Скованная страсть

            Возвращение в отель после съемок было похоже на выход из напряженного, яркого спектакля обратно в суровую реальность. Воздух в номере, еще недавно наполненный творческим хаосом подготовки, теперь казался стерильным и зловеще тихим. Лаура молча разделась, ее движения были резкими, выдавленными. Она не смотрела на Машу, ее мысли были уже там, на завтрашней встрече. — Прими душ и ложись спать, — бросила она через плечо, направляясь в ванную. — Завтра тебе понадобятся все силы.       Маша послушно выполнила приказ, но заснуть не могла. Она лежала на огромной кровати, прислушиваясь к звукам воды, к тихим шагам Лауры, и думала о семье Лукиных. О тех людях, что создали эту женщину — красивую, блестящую, абсолютно непроницаемую и в то же время невероятно ранимую где-то в самых потаенных глубинах.

***

            Утром Лаура сама выбрала для нее одежду — строгое платье-футляр темно-синего цвета, почти черного, с высоким воротником и длиной до колен. Никаких украшений, кроме маленьких жемчужных серег. — Ты должна выглядеть скромно, интеллигентно и дорого. Никаких намеков на… вчерашнее, — ее голос был жестким. Она сама была одета в идеально скроенный костюм-тройку, делающий ее еще более недосягаемой.       Завтрак прошел в молчании. Лаура просматривала документы на планшете, ее брови были сдвинуты. Маша лишь перебирала кофе, чувствуя, как комок нервов сжимает ей горло.       Машина привезла их не в офисный центр, а на старинную виллу за городом. Высокие кованые ворота, кипарисовые аллеи, подавляющая аура старых денег и непререкаемой власти. Дворецкий, немой и невозмутимый, провел их через анфиладу комнат в кабинет, где их уже ждали.       За массивным письменным столом из красного дерева сидел человек лет семидесяти, но выглядевший на все пятьдесят. Альберт Лукин. Его седые волосы были идеально уложены, взгляд голубых глаз, таких же, как у Лауры, был острым, как скальпель, и таким же холодным. Он не встал, чтобы поприветствовать их.       Рядом, в кресле у камина, сидела его жена, Ирина. Хрупкая, утонченная женщина в шелках и кружевах, с лицом, сохранившим следы былой красоты, и глазами, в которых читалась вечная, привычная скука. Она вязала что-то ажурное, лишь мельком взглянув на вошедших.       И третья в комнате — Кира, уже знакомая Маше. Она сидела на подлокотнике кресла отца, выставив напоказ свои дерзкие рыжие волосы и кожаную куртку, явно чужеродную в этой атмосфере. Ее взгляд, встретившись с Машиным, выражал нечто среднее между предупреждением и сочувствием. — Ну вот и наша старшая дочь, — произнес Альберт Лукин. Его голос был низким, без эмоций. — Со своей… новой протеже. Мария Третьякова, верно? Искусствовед. Уволенная за профнепригодность и нанесение ущерба имуществу компании. И вновь нанятая по протекции младшей дочери. Интересная карьерная траектория. Каждое слово било по Маше, как плеть. Он знал. Он знал все. — Отец, — голос Лауры прозвучал жестко, но Маша, стоявшая рядом, почувствовала легчайшую дрожь в ее руке. — Мария Владимировна — ценный специалист. Ее знания… — Ее знания меня интересуют в последнюю очередь, — перебил он, наконец подняв на них глаза. Его взгляд скользнул по Маше, уничтожая, оценивая и отбрасывая за ненадобностью. — Меня интересует ее влияние на тебя. На репутацию компании. Слухи, Лаура. Грязные, непристойные слухи, которые ползут по всему Москве и долетели уже до Милана. Ты, которая всегда была эталоном холодности и расчета, вдруг завела себе… игрушку. И не где-нибудь, а у всех на виду. — Это неправда, — голос Лауры дрогнул. Словно девочка-подросток, пойманная на месте преступления. — О, правда, — вступила Кира, ее голос прозвучал нарочито громко. — И знаешь, что, папа? Мне нравится эта игрушка. Она умная. И явно делает нашу ледяную королеву человечнее. — Замолчи, Кира, — рыкнул отец, не глядя на нее. — Ты уже сделала достаточно, наняв ее обратно. Лаура, я не запрещаю тебе развлекаться. Но делай это незаметно. Не позорь имя Лукиных. Или ты забыла, что все это, — он широким жестом обвел кабинет, виллу, весь их мир, — держится на репутации? На доверии? Ирина Лукина наконец подняла глаза от вязания. — Альберт, дорогой, не будь так суров. Лаура всегда была примером для подражания. Наверное, она просто устала. Ей нужно… развлечение. — Она сказала это так, как будто речь шла о новой породе собак или о коллекции шляпок.       Маша стояла, чувствуя себя абсолютно пустым местом, вещью, о которой говорят в третьем лице. Ее унижали, ее обсуждали, ее будущее решалось без ее участия. И сквозь весь этот ужас она видела, как страдает Лаура. Как ее идеальный фасад дает трещины под тяжелым, унизительным взглядом отца. — Мария Владимировна, — Альберт Лукин обратился к ней напрямую, и Маша невольно выпрямилась под этим взглядом. — Что вы можете сказать в свое оправдание? Каковы ваши намерения? Или вы просто оппортунист, поймавший удачу за хвост?       Все взгляды устремились на нее. Лаура смотрела исподлобья, в ее глазах читалась мольба и предостережение одновременно. Кира — с вызовом. Ирина — с легким любопытством.       Маша сделала глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак. Ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал четко и ровно, без тени дрожи. — Господин Лукин, я не оправдываюсь. Моя работа говорит сама за себя. Что касается личных отношений между мной и Лаурой Альбертовной… — она сделала паузу, чувствуя, как замирает все вокруг, — это личное дело нас обеих. И я не намерена это обсуждать. Ни с кем.       В кабинете повисла гробовая тишина. Кирина бровь поползла вверх. Ирина прикрыла рот изящной рукой. Альберт Лукин медленно поднялся из-за стола. Он был высоким, как и Лаура, и его рост подавлял. — Личное дело? — он тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. — В этом доме, в этой семье, нет ничего «личного». Все — дело семьи. Все — наше общее достояние. И наши успехи, и наши… скелеты в шкафу. Он подошел к Лауре вплотную. — Ты разрешаешь своей… пассии… так со мной разговаривать? Где твой контроль, дочь? Лаура замерла. Маша видела, как в ее глазах идет борьба — между годами контроля, страхом перед отцом, и чем-то новым, тем, что появилось в ней только с Машей. — Отец, она… — начала было Лаура, но он ее перебил. — Довольно. Решение принято. Мария Третьякова уволена. Окончательно и бесповоротно. Ее карьере в мире моды и искусства пришел конец. Я позабочусь об этом. А ты, Лаура, возвращаешься в Москву и занимаешься делом. И прекращаешь этот… цирк.       Приговор был вынесен. Тихо, спокойно, без эмоций. Маша почувствовала, как пол уходит из-под ног. Это был крах. Полный и абсолютный.       Но тут случилось нечто неожиданное. Лаура выпрямилась во весь свой рост. Ее подбородок поднялся. И когда она заговорила, ее голос зазвучал с новой, незнакомой силой — не холодной, а горячей, не сдержанной, а полной непоколебимой решимости. — Нет. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают поленья в камине. — Что? — Альберт Лукин не поверил своим ушам. — Я сказала, нет, — повторила Лаура, и ее голос окреп. Она сделала шаг вперед, к отцу, и встала между ним и Машей. Защищая ее. — Мария остается со мной. Она — мой личный искусствовед, моя модель, мой партнер в новом проекте. И моя личная жизнь — это мое личное дело. Вы не будете указывать мне, с кем мне быть. Альберт Лукин покраснел от бешенства. — Ты забываешься, дочь! Я построил эту империю! Я могу все разрушить! — Тогда разрушайте, — бросила Лаура вызов. Ее глаза горели. — Но я не откажусь от нее. И от себя самой ради ваших устаревших представлений о репутации.       Она повернулась к Маше, и в ее взгляде уже не было ни страха, ни неуверенности. Была только чистая, безудержная сила. — Пойдем.       И, не оглядываясь на ошеломленных родителей, на широко улыбающуюся Киру, она взяла Машу за руку и вывела ее из кабинета, из этого дома, из-под гнета годов угнетения Они шли по кипарисовой аллее к ждущей машине, и Лаура не отпускала ее руку. Ее пальцы были теплыми и твердыми. — Прости, — вдруг сказала Лаура, глядя прямо перед собой. — Прости за все. За мое малодушие там, внутри. Но я… я не могу без тебя. Ты сделала меня живой. И я не позволю никому отнять это у меня.       Маша смотрела на ее профиль, на сияющую решимость в ее глазах, и чувствовала, как что-то щемяще-нежное и огромное распирает ее изнутри. Это была не благодарность. Это было нечто большее.       Она остановилась, заставив Лауру остановиться тоже, и, поднявшись на цыпочки, поцеловала ее. Прямо там, под итальянским солнцем, на глазах у всего их мира, который они только что перевернули. Это был нежный, долгий поцелуй, полный обещаний и надежды.       Лаура ответила ей с той же страстью, что была в ее словах. Когда они наконец разъединились, она прижала лоб ко лбу Маши. — Все только начинается, — прошептала она. — Будет трудно. Он не отступится. — Я не боюсь, — ответила Маша, и поняла, что это правда. Пока они вместе, она не боялась ничего. Они сели в машину, и Лаура, не отпуская ее руки, отдала приказ водителю. — В аэропорт. Мы возвращаемся в Москву. У нас много работы.       И в ее голосе снова звучала та самая, привычная властность, но теперь в ней была иная нота — нота свободы. Они ехали по направлению к новой жизни, к новой борьбе, но теперь они были вместе. И это было главным.