Скованная страсть

            Идиллия длилась ровно три недели. Три недели чистого, ничем не омраченного счастья. Браслет на запястье Маши стал ее талисманом, она ловила себя на том, что постоянно касается его, как бы проверяя, не сон ли это. А новость о беременности наполняла каждый их день тихим, трепетным волшебством. Они разговаривали с еще не рожденным малышом, выбирали имена, смеясь и споря. Лаура стала невероятно бережной, почти болезненно внимательной к каждому вздоху Маши.       Именно это обостренное внимание и заставило ее первой заметить перемену. Сначала это была едва уловимая бледность по утрам, которую Маша списывала на токсикоз. Потом — легкая, но настойчивая апатия, нежелание выходить из дома, потеря интереса к эскизам новой коллекции, над которой они начинали работать. — Тебе нужно к врачу, — твердо заявила Лаура одним утром, видя, как Маша, бледная как полотно, пытается проглотить кусок тоста. — Это не обычный токсикоз. — Да ладно, Лаур, — слабо улыбнулась Маша, отодвигая тарелку. — Просто устала. Все в порядке.       Но Лаура уже набирала номер своего личного врача. Ее внутренний барометр, годами настроенный на предчувствие опасности, тревожно завывал.       Осмотр в роскошном, приватном медицинском центре ничего криминального не выявил. Анализы были в норме, сердцебиение малыша — четким и ритмичным. Врач, пожилая, опытная женщина, прописала витамины и отдых. — Нервы, Лаура Альбертовна, — сказала она, снимая перчатки. — Первая беременность, стресс последних месяцев… Телу и психике нужен покой.       Они уехали домой, немного успокоенные. Но тревога Лауры не утихала. Она наблюдала. И видела, как Маша тает на глазах. Ее некогда яркие карие глаза потускнели, в них появилась какая-то отрешенная, глубокая печаль. Она могла часами сидеть у окна, молча, уставившись в одну точку, не реагируя на вопросы.       А потом начались ночные кошмары. Маша металась во сне, всхлипывала, выкрикивала обрывки фраз: «Нет… только не он… отстань…». Лаура будила ее, прижимала к себе, чувствуя, как бьется ее испуганное сердце. Маша цеплялась за нее, как утопающая, и шептала: «Мне просто страшный сон приснился». Но это были не просто сны. Это было что-то другое.

***

            Однажды вечером Лаура вернулась со встречи с инвесторами раньше обычного. В прихожей было тихо и темно. Сердце ее сжалось от привычного уже страха. Она бросила портфель и прошла в спальню. Маши там не было. Не было ее и в гостиной. — Маш? — позвала Лаура, и ее голос прозвучал громко в тишине.       Слабый звук донесся из гардеробной. Лаура распахнула дверь. Маша сидела на полу, прислонившись к шкафу с корсетами. Она была в одном белье, вся бледная, дрожащая. В ее руках она сжимала тот самый, первый черный корсет, в котором Лаура когда-то зашнуровала ее для первой фотосессии. Но сейчас ее пальцы не ласкали кожу, а яростно рвали ее, пытаясь разорвать прочные швы. По ее рукам текли слезы. — Я не могу… я не могу его надеть… он меня задушит… — она бормотала что-то бессвязное, не узнавая Лауру. — Он везде… он смотрит…       Лаура замерла на пороге, и ледяная волна ужаса накатила на нее. Она наконец поняла. Поняла, что это не усталость и не нервы. Это было медленное, методичное отравление. Не ядом, а страхом. Она опустилась на колени перед Машей, осторожно, чтобы не напугать ее, взяла ее лицо в ладони. — Машенька, солнышко, это я. Лаура. Посмотри на меня.       Маша медленно подняла на нее взгляд. В ее глазах был дикий, животный ужас. — Он придет… он сказал… один неверный шаг… — она задыхалась. — Он знает про ребенка… он сказал, что отнимет… все отнимет…       Слова обрушились на Лауру градом камней. *Он*. Отец. Его угроза, брошенная полгода назад, оказалась не пустой. Он не нападал открыто. Он выбрал другую тактику. Более изощренную, более жестокую. Он нашел слабое место — хрупкую психику беременной Маши — и методично, день за днем, разрушал ее. Анонимные звонки. Письма. Случайные «знакомые», заговаривающие с ней на улице и вкрадчиво напоминающие о власти Альберта Лукина. Он не нарушал своего слова — он не трогал ее карьеру, ее репутацию. Он калечил ее изнутри.       Лаура почувствовала прилив такой ярости, такой белой, беспощадной ненависти, что мир на секунду померк. Она прижала Машу к себе, чувствуя, как та мелко дрожит. — Все. Все, моя хорошая. Это кончается. Сегодня же. Я обещаю тебе.       Она уложила Машу в постель, дала ей назначенное успокоительное, которое выдал врач на случай паники, и не отходила от нее, пока та не уснула, сжимая ее руку в своей. Затем она вышла в гостиную. Ее руки не дрожали. Внутри все было холодно и ясно, как лезвие. Она взяла телефон и набрала номер, который не набирала с той самой встречи на даче.       Он ответил почти сразу, его голос был спокоен, почти насмешлив. — Дочь? Что-то случилось? — Ты пересек черту, — голос Лауры звучал тихо, низко, без единой эмоции. Это был не крик, а приговор. — Ты тронул ее. Тронул моего ребенка.       На том конце провода на секунду воцарилась тишина. — Я не знаю, о чем ты. Беременность — сложное время. Нервы… — Замолчи, — ее голос перерезал его слова, как нож. — Я не буду тебя слушать. Я не буду с тобой спорить. Я говорю тебе только одно. Если к утру не прекратятся все ее «кошмары», если хоть один твой шакал посмотрит в ее сторону, я обрушу на тебя все, что у меня есть. Я выложу в сеть все твои грязные схемы, все твои компрометирующие документы, которые я копила годами, будучи твоей верной наследницей. Я сожгу твою империю дотла. И себя вместе с ней, если понадобится. Ты хотел войны? Ты ее получишь. Не на жизнь, а на смерть. Выбери.       В трубке повисла мертвая тишина. Лаура представляла себе его лицо — бледнеющее, ошеломленное. Он не ожидал этого. Не ожидал, что его железная дочь, всегда ставившая бизнес на первое место, готова ради любви на полное самоуничтожение. — Ты… ты сошла с ума, — наконец выдавил он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, почти страх. — Да, — холодно согласилась Лаура. — И это твоя работа. Теперь у тебя есть ночь, чтобы меня остановить. Или чтобы проиграть все.       Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки у нее наконец задрожали. Она подошла к бару, налила себе виски, но не стала пить, а лишь поставила бокал на столешницу, глядя на золотистую жидкость. Она только что подожгла фитиль под пороховой бочкой, на котором сидела сама.       Вернувшись в спальню, она легла рядом с Машей, обняла ее за талию и прижалась губами к ее все еще плоскому животу. — Я защищу вас, — прошептала она. — Я всегда буду защищать вас.       Ночь прошла в мучительном ожидании. Лаура не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому звуку в квартире, к дыханию Маши. Но та спала спокойно, глубоко, без кошмаров. Утром, когда Маша проснулась, в ее глазах не было и следа вчерашнего ужаса. Они были ясными, удивленными, немного опухшими от слез, но *ее*. — Лаур? Что… что вчера было? Я как будто вышла из какого-то тумана.       Лаура прижала ее к себе, зарывая лицо в ее волосы, и разревелась как ребенок — от счастья, от облегчения, от наконец-то отпущенного напряжения. — Все хорошо, солнышко. Все кончилось. Просто плохой сон.       Она знала, что это не конец. Что война только перешла в новую, скрытую фазу. Что отец не простит такого унижения. Но сейчас, в этой постели, с любимой женщиной и их будущим ребенком на руках, она чувствовала себя победительницей. Она выбрала любовь. И была готова платить за нее любую цену.       Она посмотрела на браслет на запястье Маши, на тот самый замочек. Он был не только символом любви. Теперь он был символом защиты. Клятвой, что никто и никогда не посмеет причинить боль ее семье. Никто.