Скованная страсть

            Возвращение в Москву было подобно въезду в завоеванный, но все еще враждебный город. Самолет приземлился под хмурым, низким небом, и сразу же по выходу на трап их встретил не просто водитель, а целая делегация из двух суровых мужчин в темных костюмах — личная охрана Альберта Лукина. Молча, с каменными лицами, они проводили женщин до черного внедорожника с тонированными стеклами. Лаура шла, высоко подняв голову, ее пальцы сжали портфель так, что костяшки побелели. Маша, чувствуя на себе тяжелые, недоброжелательные взгляды, старалась дышать ровно.       Машина повезла их не в офис и не в пентхаус Лауры, а на загородную дачу семьи Лукиных — массивный, мрачный особняк в неоклассическом стиле, спрятанный в глубине заповедного леса. Этого и следовало ожидать. Альберт Лукин не стал бы вести войну на публике. Все решится здесь, за закрытыми дверями.       Их провели в библиотеку — помещение, пахнущее старым деревом, дорогой кожей переплетов и сигаретным дымом. Альберт Лукин стоял у камина, спиной к ним, словно герой мелодрамы. Но когда он обернулся, в его глазах не было театральности — только холодная, расчетливая ярость. — Ну вот, блудная дочь вернулась, — произнес он, и его голос гулко отозвался в тишине. — И привела с собой… причину своего бесчестья. Маша сглотнула, но выпрямила спину. Лаура шагнула вперед, заслоняя ее собой. — Прекрати, отец. Говори, что ты хочешь. — Я хочу вернуть все как было! — его голос грохнул, заставив вздрогнуть хрустальную люстру. — Я хочу, чтобы ты образумилась! Эта… особа, — он ядовито кивнул в сторону Маши, — будет уничтожена. Ее репутация, ее карьера — все, что у нее есть. А ты вернешься к своим обязанностям. И забудешь эту… прихоть. — Это не прихоть, — тихо, но четко сказала Лаура. Ее руки сжались в кулаки. — И ты не тронешь ее. Альберт медленно подошел к столу и взял толстую папку. — Не трону? Милая моя, ты наивна. Вся ее жизнь — здесь. Все ее ошибки, все ее связи, все ее… грешки. Одна телефонная звонок — и ее отец, скромный университетский профессор, лишится своей кафедры. Вторая — и ее мать, работающая в муниципальной библиотеке, останется без работы. Третья… Думаешь, я не знаю, как давить на людей? Я строил империю на костях более сильных, чем ты.       Маша почувствовала, как кровь стынет в жилах. Он знал. Он знал все. И он был готов уничтожить не только ее, но и ее семью — ни в чем не повинных людей. Лаура побледнела. Она понимала, что отец не блефует. — Это низко. Даже для тебя. — Это бизнес, дорогая. И семья. Ты забыла, что значит быть Лукиной. Я напомню тебе.       Вдруг дверь в библиотеку распахнулась. На пороге стояла Ирина Лукина. Она была бледна, но ее тонкие губы были плотно сжаты. — Альберт, достаточно, — сказала она, и ее тихий голос прозвучал неожиданно твердо. — Я не позволю тебе уничтожать нашу дочь. Все замерли в изумлении. Ирина всегда оставалась в тени, молчаливая, покорная декорация к величию мужа. Альберт обернулся к ней, его лицо исказилось от гнева. — Ты? Ты будешь мне указывать? Иди вязать свои салфетки, Ирина! — Нет, — она вошла в комнату, ее шелковое платье зашуршало. — Я молчала тридцать лет. Пока ты строил свою империю. Пока ты ломал наших дочерей, пытаясь вылепить из них свое подобие. Лаура стала железной, безэмоциональной машиной. Кира убежала в бунт и эпатаж. И все ради чего? Ради твоего ego? Довольно. Я вижу, что Лаура наконец-то ожила. Нашла то, что заставляет ее чувствовать. И я не позволю тебе отнять это у нее. Это был бунт. Тихий, но бесповоротный. Альберт смотрел на жену, словно видя ее впервые. В его глазах мелькнуло нечто похожее на страх — страх перед тем, что рушится фундамент, на котором держалась вся его жизнь.       Лаура смотрела на мать с немым изумлением. Маша видела, как в ее глазах появляется что-то новое — не просто надежда, а понимание. Понимание того, что она не одна. — Мама… — прошептала Лаура.       Ирина подошла к ней и взяла ее руку, а затем неожиданно протянула другую руку Маше. Ее пальцы были холодными, но твердыми. — Добро пожаловать в семью, дорогая. Это, конечно, сумасшедший дом. Но это наш дом.       Альберт Лукин молча смотрел на них — на жену, на дочь и на ту, которую он считал чужой. Он видел в их глазах непоколебимую решимость. Его власть, всегда казавшаяся абсолютной, дала трещину. Он мог сломать их извне, но изнутри — уже нет. — Убирайтесь, — хрипло сказал он, поворачиваясь спиной к камину. — Делайте что хотите. Но помните — один неверный шаг. Один скандал. И я не пощажу никого.       Это было не благословение. Это было перемирие. Хрупкое и зыбкое. Лаура, Ирина и Маша вышли из библиотеки, из особняка, вдохнув полной грудью холодный воздух свободы. Машина ждала их. — Спасибо, мама, — сказала Лаура, и ее голос дрогнул. — Я не знала… — Я твоя мать, детка, — Ирина мягко улыбнулась и поправила прядь волос Лауре. — Я всегда на твоей стороне. Даже если молчала слишком долго. А теперь поезжайте. И будьте счастливы. Хотя бы назло ему.       Она уехала на другой машине, оставив их одних. Вернувшись в пентхаус Лауры, они молча смотрели на ночную Москву за окном. Прошлое рухнуло. Будущее было пугающим и неизвестным. Но они были вместе. Лаура обняла Машу сзади, прижавшись к ней всем телом. — Я так тебя боюсь, — неожиданно призналась она, ее губы коснулись Машиного уха. — Меня? — удивилась Маша. — Тебя. Твоей силы. Твоей способности менять все вокруг. Меня. Я всегда все контролировала. А ты ворвалась в мою жизнь и перевернула все с ног на голову. И я… я не знаю, кто я теперь. Без своего контроля. Без своей брони. Маша повернулась к ней и посмотрела в ее голубые глаза, в которых теперь плескалась не привычная уверенность, а уязвимость и страх. — Ты — Лаура Лукина. Сильная, блестящая, прекрасная. И теперь еще — живая. И любимая.       Она поцеловала ее. Медленно, нежно, с всей нежностью, на которую была способна. Это был поцелуй не страсти, а обещания. Обещания быть рядом, что бы ни случилось. Лаура ответила ей с той же нежностью, а потом отвела в спальню. Их любовь в эту ночь была иной — не борьбой за власть, не яростным столкновением, а медленным, глубоким исследованием друг друга. Они словно заново узнавали тела и души, сбрасывая с себя оковы прошлого. Лаура была удивительно нежна и внимательна, ее прикосновения говорили больше слов — о доверии, о благодарности, о рождающейся любви.

***

            Утром они проснулись вперемешку. Первый луч солнца пробился сквозь шторы и упал на их сплетенные тела. Лаура лежала, положив голову на грудь Маши, и ее лицо, расслабленное во сне, казалось таким молодым и беззащитным. Маша осторожно коснулась ее волос. — Что будем делать? — тихо спросила она. Лаура открыла глаза. В них уже не было страха. Был знакомый огонь, но теперь он горел ровно и уверенно. — Мы будем работать. Мы представим нашу коллекцию «Скованная страсть». Мы завоюем этот мир. Не вопреки ему, — она кивнула в сторону окна, за которым был город и ее отец, — а вместе. Или без него. У меня есть ты. И у меня есть мама. И… — она потянулась за телефоном и набрала номер. — И сестра, которая обожает скандалы. Кира, — сказала она в трубку, — приезжай. У нас есть работа. Мы основываем новый дом. Наш дом. Она положила трубку и посмотрела на Машу. — Готов к революции, моя муза? Маша улыбнулась, впервые за долгое время почувствовав себя не на краю пропасти, а на пороге чего-то грандиозного. — Готова. С тобой — на край света.       Их пальцы сплелись в крепком, нерушимом замке. Война была не окончена. Она только начиналась. Но теперь они шли в бой не в одиночку, а плечом к плечу. И это меняло все.