться. Он не хотел убираться. Он не хотел мыться. Но он больше не мог лежать в этом. Это было пределом, последней каплей, переполнившей чашу его апатии. Сначала он просто встал. Кости ныли, мышцы кричали от неподвижности. Юноша дошел до кухни, до пакета с продуктами, и достал оттуда новую бутылку. Но на этот раз он не стал пить из горлышка. Он налил виски в граненый стакан, который нашел в шкафу — единственный, не распакованный еще. Ритуал. Не для удовольствия, а для порядка. Он сделал один глоток, поставил стакан на пол и принялся за работу. Он начал с мусора. Пустые бутылки, смятые пачки сигарет, обертки, упаковки от еды. Джон собирал их в большой черный пакет, и каждое движение требовало усилия. Наклониться. Поднять. Разогнуться. Положить. Процесс был мучительно медленным. Пот тек с него ручьями, хотя в доме было холодно. Он дышал ртом, часто и поверхностно, чувствуя, как кружится голова. Но он не останавливался. Это была не уборка, а экзорцизм. Он изгонял следы того существа, которым был последние недели. Потом кареглазый принялся за коробки. Он не распаковывал их, нет. Он просто сгреб их в один угол комнаты, создав подобие порядка. Тащил их по полу, царапая половицы, спина горела огнем. Каждая коробка с надписью «Саша», «Книги», «Работа» была гирей, которую он волок через всю комнату. Он не смотрел на них, не вскрывал. Он просто убирал их с глаз долой, создавая иллюзию контроля. Затем настал черед пыли. У него не было тряпки, и он использовал для этого свою же старую футболку, сняв ее с себя. Смачивал ее водой из-под крана (холодная, ржавая, она с трудом сочилась из трубы) и вытирал поверхности. Подоконник, полки, выключатели. Он не старался сделать хорошо; он просто стирал верхний, самый очевидный слой грязи, сметал пыль. Пыль поднималась тучами, заставляя его кашлять, оседала на потной коже, смешиваясь с ней в грязную, липкую пасту. После этого он пошел в ванную. Взгляд в зеркало был шоком. Из него на себя смотрел незнакомец. Изможденное, осунувшееся лицо. Впалые щеки, обтянутые серой кожей. Густая, спутанная борода. Глаза — два потухших угля, окруженные темными, синюшными кругами. Он отвернулся. Душ. Вода была ледяной, но он не регулировал температуру. Он стоял под ледяными струями, и они били по его коже, как тысячи иголок. Он тер себя мочалкой, которую нашел на полу, с остатками засохшего мыла, до красноты, сдирая с себя старую кожу, пот, вонь, память о тех днях, когда он не мог подняться. Он мылил голову дешевым шампунем, и пена стекала по лицу, щипая глаза. Стоял так долго, пока дрожь не стала неконтролируемой, а зубы не начали выбивать дробь. Он вышел, вытерся жестким, грубым полотенцем, оставляющим на коже красные полосы. Оделся в чистую, все еще пахнущую дорогой и чем-то чужим одежду из чемодана. Простые темные джинсы и серую футболку. Одежда висела на нем, как на вешалке. Он посмотрел на результат своих трудов. Комната не стала чистой. Она стала… менее грязной. Менее отталкивающей. Порядок был иллюзорным, хрупким, но он был. И в этом был какой-то крошечный, жалкий смысл. Он подошел к своему старому компьютеру, все еще стоявшему в углу в чехле. Он не включал его. Джон просто провел ладонью по пыльной поверхности чехла, ощущая холод пластика. Сообщение агента все еще висело в телефоне немым укором. Он не чувствовал в себе сил писать. Но он чувствовал что-то другое. Голод. Настоящий, физический голод, а не тошнотворное чувство пустоты, которое он привык заглушать алкоголем. Харрис снова пошел в магазин. На этот раз его шаг был чуть увереннее, хотя внутри все еще была пустота. Он не смотрел по сторонам, глядя прямо перед собой. В магазине он взял корзину и пошел вдоль полок уже не так бесцельно. Он взял хлеб, сыр, колбасу, яблоки, пачку макарон, томатную пасту. Он даже взял пакет молока. Действия были механическими, но осознанными. Он планировал. Хоть на один прием пищи вперед. У кассы снова стояла та же пожилая женщина. Она молча пробивала товары. Когда она добралась до бутылки «Кронова», она на секунду замедлилась, бросивла на него быстрый, оценивающий взгляд. Потом ее глаза скользнули по его вымытым волосам, чистной одежде. – Поправляетесь? – равнодушно спросила она, проводя сканером над бутылкой. Фраза прозвучала как пощечина. Глупая, бестактная, ранящая. «Поправляетесь». От чего? От горя? От жизни? От самого себя? Какая-то старая карга за кассой решила, что имеет право делать ему такие замечания? – Что? – его голос прозвучал хрипло и резко. – Вы же тут недавно, – она указала подбородком на его покупки. – В прошлый раз только хлеб да консервы. А сейчас уже и нормальную еду берете. Значит, поправляетесь. Обычно сюда такие приезжают… – она не договорила, многозначительно хмыкнув. Ярость. Тупая, мгновенная, неконтролируемая ярость поднялась в нем из самой глубины той пустоты, которую он так старался обустроить. Она была такой сильной, что он на секунду потерял дар речи. – Заткнись, – прошипел он, наклонившись через стойку так, что она отшатнулась. – Просто заткнись и пробивай свои чертовы товары. Не лезь не в свое дело. Женщина побледнела, ее глаза округлились от испуга и возмущения. Она что-то пробормотала, быстро добила товары, назвала сумму. Он швырнул на стойку деньги, схватил пакет и выбежал из магазина, чувствуя, как дрожь бессильной злобы все еще бьет его по ногам. Джон шел обратно, почти бежал, сжимая ручки пакета так, что пластик впивался в ладони. Эта тупая баба… эта… Он ненавидел ее. Ненавидел этот город. Ненавидел себя за эту вспышку, за эту уязвимость. Он хотел только одного — вернуться в свою конуру, налить себе выпивки и забыться. И вот он снова увидел ее. «Книжную лавку». Она стояла на своем месте, такая же тихая, такая же неприметная. Дверь была открыта, и оттуда тянуло слабым запахом старой бумаги и древесины. Он видел краешек прилавка, груду книг на маленьком столике. В другой жизни, до всего этого, его ноги сами бы понесли его туда. Знаменитый Харрис бы уже стоял у полок, проводя пальцами по корешкам, вдыхая этот родной, успокаивающий запах. Книги были его миром. Его спасением. Его ремеслом. Сейчас он лишь на мгновение замедлил шаг. Его взгляд скользнул по открытой двери, как по поверхности чужой, незнакомой планеты. Внутри не было ничего для него. Никаких историй. Никаких слов. Только чужие голоса, чужие миры, которые лишь подчеркивали полную разрушенность его собственного. Он чувствовал не тягу, а отторжение. Острую, физическую тошноту при мысли переступить этот порог. Войти туда значило бы признать, что он все еще тот человек. Тот, кто пишет. Тот, кто читает. Тот, кому есть дело до чужих слов. А он не был им. Он был пустым местом. Парень резко дернул головой, словно отгоняя наваждение, и зашагал прочь, ускоряя шаг. Он не оглядывался. Он донес пакет до дома, захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Он стоял так несколько минут, слушая, как бешено стучит его сердце. Потом он поставил пакет на стол, достал бутылку, налил в стакан. Рука все еще дрожала, но он всё равно поднес стакан к губам и залпом выпил. Алкоголь обжег горло, но на этот раз не принес даже иллюзии облегчения, лишь подчеркнул горечь во рту и пустоту внутри. Он выполнил ритуал. Привел себя в порядок. Прибрался. Даже поссорился с кем-то, проявил какую-то эмоцию. Но когда он снова оказался один в тишине своего дома, он понял, что ничего не изменилось. Стены были чуть чище, а он — чуть более уставшим. Но пустота осталась на месте. Немая, тяжелая и абсолютная. И книгам, даже самым мудрым, не было до нее никакого дела. Тишина в доме стала другой. Не гнетущей, а хрупкой, натянутой, как струна, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Прибранное пространство не принесло умиротворения, а лишь подчеркивало пустоту, которую невозможно вымести вместе с пылью. Джон сидел за грубым деревянным столом, который накануне отдраил до блеска, и смотрел на экран своего ноутбука. Он был чистым, вытертым от пыли, мертвым. Белый лист текстового редактора сиял в полумраке комнаты ослепительной, почти враждебной белизной. Это был не просто старый документ. Это была стена. Гладкая, монолитная, непроницаемая. Он положил пальцы на клавиши. Они были холодными и чужими. Джон попытался вспомнить ощущение — то самое, когда слова лились сами собой, когда пальцы едва поспевали за мыслями. Но вспомнил только тяжесть, свинцовую и недвижимую, навалившуюся на его сознание. «Напиши что-нибудь, — приказал он себе. — Хоть слово. Любое». Его рука не двигалась. Она лежала на клавиатуре как отрубленная. Он смотрел на мигающий курсор. Раз. Два. Раз. Два. Его ритм начал совпадать с биением его сердца, учащающимся и тревожным. Внезапно тишину разорвал резкий, пронзительный звук. Вибрация телефона, лежавшего на столе. Экран загорелся, освещая его лицо неестественным синим светом. «МАЙКЛ». Имя агента горело как предупреждение. Джон смотрел на него, не двигаясь. Звонок был настойчивым, требовательным. Он прозвучал десять раз и смолк. Тишина вернулась, но теперь она была заряжена ожиданием. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. И снова звонок. Тот же номер. Та же настойчивая вибрация, от которой стол слегка подрагивал. Джон чувствовал, как в его горле поднимается ком. Гнев? Паника? И то, и другое, сплетенное в один тугой, болезненный узел. Он потянулся к телефону, его пальцы дрожали. Он хотел отклонить вызов, но дрогнувший палец нажал на зеленую трубку. – Алло, – его голос прозвучал хрипло и тихо. – Джон! Наконец-то! – Голос Майкла в трубке был громким, энергичным, неестественно бодрым. Он резал слух, как наждачная бумага. – Я уже думал, ты присоединился к числу тех, кто отказывается от цивилизации. Как дела? Надеюсь, морской воздух идет на пользу творчеству. Джон молчал. Он слышал собственное дыхание, свистящее в тишине. – Джон? Ты меня слышишь? – Слышу, – выдавил он. – Отлично. Слушай, я понимаю, ты в отпуске, вдохновляешься и все такое. Но тут небольшая проблема. Вернее, не небольшая. Издатель в ярости. Ты же понимаешь, они вложили в тебя серьезные деньги. Аванс, рекламная компания, все это… А от тебя ни строчки. Ни черновика. Ни синопсиса. Ничего! Джон сжал телефон так, что костяшки побелели. Он смотрел в белую стену экрана ноутбука. – Я не могу их сдерживать вечно, – голос Майкла стал жестче, потерял натянутую доброжелательность. – Им нужны гарантии. Мне нужны гарантии. Ты должен прислать мне что-нибудь. Хоть что-нибудь, Джон! Хоть десять страниц. Хоть пять. Хоть одну, черт возьми! Просто чтобы я мог им сказать: «Он работает! Книга будет!» – Я не могу, – прошептал Джон. – Что? Я не расслышал. – Я сказал, я не могу! – его голос сорвался на крик, неожиданный и резкий. – У меня нет ничего! Ничего, ты понимаешь? Ни единого слова! В трубке наступила пауза. Короткая, взвешивающая. – Не надо мне этого, Джон, – холодно сказал Майкл. – Не надо этой драмы творческого кризиса. У всех бывают затруднения. Но профессионалы их преодолевают. Садятся и работают. Вспомни свои первые книги. Ты же прорывался тогда, через усталость, через сомнения. Сделай это сейчас. – Это не кризис! – закричал Джон, вскакивая со стула. Он начал метаться по комнате, как зверь в клетке. – Это не «затруднения»! Это… это… – Он не нашел слов. Как он мог описать пустоту? Как мог объяснить, что тот человек, который писал эти книги, умер вместе с Сашей? – Это что, Джон? – голос Майкла стал ядовитым. – Это что, твоя знаменитая ранимость? Твое тонкое душевное устройство? Извини, но издателю на это плевать. Ему нужна книга. Мне нужна книга. Или тебе вернуть аванс? Ты готов вернуть полмиллиона долларов? Потому что юридически они имеют право потребовать их назад, если ты не выполняешь условия контракта. Джон остановился, прислонившись лбом к холодной каменной стене. Слова «полмиллиона долларов» прозвучали как приговор. У него не было этих денег. Они ушли на этот дом, на лечение Саши… на выпивку. – Дай мне еще немного времени, – хрипло сказал он, чувствуя, как его трясет. – Времени нет! – отрезал Майкл. – Я покрываю тебя последние полгода! Я выгораживаю тебя перед всеми! Но мой ресурс исчерпан. Сегодня. Я должен отправить им что-то сегодня. Хоть одну страницу, Джон. Одну. Или я вынужден буду сообщить им, что ты не выполняешь обязательства. И тогда, поверь, начнутся проблемы, по сравнению с которыми твой творческий ступор покажется детской сказкой. Судебные иски, испорченная репутация… Ты больше не издашь ни строчки. Понял меня? Одна страница. До конца дня. Щелчок в трубке. Майкл бросил трубку, не попрощавшись. Джон медленно опустил руку с телефоном. Аппарат выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Он не обратил на это внимания. Он стоял, прижавшись лбом к стене, и слушал, как в его ушах нарастает оглушительный гул. Это был не звон. Это был рев. Реактивный самолет, заходящий на посадку прямо в его черепе. Он заставил себя отодраться от стены. Его ноги, ватные и непослушные, понесли его обратно к столу. Харрис упал на стул. Белый экран по-прежнему сиял перед ним, безжалостный и насмешливый. «Одна страница. До конца дня». Он сглотнул. Горло было сухим, как пемза. Он поднял руки. Пальцы зависли над клавишами. Они дрожали. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью. Он попытался набрать первое, что пришло в голову. «Был». Простое слово. Всего четыре буквы. Его указательный палец потянулся к клавише «Б». Он коснулся ее. И тут же отдернул руку, как от огня. Нет. Это было неправильно. Совершенно неправильно. Это слово не подходило. Оно было фальшивым. Пустым. Оно не рождалось изнутри, а было выдернуто из какой-то далекой, чужой памяти. Он попробовал снова. Сжал кулаки, пытаясь остановить дрожь. Разжал. Снова положил пальцы на клавиши. На этот раз он попытался написать: «Он». Та же реакция. Волна отвращения и паники. Его рука отшатнулась сама собой. Пальцы свело судорогой. Он сжал их другой рукой, пытаясь унять тремор. Это было бесполезно. Он попытался обмануть себя. Просто печатать. Любую бессмыслицу. Набор букв. «Ашгл фытв про лдш». Его пальцы стучали по клавишам, но его мозг отказывался признавать эти каракули. Это не были слова. Это был шум. Мусор. И в каждом этом знаке он видел насмешку над тем, кем он был когда-то. Паника нарастала. Она подползала к горлу, холодными щупальцами сжимая его. Его дыхание участилось. Сердце заколотилось, отдаваясь болью в груди. Он чувствовал, как комната начинает медленно вращаться. Белый экран пульсировал в такт его сердечным ударам, становясь все больше и больше, пока не заполнил собой все его зрение. «НЕТ!» — закричал он внутри себя. — «НАПИШИ! НАПИШИ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ, ТВАРЬ!» Он впился пальцами в клавиатуру, пытаясь силой выжать из себя хоть что-то. Получилась лишь бессвязная абракадабра, уродливая и бессмысленная. Он стирал ее, зажимая возврат, пока палец не заболел. Курсор снова мигал на чистом листе. Вызывающе. Насмешливо. И тогда его охватила ярость. Слепая, всепоглощающая, животная ярость. Она пришла на смену панике, была ее логическим продолжением. Если он не может создать, он уничтожит. С оглушительным ревом он вскочил, схватил ноутбук обеими руками и с всей силы швырнул его на каменный пол перед камином. Звук был ужасающим. Треснул пластиковый корпус, звонко лопнул экран, изуродованный теперь паутиной трещин. Клавиши отлетели в разные стороны, как зубы. Искры не было, только тихий, жалкий шипение и запах гари. Джон стоял над обломками, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, пот заливал лицо. Он смотрел на уничтоженную машину, на это воплощение его неудачи, и чувствовал не облегчение, а лишь новую, еще более глубокую волну стыда и отчаяния. Он повернулся и пошел прочь, спотыкаясь о коробки, дошел до бутылки, стоявшей на столе, и поднес ее ко рту, но даже не открутил крышку. Он просто стоял с ней в руке, глядя в пустоту за окном. Джон не написал свою страницу. Он написал что-то другое. Свою собственную неудачу, свою беспомощность, свой крах. И он был высечен не на бумаге, а на осколках его компьютера и в мертвой тишине, что снова воцарилась в доме, став теперь еще громче, еще невыносимее, чем прежде.