Скованная страсть

            Полгода спустя.       Тихий вечер в их пентхаусе, ставшем уже по-настоящему общим домом, а не просто местом для ночлега и страсти. Панорамные окна были распахнуты, впуская прохладный весенний воздух, напоенный ароматом цветущих каштанов где-то внизу, в московских переулках. В воздухе витал запах ужина, который они готовили вместе — что-то простое, итальянское, с базиликом и чесноком.       Маша, стоя у плиты, помешивала соус. Она была в мягких домашних штанах и старой, растянутой футболке Лауры. Ее движения были спокойными, умиротворенными, а на лице играла легкая, почти таинственная улыбка. Последние несколько недель внутри нее происходило что-то странное и прекрасное. Что-то, о чем она еще не решалась сказать вслух, боясь сглазить хрупкое, нарождающееся чудо.       Лаура вошла на кухню. Она тоже была без привычного доспеха делового костюма — в простых льняных брюках и шелковой рубашке, расстегнутой на пару пуговиц. Ее волосы, отросшие за эти месяцы, были слегка растрепаны. В руках она держала два бокала и бутылку дорогого красного вина. — Почти готово? — ее голос звучал расслабленно, по-домашнему глухо. — Почти, — обернулась Маша, и ее сердце, как всегда, екнуло при виде этой женщины — такой сильной, такой прекрасной и такой *ее*. — Садись, я накрою.       Они уселись за стол, накрытый простой льняной скатертью. Зажгли свечу. Вино оказалось густым, бархатистым, с терпким послевкусием. Они болтали о пустяках — о новых эскизах, о безумной идее Киры открыть арт-галерею в бывшем бомбоубежище, о том, что Ирина наконец-то записалась на курсы керамики. Лаура была задумчива. Она отпивала вино, ее пальцы бессознательно водили по краю бокала. — Знаешь, — начала она, глядя на пламя свечи, — все эти месяцы я чувствовала себя… заново рожденной. Как будто я прожила всю жизнь в черно-белом кино, а ты включила цвет.       Маша улыбнулась, положив свою руку поверх ее руки. — У меня такое же чувство. — Нет, — Лаура покачала головой и наконец посмотрела на нее. В ее голубых глазах горел серьезный, глубокий огонь. — Это не просто чувство. Это факт. Ты подарила мне все. Себя. Новый взгляд на мир. Даже мои отношения с матерью и сестрой… это твоя заслуга. Ты не просто вошла в мою жизнь. Ты ее построила заново.       Она отпила последний глоток вина, поставила бокал и неожиданно встала. Подошла к Маше, встала перед ней на колени. Это было так нехарактерно, так поразительно для всегда властной, всегда доминирующей Лауры, что у Маши перехватило дыхание. Лаура взяла ее руки в свои. Ее пальцы были чуть влажными от бокала. — Я всегда все контролировала. Каждую секунду. Каждое движение. Но с тобой… с тобой я не хочу контролировать ничего. Я хочу отдаться этому. Тебе. Навсегда.       Она отпустила одну ее руку и достала из кармана брюк маленькую бархатную коробочку. Открыла ее.       Внутри, на черном бархате, лежало не кольцо. Это был изысканный, тонкий браслет из белого золота. Не просто украшение, а сложный механизм, напоминающий одновременно и викторианский ажур, и современный, минималистичный дизайн. В центре сиял великолепный, чистейший бриллиант каплевидной формы. — Это не обручальное кольцо, — тихо сказала Лаура, ее голос дрожал. — Потому что наши узы… они не для всех. Они только для нас. Они прочнее любого кольца. Этот браслет… я разрабатывала его сама. Он запирается на крошечный замочек, ключ от которого только у меня. — Она подняла на Машу глаза, полные такой любви и такой надежды, что в них захлебнуться можно было. — Мария Владимировна Третьякова. Стань моей женой. Официально. Неофициально. Всячески. Будь со мной всегда. Рядом. В горе и в радости. Я буду защищать тебя, обожать тебя и быть верной тебе до конца своих дней. Выходи за меня.       Маша смотрела на браслет, на ее лицо, и слезы текли по ее щекам сами собой, тихие, теплые, счастливые. Она кивала, не в силах вымолвить ни слова, протягивая к ней дрожащую руку.       Лаура, ее собственные глаза блестя от влаги, застегнула браслет на запястье Маши. Легкий щелчок прозвучал как самый громкий и самый прекрасный звук на свете. Она подняла руку Маши к своим губам и прижалась к холодному металлу, запечатывая клятву поцелуем. — Да, — наконец выдохнула Маша, рыдая и смеясь одновременно. — Да, конечно, да! Тысячу раз да!       Они обнялись, сидя на полу у стола, смеясь и плача, и целуя друг друга, и снова смеясь. Когда первая буря эмоций немного улеглась, Маша оторвалась от ее губ и посмотрела Лауре прямо в глаза, все еще держа ее лицо в своих ладонях. — У меня тоже для тебя есть новость, — прошептала она, ее голос звенел от счастья и легкого, щекочущего душу страха. — Такой подарок на твое предложение.       Лаура насторожилась, ее брови поползли вверх. — Что такое? Маша взяла ее руку и медленно, бережно приложила к своему еще плоскому животу. — Здесь… у нас растет кто-то еще. Наш ребенок. Я беременна.       Она произнесла это так тихо, что было почти неслышно. Но для Лауры эти слова прозвучали громче любого грома.       Она замерла. Ее глаза расширились, в них промелькнул шок, недоверие, легкая паника, а затем — такая всепоглощающая, такая бесконечная радость, что ее лицо буквально преобразилось. Оно стало молодым, светящимся, абсолютно беззащитным. — Ребенок? — она прошептала, ее пальцы дрожали на животе Маши. — Наш? Но как… я же… — Чудо, — улыбнулась Маша сквозь слезы. — Наше маленькое, самое главное чудо. Врачи говорят, все возможно. И все будет хорошо.       Лаура не смогла ничего сказать. Она просто припала к ее животу, обняла его, прижалась щекой и зарыдала — тихо, бесконтрольно, по-детски. Все ее железные доспехи рухнули окончательно, обнажив самую мягкую, самую нежную и любящую сердцевину. Они сидели так на полу, на кухне, в свете единственной свечи — обрученные, ожидающие ребенка, абсолютно счастливые и бесконечно любящие. За окном горела Москва, их город, их империя, которую они отстроили заново. Но главная их империя — империя любви и семьи — только начинала свое существование. И они знали, что защитят ее любой ценой. Вместе.