Десять садов Геньи Шинадзугавы

Мгновение — пять лет назад — жизнь Геньи Шинадзугавы рассыпается осколками. Десять-пятнадцать — возраст ненависти, душной, неподъёмной, выжигающей изнутри. Она следует тенью — после смерти семьи от рук матери-демона, после отречения брата, после каждого презрительного взгляда в тренировочном лагере. Ненависть — внутри. Тлеющие угли под рёбрами, раздуваемые каждым новым разочарованием, каждым новым «не получилось». Воспоминания жгут ночами: перекошенное яростью лицо Санеми, его слова — ты больше не мой брат — раскалённое клеймо в памяти, пульсирующее болью с каждым лихорадочным пробуждением. В убогой комнатушке на краю лагеря — бессонницей. Кулаки стиснуты, ногти впиваются в ладони до крови. Ритуал очищения — физическая боль на краткий миг заглушает ту, что терзает изнутри, выкручивает внутренности, выедает душу кислотой. Корпус истребителей — не утешение. Здесь — меч и Дыхание, традиции и кодексы, а Генья с его особенностями — чужак, изгой, бракованный материал. Мастера смотрят обречённо, новобранцы — с насмешкой, старшие охотники — с недоумением. Почему он до сих пор здесь? — шёпот преследует его повсюду. Кажется, даже стены шипят эти слова за его спиной. Слышит в шелесте листвы, в звоне тренировочных мечей, в треске факелов, даже в мигании далёких звёзд, насмехающихся с недостижимой высоты. Действительно, почему? Меня же могут вышвырнуть в любой момент или отправить в тыл. Почему бездействуют, если я настолько бездарен? Когда другие — вместе, историями, мечтами — Генья отгораживается. Находит одиночество даже в переполненной комнате, становится тенью, невидимой и ненужной. Никто и не рвётся сидеть рядом с «этим угрюмым неумехой, неспособным к Дыханию». Утро. Тренировка превращается в пытку. Под надзором сурового мастера новички отрабатывают базовую стойку Водяного дыхания. Генья — снова и снова — но тело предаёт, не принимает правильную позицию. Меч в руках — чужой, неудобный кусок железа. Солнце — безжалостно. Пот — градом, заливает глаза, струится по вискам, шее, пропитывает насквозь промокшую форму. Движения — борьбой, вдохи — огнём в лёгких. Но Генья упрямо повторяет, игнорируя боль в мышцах и стёртых до крови ладонях. — Шинадзугава, — голос мастера бесцветен, — ты опять выпрямляешь локоть. Сколько можно повторять? Смотри, как делает Азуми. Рядом — девушка с золотистыми волосами в аккуратном пучке, равнодушной улыбкой на розовых губах, безупречно воспроизводит стойку. Движения — текучи, естественны, словно сама вода танцует в её теле. Взгляд Азуми безразличен ко всему, но тело — невероятной грацией. Она — всё, чем Генья никогда не станет. Смешки — вокруг. Кто-то позади шепчет достаточно громко: «Позорно уступать девчонке». Мастер требует тишины, но смешки — волнами, перекатываются от ученика к ученику. Щёки и уши Геньи — жаром унижения, но лицо — безразличной маской. Годы научили прятать боль, делать её невидимой для других. Пальцы сжимают рукоять деревянной катаны сильнее, зубы стиснуты до боли в челюстях, снова — исходная позиция. Каждый насмешливый взгляд, каждый шёпот, каждое покачивание головой мастера — в чёрную, тяжёлую решимость. Доказать, что достоин стоять здесь, даже если придётся создать собственный путь. Глубже ненависти и отчуждения — сердце, жаждущее не признания, а возмездия. Мести демонам, разрушившим семью. Ради этого — готов вытерпеть любые насмешки, любую боль, любое унижение. Даже если весь мир — против. *** Снова — неудача. Мастер меча — седовласый ветеран с обожжённой щекой — смотрит на Генью с обречённостью. Вздыхает — качает головой — уходит к другим ученикам, не тратя времени на бесперспективного новичка. Генья — стоит, сжимает рукоять меча до белизны в костяшках. Внутри — ярость: на себя, на мастера, на этот мир, не желающий принимать его таким. Горечь жжёт горло, глаза — щиплет, но не позволит ещё большего унижения — показать слёзы. Уходит — в укромное место. Где никого. На тайную площадку с мишенями, установленными для собственных тренировок. Шаги — сначала неуверенные, твердеют по мере удаления от насмешливых взглядов. Сердце — о рёбра, загнанной птицей, но Генья — глубоким вдохом, выдохом, превращает внутренний огонь в союзника, а не врага. Под раскидистыми клёнами — оглядывается. Никого. Резким движением — отбрасывает ненавистный учебный меч. Тот падает — глухо, в шуршащий ковёр опавших листьев. Генья — к кленовым корням. Пальцы — лихорадочно нащупывают тайник, сшитый своими руками чехол, скрывающий истинное оружие. Ружьё — в ладони. Привычное, верное, родное. Полированная рукоять, отшлифованная бесчисленными тренировками, идеально заполняет его большие руки. Напряжение стекает с плеч, дыхание выравнивается — с этим оружием он не изгой, а воин. Неугодное. Нарушающее вековые традиции Корпуса. Табу среди истребителей, для которых клинок Ничирин — всё. Но когда Генья сжимает ружьё в руках — остальное теряет значение. Его путь, его способ убивать демонов, его особое «дыхание». Одним плавным, отточенным движением — достаёт первую пулю. Свет сквозь листву играет на металлической поверхности. Каждая такая — бессонные ночи, ожоги на пальцах, риск быть раскрытым. Заряжает единым слитным движением — без лишнего, без промедления. Вытягивает руку, ощущая знакомую тяжесть, прищуривает левый глаз, фиксирует мишень вдали. Палец — на спусковой крючок, легко, уверенно. Вдох. Задержка. Концентрация. БАБАХ! Выстрел — взрывает тишину. Ударная волна — от руки через всё тело, но Генья гасит отдачу, перераспределяя вес. Взгляд — обострённый, видит, как пуля прошивает центр мишени, оставляя дымящуюся воронку. Не теряя мгновения — перезаряжается. Пальцы — размытым пятном. Новые пули — на место, ружьё — снова вскидывается, целясь в следующую мишень. Второй выстрел — мощнее. Мишень — не просто пробоина: верхняя часть разлетается щепками, когда пуля высвобождает разрушительную силу. Генья — не слышит. Мир — сужается до тоннеля: он, оружие, цели. Третья перезарядка — быстрее, точнее. Руки — своей жизнью, следуя ритуалу, впечатанному в мышечную память. Пули - на место, вскинуть - прицел. Выстрел. Мишень — вдребезги. Перезаряжает, целится, выдыхает, нажимает на спусковой крючок — в медитацию, боевой транс, где каждое движение — истинная сущность Геньи. В эти мгновения — не изгой, не позор семьи Шинадзугава — сила, которую нельзя измерить традиционными мерками Корпуса. Не замечает ничего вокруг, окутанный запахом пороха, как саваном. Четвёртый выстрел. Пятый. Шестой. Каждый — мощнее предыдущего, каждый — доказательство силы, недоступной тем, кто смеётся, презирает или, хуже всего, жалеет. — Интересная техника. Низкий женский голос — так неожиданно, что вздрагивает всем телом, едва не роняя ружьё. Резко оборачивается — готовый защищаться, огрызаться, спорить — отстоять право использовать оружие, которое подходит. Слова — застревают в горле. Харата Тенко, Столп Десяти Садов — каменной башней: на голову с лишним выше, с плечами, слишком широкими для женщины, руками, способными, по слухам, крошить камни. Седые волосы — в толстую косу, немного смягчающую резкость лица, слишком суровые черты для двадцатилетней. Шрам через левую бровь — и взгляд пронзительней. Но сильнее всего притягивает серое хаори с зелёным лиственным узором по краю — символ положения одного из десяти Столпов, элитных воинов Корпуса. Во рту — пересыхает. Столпы никогда не снисходят до общения с новичками, тем более такими, как он. И Харата застала его с неугодным Корпусу оружием. Теперь — точно выгонят. Так до нелепого просто, что внутри — разливается болью. — Я… это не… — начинает, лихорадочно соображая, как оправдаться, забыв даже о приветствии. Харата — прерывает, кивком на ружьё: — Продолжай. Я хочу посмотреть. Голос — не угрожающий, а… заинтересованный? Генья — растерянно моргает, не веря ушам. Ждёт гнева, отвращения, насмешки — всего того, к чему привык. Но в глазах Хараты, тёмных как обсидиан — спокойное любопытство. Позади — толпятся взвинченный мастер меча и запыхавшиеся мечники, прибежавшие на выстрелы. Никто не смеет шагнуть ближе — Столп своей фигурой отделяет их от Геньи, словно стеной. — Вы… не собираетесь наказать меня? — выдавливает, всё ещё ожидая подвоха. Уголок губ — чуть приподнимается, не улыбка, намёк. — За что? За поиск собственного пути? — шаг ближе. — Покажи мне, как стреляешь. Хочу увидеть полную последовательность действий. Не верит происходящему. Столп Десяти Садов, легендарная воительница, чьё имя произносят с благоговейным страхом, просит показать запретную технику? Ловушка? Но что-то в её взгляде — прямом, твёрдом, без привычной враждебности — заставляет подчиниться. Мазнув затуманенным взглядом по зрителям, поворачивается к мишеням, глубоким вдохом успокаивая колотящееся сердце, и начинает. Каждое движение — отточено до автоматизма, плод бесконечных тайных тренировок. Зарядить, прицелиться, выстрелить. Перекат в сторону, молниеносная перезарядка, новый выстрел с другой позиции. Уход от воображаемой атаки, прыжок, выстрел в прыжке. Приземление, разворот, перезарядка вслепую, только пальцами чувствуя каждую деталь ружья. Пять выстрелов — пять точных попаданий в центр мишеней, разбросанных на разном расстоянии и высоте. Заканчивает — поворачивается к Харате. Она — неподвижно, с тем же внимательным выражением. Генья — напрягается всем телом, на миг забывая дышать, готовый защищать свой выбор до последнего. Увидели. Терять — нечего. Столп Десяти Садов — медленно кивает. — Хорошая реакция. Точность впечатляет. Но слишком зажат в плечах, замедляет перезарядку, — оценка профессиональна, без тени презрения. — И когда уходишь от атаки, сильно топаешь — выдаёшь свои позицию и направление. Демоны с легкостью поймут, куда ты бежишь. Генья — распахнутыми глазами. Не осуждает, а даёт конкретные советы? Как будто его техника… признана? Признана — ею? — Почему вы… — запинается, не зная, как сформулировать, не показаться грубым. Харата — понимает без слов. — Потому что вижу потенциал там, где другие видят лишь отклонение от традиций, — просто, без пафоса, хотя слова предполагают иное. — В бою с демонами важен результат, а не способ его достижения. Твоя техника необычна, но эффективна. Тепло — в груди, словно у домашнего очага. Впервые за долгое время кто-то оценивает не по стандартам, которым не соответствует, а по отличиям — всему тому, что до сих пор считает недостатком. Считал. — Приходи завтра на рассвете к восточной скале, — произносит Харата, разворачиваясь. — Я буду ждать. Не ждёт ответа — уходит твёрдым шагом, оставив Генью с ружьём в руках и оцепенением на лице. Ещё не понимает, насколько эта встреча изменит жизнь. Знает только — впервые за очень долгое время кто-то посмотрел на него и увидел не бесполезного неумеху, а возможность. И этого достаточно, чтобы следующим утром, ещё до рассвета, направиться к восточной скале, где ждёт сама Харата Тенко.