Я забуду твоё имя

      Просто работа. Это просто работа. С этими мыслями повернуть и пойти обратно оказалось чуть легче. Не было ни ярости, ни ненависти, только густой, свинцовый ступор, отключивший все чувства. Его ноги сами несли его к уже знакомой двери.       С силой толкнув дверь, в нос ударил уже не только запах крови, но и страха. Мужик, увидев Чую, попытался отползти, что получалось достаточно плохо. Из носа шла кровь, да и на лице начали проступать синяки. В глазах горело безумие и безысходность. Чуя подошёл и наступил на его окровавленную кисть, потом сел на корточки. Но нет, бить он больше не собирался. Мужик смотрел на него снизу вверх, не с ненавистью, а с животным ужасом. Чуя видел такие глаза раньше. Только когда он был по другую сторону. Совсем давно. Но его это не волновало.       — Слушай… Я могу избить тебя так, что жена не узнает, — начал Чуя тихим и почти дружелюбным голосом.       Он специально сделал паузу, давая этим словам провалиться внутрь. Мужик всхлипнул, но промолчал. Рука под ногой Чуи мелко подрагивала.       — Могу сломать ноги, и ты больше никогда не встанешь за станок. Но мне сегодня… лень.       Чуя положил документ и ручку прямо перед ним. Мужик посмотрел растерянным взглядом и ничего не понимал.        — Поэтому давай по-хорошему, — продолжил он. — Ты подписываешь это. Я ухожу. А ты… ты просто исчезаешь. И мы больше никого не увидимся. — Чуя чуть наклонил голову набок. — Это же хорошая сделка, да?       — Да… хорошо… — голос у мужика был хриплый, и каждое слово давалось ему тяжело. — Я подпишу.        Чуя встал и убрал ногу с его кисти. Хозяин мастерской, через боль, шипя, дотянулся до ручки и поставил подпись, которая из-за трясущейся руки больше была похожа на случайные каракули. Чуя посмотрел на них. Теперь этот мужик никто. Просто бумажка в кармане у того типа в машине. Как и он сам, наверное. Рыжий не хотел здесь находиться больше ни секунды. Он выхватил документ и вышел из мастерской, хлопнув дверью.       Быстрым и твёрдым шагом он направился к машине, и его снова окутало раздражение. Тонированное окно уже было опущено, и на него смотрела эта отвратительная рожа. Чуя нахмурился сильнее, передавая подписанные документы в чужие руки.       — Ну вот и всё, — шатен быстро пробежался глазами по документам, пошарил в карманах, достал пачку денег и протянул её. — А это, я так думаю, теперь твоё. — ухмылка расползлась на его лице.       Посмотрев сначала на деньги, потом в карие глаза напротив, Чуя замешкался, но всё же взял плату.        — Завтра тоже найдётся для тебя работа. Куда звонить, ты уже знаешь.        — Как тебя звать-то? — Рыжий устало выдохнул, пряча деньги в карман.        — Дазай. Осаму Дазай. — он слабо ухмыльнулся, затем окно поднялось, и машина тронулась с места, оставляя вокруг тишину.       Чуя смотрел, как машина скрывается за поворотом. Имя прилипло к языку, как ржавый вкус крови. Осаму Дазай. Он повторял его про себя, будто пробуя на вкус отраву. Осаму Дазай. Чёртов Дазай. Что ж, теперь у ненависти есть адрес.       ***       Время близилось к вечеру. Чуя старался вообще ни о чём не думать. Он собрал всю сумму и уже шёл к аптеке. Там его давно запомнили и знали, за чем он приходит. Моросил небольшой неприятный дождь, от него по коже бежали мурашки, зубы подрагивали. Людей на улице мало, кто-то возвращался с работы, кто-то отдыхал дома. Вывеска аптеки его сегодня особенно напрягала. Приходя сюда каждый месяц за лекарствами для сестры, он будто всё больше погружался на дно, пока ещё даже не представляя, что будет в конце. Но предчувствие было нехорошим. Хотелось лучшего для его семьи, но эти способы получения этого «лучшего» могли стать и худшим для него самого. Он пошёл на то, что могло изменить всё, возможно, и в худшую сторону.       Когда он заходил в аптеку, прозвенел давно знакомый колокольчик, и в нос ударил запах лекарств, от которых иногда кружилась голова. Помещение было большое, на полках стояли дорогие препараты, но нужное купить можно было только здесь. За кассой стояла довольно милая продавщица, она уже заприметила Чую.        — Накахара, здравствуйте! — она спокойно улыбнулась ему. — Всё как обычно, да? — Она не смотрела на него с жалостью, и это даже успокаивало. Чуя ненавидел жалость в свою сторону. А продавщица никогда не смотрела на него так, хоть и знала всю его ситуацию. Это правда делало покупку легче.       — Да… да, как обычно, — он подошёл к кассе, пока девушка отошла за лекарством, и засунул руку в карман, сжимая ненавистные купюры.       Они грели ладонь, или жгли? Он уже не понимал. Главное, что сейчас он выложит их на прилавок, и Юки получит свои таблетки. А то, что внутри него после этого что-то умрёт, ну и хер с ним.       Голова снова начинала глухо болеть, где-то внутри. Усталость от боли росла в разы, а разум словно отключался на мгновения.        Его мысли прервал приятный голос.       — Пожалуйста, — она положила       коробку таблеток на прилавок.       Чуя нехотя достал пачку денег, будто она налилась свинцом, и положил её на кассу. Девушка отдала совсем небольшую сдачу и мягко, будто подбадривая, улыбнулась.       — Хорошего вечера вам.        — И вам, — Рыжий вымученно выдавил улыбку, забрал драгоценные лекарства и наконец вышел из аптеки, вдыхая сырой прохладный воздух.        В руке коробка с лекарствами. Лёгкая, почти пустая. Но почему-то именно сейчас она казалась тяжелее тех грёбаных денег, что он только что оставил на кассе. Он постоял пару секунд под дождём, позволяя каплям стекать по лицу, смывая хоть что-то. Потом развернулся и пошёл домой. К Юки. К Коё. К той жизни, которую он теперь оплачивал вот так.       ***        Чуя зашёл в подъезд и будто в яму провалился. Лампочка на лестнице сдохла ещё неделю назад, может, раньше, он уже не помнил. Темно хоть глаз выколи. Он нащупал перила, они были липкие от чьих-то рук, и пополз наверх. Ступенька. Ещё одна. Ноги как чужие, еле тащат, а в голове пустота, только гул. В последнее время он почти постоянно чувствовал усталость.       На втором этаже остановился. Прислонился лбом к стене, к облупившейся краске, которая осыпалась от любого движения, и замер. Рука с пакетом повисла. Лекарства. Лёгкие вроде, а тянут так, будто мешок картошки привязали. Стоял и слушал, как за какой-то дверью телевизор орёт, кто-то смеётся, кто-то просто живёт. Обычная жизнь. Люди живут. А он стоит в темноте и дальше идти не может.        Но рыжий отлепился и пошёл дальше.       Ключ в замке провернул тихо, научился уже этот звук гасить, чтобы не будить. В коридоре темно. Скинул кеды, носки, прошёл на кухню босиком, пол был холодный, до костей пробирает. Положил пакет на стол. И увидел тарелку. Накрытую, и уже давно остывшую еду. Коё оставила. Смотрел на эту тарелку и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Медленно, тяжело.       Она не спрашивает и просто оставляет еду, даже если она остаётся нетронутой. Просто верит, что он справится. А он стоит тут с деньгами в кармане, от которых пальцы до сих пор горят, и не знает, как завтра взглянуть ей в глаза. Как обычно сядет за стол и будет улыбаться через силу. Коё ничего не скажет. Только задавит своим тяжёлым взглядом.       Он сел за стол. Смотрел на тарелку, на пакет с лекарствами рядом. Есть не хотелось вообще. Вообще. Желудок будто сжался в кулак и не разжимался, но Чуя знал, что надо. А то свалится совсем, и что тогда? Юки без лекарств, Коё без помощи, а он будет на полу валяться, потому что пожрать забыл.       Он открыл тарелку, там была тушёная картошка с мясом, уже давно остывшая и холодная. Чуя взял вилку, отковырнул кусок и запихнул в рот. Жевать пришлось долго, во рту было сухо, как в пустыне. Еда не лезла, слюны не было. Проглотил, и комом встало где-то в груди. Ещё один кусок. Ещё. Ел и смотрел в одну точку, не чувствуя вкуса. Просто закидывал в себя, будто в печку, чтобы тело не отключилось.       Три вилки, может четыре. Потом отложил. Больше не мог. Если ещё кусок впихнуть, его вырвет прямо здесь, на стол. Просто отвратительно. Он отодвинул тарелку, накрыл обратно, чтобы Коё утром не видела, что он почти не тронул.       Встал, прошёл по коридору к комнате Юки. Дверь была приоткрыта. Она всегда так спит, чтобы слышать, когда он вернётся, но чаще всего всё равно не слышит, продолжая спать. Чуя толкнул дверь чуть шире и заглянул.       Она спала. Лежала на боку, подложив руку под щёку, пока волосы растрепались по подушке. Юки ровно дышала, но хмурилась во сне, будто видела что-то нехорошее. Рядом, на столике, планшет. Тот самый, который он ей купил. Долго копил, но оно того стоило. Стоило тех глаз, что горели у неё в тот день. Он стоял и смотрел на неё. Хотелось бы обнять и рассказать правду. В груди давило, рёбра будто кто-то сжимал, и они могли с треском сломаться.       Если бы она знала. Мысль пришла сама. Если бы она знала, где он сегодня был, что делал, чьи деньги в кармане, она бы так не спала. Она бы смотрела на него так же, как тот мужик в мастерской, с ужасом в глазах. Чуе казалось, что она не примет его и будет смотреть как на чужого.        Он закрыл дверь.       В своей комнате свет включать не стал. Стянул кофту, бросил куда-то, рухнул на кровать лицом в подушку. Пружины заскрипели. Рыжий лежал и смотрел в стену. Там на обоях пятно от чая, оно было там давно. Как-то зимой он почувствовал невыносимую злость и со всей силы кинул кружку в стену. Чуя так и не понял, почему это случилось так внезапно. А пятно так и осталось.        Мысли в голове редкие и тяжёлые. Завтра вставать. Опять работа. Опять этот противный голос. Юки получила лекарства. Это главное. А если завтра опять провал? Если он опять забудет, что делал? Почему это вообще происходит.        Чуя и раньше замечал. Странные, неуместные вспышки агрессии. Частая боль в голове. Забывчивость. Это всё работа. Или нет?        Он отрубил эту мысль. Нельзя про это думать. Если начать, можно слететь окончательно. А слетать некуда, он уже там.       Боль в висках вернулась. Сначала тихо, пульсом, потом сильнее, будто кто-то давил и пытался просунуть пальцы прямо в мозг. Чуя зажмурился, тёр глаза, давил, чтобы отпустило, но это не помогало.       Тело ломило, каждая мышца гудела, кости ныли. Он повернулся на бок, подтянул колени к животу. В комнате холодно, батареи еле греют, но встать за одеялом сил не было.       Глаза закрылись сами. Темнота пришла не сразу, сначала красные пятна поплыли под веками, потом всё схлопнулось. Провал без снов и мыслей. Просто чёрная яма, в которую он упал и перестал быть собой. Просто тело на кровати, которое дышит и ждёт утра.       Утра, когда всё начнётся сначала.       ***        Утро начинается с того, что телефон на тумбе вибрирует. Звонок.        В комнате серый утренний свет. В воздухе летает пыль. Рука сама тянется к телефону и отвечает без задней мысли. Он уже знает, кто там.        Глаза разлепились с трудом, веки будто свинцом налили. Экран горел в лицо, цифры плыли, но имя он увидел сразу. Не имя даже, а просто номер. Этот номер он теперь запомнит, даже если захочет забыть.        — Слушаю, — голос свой он не узнал. Хриплый, сломанный, будто не спал, а мешки с рыбой всю ночь разгружал.        — Доброе утро, Накахара. — В трубке этот голос звучал ещё противнее, чем вживую. Свежий, будто тот уже час на ногах, кофе пьёт и улыбается своей поганой улыбкой. — Надеюсь, я тебя не разбудил? Впрочем, это не важно, потому что пора вставать.        — Разбудил, — Чуя сел на кровати, потёр лицо ладонью. В голове гудело, боль пульсировала где-то в затылке, но он старался не обращать внимания. — Чего надо?        — Как грубо. А я, между прочим, с хорошими новостями, — в голосе была слышна улыбка. Пауза. Слышно, как тот зажигает сигарету или мешает ложкой в чашке, хер его разберёт. — Работа есть. Прямо сейчас.        — Я не завтракал ещё.       — А кто тебе сказал, что это повод откладывать дела? Мне плевать, когда ты завтракаешь и когда просыпаешься. — В голосе улыбка, он её физически чувствовал. — Район портовый, улица Накамура, дом семь. Мастерская по ремонту обуви, хозяина зовут Кобаяси. Старик, лет шестьдесят, живёт там же, при мастерской. Жена умерла, детей нет, дорожит этим местом больше жизни.       Чуя молчал, пытаясь запомнить. В голове всё плыло.       — Задача простая, — продолжил Дазай. — Бумаги на выселение он уже видел, но подписывать отказывается. Говорит, лучше сдохнет. Надо объяснить, что сдохнуть можно и пораньше, если не сотрудничать.        — Убивать?        — Боже упаси. — Дазай театрально вздохнул. — Ты какой-то кровожадный, Накахара. Уже второй раз думаешь, что я прошу убить. Просто покажи, что смерть, это не самая страшная штука в мире. Есть вещи похуже. Например, остаться без рук, которыми ты всю жизнь работал. Или без ног, чтобы до сортира доползти. Думаю, старику таких объяснений хватит.        Чуя сжал челюсть. В висках стучало сильнее.        — Деньги те же, что и вчера. Половина сразу, половина — после подписи. Всё честно. — Дазай сделал паузу, будто ждал реакции. — Или у тебя другие планы на сегодня?        — Нет, — Чуя выдавил это слово, и оно упало в трубку, как камень в воду. — Буду.        — Вот и славно. Адрес скину сообщением. И, Накахара… — Голос стал тише, почти ласковым, и от этого становилось ещё хуже. — Сегодня постарайся без свидетелей. Старик может орать, соседи у него есть. Сделай так, чтобы никто не услышал. Ты же умеешь? Или самое время научиться.        Чуя не ответил.        — Я в тебя верю, буду ждать на месте, — добавил Дазай безразлично и сбросил трубку.        В комнате снова стало тихо. Только гудки в ухе и боль в голове.       Чуя отнял телефон от уха, посмотрел на экран. Через секунду пришло сообщение, в нём был адрес, имя, время. Сухо, по делу, будто заказ в доставке.       Он отбросил телефон на кровать и уставился в стену.       Старик. Шестьдесят лет. Без жены, без детей. Только мастерская.       Чуя провёл ладонью по лицу, с силой, будто пытался стереть что-то. Надо было вставать.       Он тихо выбрался из комнаты. На кухне уже слышались разговоры и звуки завтрака. Сегодня он туда не пойдёт. Рыжий тихо зашёл в ванну и наспех принял душ. Он не смотрел в зеркало, лучше не видеть, что там. Накинул первые попавшиеся джинсы и кофту. Чуть задержался у поворота на кухню. Нет. Не сейчас.       Чуя обулся и вышел на улицу, ища в телефоне адрес. Ещё один херовый день.       На удивление, на улице было спокойно и умиротворяюще, даже светило солнце. Пахло свежестью и дорожной пылью.       Чуя шёл по улице Накамура, и каждый шаг отдавался глухой болью в затылке. Район был мёртвым, старые двухэтажные дома с облупившейся краской, редкие прохожие, которые даже не смотрели в его сторону. Он прошёл мимо пустого магазина с разбитой витриной, мимо брошенной детской коляски, в которой кто-то оставил пакет с мусором. Улица казалась вымершей, и это было даже хорошо. Меньше свидетелей. Меньше проблем.       Чуя свернул за угол и сразу увидел её. Чёрная машина стояла у тротуара, из выхлопной трубы стелился лёгкий дым. Он узнал этот силуэт, эту тонировку, этот номер, он уже начал запоминать его, хотя и не хотел. Рыжий замедлил шаг, но не остановился. Подошёл к водительской двери и встал, не прикасаясь к машине. Окно опустилось с тихим шумом.        Дазай сидел внутри, откинувшись на спинку сиденья. В руках у него была почти догоревшая сигарета. Он поднял на Чую глаза — его взгляд был таким же пустым, как и вчера. Ни интереса, ни ожидания.       — Ты вовремя, — сказал он. — Я уж думал, ты решишь не приходить.       Чуя промолчал. Он стоял не двигаясь, чувствуя, как утренний холод пробирает через кофту. Дазай докурил, бросил окурок в пепельницу и потянулся к бардачку. Достал оттуда тонкую папку из плотной бумаги и конверт.       — Держи, — сказал он, протягивая их в окно. — Адрес внутри. Имя. Что надо сделать, я уже объяснил.        Чуя взял папку. Она была почти невесомой, но в руке ощущалась холодной. Он не стал открывать, просто сунул под мышку.        — Деньги там же, — продолжил Дазай. — Половина, как и договаривались. Остальное получишь, когда принесёшь подпись или подтверждение.       Он кивнул на конверт. Чуя взял и его, заглянул внутрь. Там были купюры, сложенные ровной стопкой. Он не стал считать, так как не было смысла.        — Всё понял? — спросил Дазай. Его голос звучал ровно, без давления.        — Да, — ответил Чуя. Он хотел сказать что-то ещё, но слова не находились. Он просто стоял, сжимая папку в одной руке, конверт в другой, и смотрел на Дазая. На его идеально завязанный галстук, на чисто выбритое лицо, на безразличие в глазах. Этот человек жил в другом мире. И Чуя ненавидел его за это.        Дазай выдержал паузу, потом слегка усмехнулся.       — Не смотри на меня так, Накахара. Я просто даю тебе работу. Ты же сам хотел, разве нет?       Чуя сжал челюсть. Он хотел сказать что-то злое, но внутри была только усталость. Да, он хотел. Но если бы Дазай не появился, ему бы и не пришлось. Хотя если бы он не появился, у него сейчас бы совсем не было денег.       — Я понял, — повторил он и развернулся, чтобы уйти.       — Накахара, — окликнул его Дазай. Чуя остановился, но не обернулся.        — Не забудь, — сказал Дазай. — Вторая половина зависит от того, как ты всё сделаешь. Пожалуйста, не подведи меня.       Слова были сказаны легко, почти шутливо, но в них звучал приказ. Чуя сжал папку сильнее, так что бумага захрустела. Он сделал шаг, потом ещё один. Не оглядываясь. За спиной тихо закрылось окно.       Чуя остановился у ближайшей стены, открыл папку и пробежал глазами по тексту. Адрес, имя, короткая инструкция. Всё просто, как и в прошлый раз. Только теперь он чувствовал внутри не злость. Что-то другое. Он не мог понять, что именно, и это пугало его больше, чем любой приказ. Он спрятал папку и конверт в карман куртки и пошёл по указанному адресу.       Он нашёл дом семь. Маленькое двухэтажное здание, почти вросшее в землю. На первом этаже была мастерская по ремонту обуви. Вывеска старая, с выцветшими буквами, но стекло чистое, а ручка двери блестела, будто её только что протирали. Чуя остановился напротив. Сквозь стекло он видел силуэт старика. Тот сидел за станком, склонившись над ботинком. Двигался медленно, аккуратно, будто занимался чем-то важным. Возможно, для него это и было важным.       Чуя постоял несколько секунд. В голове была пустота. Только гул, тот самый, который начинался где-то глубоко в висках и расползался по всему черепу. Он сжал челюсть, заставляя себя сосредоточиться. Просто работа. Ещё одна работа. Он толкнул дверь.       Колокольчик звякнул резко и пронзительно. Старик поднял голову. Ему было около шестидесяти, может, чуть больше. Лицо изрезано глубокими морщинами, седая щетина, глаза светлые, выцветшие, но внимательные. Он не выглядел напуганным, скорее уставшим, как будто знал, что это случится. Его руки были в старых кожаных перчатках, испачканных в обувном креме и чёрной пыли. Он положил ботинок на станок, снял очки и посмотрел на Чую без страха.        — Ты от них? — спросил он. Голос был хриплым, но спокойным.        Чуя не ответил. Он просто достал из кармана сложенные бумаги и положил их на прилавок, прямо перед стариком. Документ был тонким, почти невесомым, но в руке казался тяжелее свинца. Чуя подвинул его к старику.       — Подпишите, — сказал он. Голос прозвучал глухо, без эмоций.       Старик посмотрел на бумаги, потом снова на Чую. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Он медленно снял перчатки, положил их на станок. Потом встал, медленно, хрустнуло несколько суставов. Он был ниже Чуи, но держался прямо, с достоинством, которое не купишь за деньги.        — А если нет? — спросил он. Без вызова, просто уточняя.        — Не советую, — ответил Чуя. Он старался говорить ровно, но в голосе пробивалась хрипотца. В висках пульсировало, и с каждым ударом боль становилась острее. Он сжал кулаки, пряча дрожь.        Старик посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно обошёл прилавок и остановился в двух шагах. Он не боялся. В его глазах не было страха, только усталость и какая-то странная жалость.       — Я здесь тридцать лет работаю, — сказал он. — Тридцать лет. Жена в этой мастерской умерла. Прямо за этим станком. Я похоронил её и дальше работал. Потому что это всё, что у меня есть. Ты думаешь, я испугаюсь какого-то мальчика, который пришёл по чужому приказу?       Чуя почувствовал, как внутри закипает раздражение. Не на старика. На себя. За то, что он стоял здесь, слушал это и не мог ничего сделать. Он должен был просто заставить его подписать. Ломать пальцы, если надо. Угрожать. Делать то, за что ему платили. Но слова старика впивались в него, как занозы.        — Подпишите, — повторил он, но голос дрогнул.       Старик покачал головой.        — Не подпишу, — сказал он спокойно. — Можешь бить. Можешь ломать. Я уже старый, мне терять нечего. А ты посмотри на себя. Ты вообще знаешь, кем становишься?       Чуя почувствовал, как в груди что-то сжимается. Боль в голове стала невыносимой. Она пульсировала за глазами, отдавалась в зубах, в шее, в каждом позвонке. Он шагнул вперёд, схватил старика за воротник и прижал к стене. Не сильно, но достаточно, чтобы тот не мог вырваться. Он смотрел в его глаза и не мог выдавить из себя ни слова.       — Я сказал — подпиши, — прохрипел он, но голос сорвался на шёпот.       Старик смотрел на него. Без страха. Без злости. Только жалость. Та самая жалость, которую Чуя ненавидел.        — Ты злой, мальчик, — тихо сказал он. — Но не жестокий. И это твоя проблема. Ты делаешь это не потому, что хочешь. Ты делаешь это потому, что кто-то тебя заставил. И это будет тебя убивать каждый день, пока ты не сломаешься.        Чуя хотел ударить. Прямо в лицо, чтобы тот замолчал, чтобы перестал видеть его насквозь. Кулак сжался, мышцы напряглись, он почти занёс руку. Но в последний момент что-то остановило его. Не страх. Не жалость. Просто пустота. Он не мог ударить старика, который смотрел на него как на собственного внука. Это раздражало. Бесило. Но он не мог.        Он разжал пальцы, отпустил воротник и отступил на шаг. Старик поправил одежду, кивнул на бумаги.       — Оставь, — сказал он. — Я подумаю.       Чуя смотрел на него, и внутри всё кипело от бессилия. Он знал, что «подумаю», это ничего не значит. Он должен был сделать это сейчас. Должен был. Но он просто стоял, сжимая кулаки, и не мог заставить себя сделать ещё один шаг.       — Завтра я приду снова, — сказал он. Голос звучал глухо, будто издалека. — И если вы не подпишете, я сделаю так, что вам нечего будет терять. И от вашей мастерской останутся только пылинки.        Он развернулся и вышел, не оглядываясь.        Колокольчик снова звякнул, и дверь захлопнулась за ним. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Чуя прислонился к стене, закрыл глаза. Голова раскалывалась. В ушах звенело так громко, что он почти не слышал собственного дыхания. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в руках, но пальцы не слушались, ноги подкашивались. Он простоял так несколько минут, пока боль не отступила хотя бы немного. Потом открыл глаза и увидел машину Дазая на углу улицы. Он так и не уехал.        Он пошёл к ней. Шаги были       тяжёлыми, будто он тащил на себе мешки с песком. Когда он открыл дверь и сел на пассажирское сиденье, Дазай даже не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, и в его руках снова была сигарета.        — Живой? — спросил он безразлично.       Чуя выдохнул, прикрыл глаза на секунду.       — Ушёл. Сказал, что подумает.       — Значит, не подпишет, — отозвался Дазай. — Ты должен был сделать это сегодня. Я жду результатов, а не обещаний.        — Я приду завтра, — сказал Чуя. Голос был глухим, почти безразличным.       — Завтра будет поздно, — Дазай сделал затяжку и выпустил дым в открытое окно. — Ты не понял? Ему нужно показать, что ты серьёзен. Ломать пальцы. Или ноги. Это всегда работает. Особенно с такими стариками, они цепляются за свою работу, потому что больше у них ничего нет. Если ты не заставишь его бояться, он будет тянуть время. И тогда я найду кого-то, кто умеет делать грязную работу.       Чуя молчал. Он смотрел в окно, на серые дома, на грязную дорогу, на редких прохожих, которые даже не поднимали головы. Голова болела так, что хотелось удариться затылком о стекло. Он сжал челюсть, стараясь не показывать слабости.        Дазай повернулся к нему. Посмотрел на его профиль, на тени под глазами, на сжатые до белизны костяшки. В его взгляде мелькнуло любопытство, которое он не собирался скрывать.       — Ты в порядке? — спросил он. Тон был нейтральным, почти скучающим.        — Нет, — честно ответил Чуя. — Голова болит.        — Пей обезболивающее, — сказал Дазай безразлично. — Не могу же я везде тебя с собой таскать и лечить твою мигрень.        — Нет денег, — коротко ответил Чуя.        Дазай усмехнулся, достал из бардачка пачку купюр — заметно больше, чем обычно — и протянул ему.        — На лекарства. И на то, чтобы привести себя в порядок. Ты выглядишь как бомж, который проиграл драку. Завтра у тебя будет ещё один адрес. И ты сделаешь всё как надо.       — Но я ведь не выполнил задание? — он взглянул на шатена то ли раздражённо, то ли с непониманием.        Дазай закатил глаза и просто сунул ему эти деньги. Чуя взял их, они были тёплыми и чужими, чужими настолько, что хотелось выбросить их в окно. Но он сунул их в карман, не глядя. Не потому что хотел, а потому что выбора не было.        — Я тебя подвезу, — сказал Дазай, выкидывая окурок в окно и закрывая стекло. — Куда ехать?       Чуя назвал адрес своего дома. Дазай кивнул, нажал на газ, и машина плавно тронулась. Они ехали молча. Чуя смотрел на мелькающие за окном улицы и пытался не думать о том, что старик был прав. Он не был жестоким. Он был просто злым. Злым на себя, на эту жизнь, на того, кто сидел рядом и смотрел на него как на инструмент.        Дазаймолчал всю дорогу. Он просто вёл машину, иногда поглядывая на дорогу, иногда на зеркало заднего вида. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он не пытался заговорить, не пытался выведать что-то. Ему было просто неинтересно. Чуя для него был всего лишь исполнителем, который сегодня не справился. И это почему-то было даже хуже, чем если бы он оскорблял его или угрожал.        Когда машина остановилась у дома Чуи, тот не вышел сразу. Он сидел, глядя на дверь подъезда, и не мог заставить себя сделать последний шаг.        — Я сделаю это завтра, — сказал он тихо. — Всё сделаю.        — Посмотрим, — ответил Дазай. Он смотрел на дорогу, не глядя на Чую, но в голосе скользнула лёгкая усмешка. — Накахара… Ты не разочаруй меня.       Чуя открыл дверь и вышел. Машина уехала сразу, едва захлопнулась дверца. Он постоял на тротуаре, поднимая взгляд на окна своей квартиры. В одном из них горел свет. Коё, наверное, уже ждала его ужинать.       Но теперь, когда у него будут деньги, они смогут жить лучше. И Чуя сделает всё для этого. И купит наконец-то обезболивающее. Но потом.       Он вошёл в подъезд, и темнота снова проглотила его.