Скованная страсть

            Тишина в палате реанимации была звенящей, нарушаемой лишь монотонным пиком мониторов и тихим шипением кислорода. Маша, бледная, как больничная простыня, спала под действием сильнейших седативных. Лаура не отходила от ее постели, ее пальцы сжимали холодную, безжизненную руку невесты. Каждый тихий вздох Маши отзывался в ней эхом боли и бешенства.       Дверь приоткрылась, и вошла Кира. Ее лицо было разбитым, на лбу красовался пластырь, движения были скованными. Она молча подошла и положила руку на плечо сестры. — Как она? — Жива, — хрипло ответила Лаура, не отводя взгляда от Маши. — Девочка… в детской реанимации. Дышит сама. Это пока все, что знаю.       Кира кивнула, ее глаза наполнились слезами. — Это был не несчастный случай, Лаур. Я все проанализировала. Тот грузовик… он ждал. Охрану отвлекли умышленно. Это был… это был заказ. — Я знаю, — голос Лауры прозвучал мертво и плоско. — И я знаю, кто сделал этот заказ. Она наконец подняла на сестру глаза. В них не было ни слез, ни страха. Только холодная, абсолютная, бездонная ярость. — Он перешел последнюю черту. Он тронул моего ребенка. Он пытался убить мою жену. Теперь это не война. Это — уничтожение.       Кира сглотнула, увидев в сестре нечто, чего боялась всегда — ту самую, беспощадную сущность их отца, проснувшуюся в ней в ответ. — Что ты будешь делать? Он могущественен. У него везде люди. — У меня тоже есть люди, — Лаура медленно поднялась. Ее движения были точными, выверенными, как у хищника, готовящегося к прыжку. — И у меня есть нечто, чего нет у него. Я готова сжечь все дотла. А он — нет. Для него империя — все. Для меня теперь — они. — Она кивнула на Машу и в сторону детской реанимации.       Она вышла из палаты, оставив Киру дежурить у постели Маши. Ее мобильный телефон уже гудел от сообщений — встревоженные коллеги, репортеры, деловые партнеры. Она игнорировала все, кроме одного номера. — Анна, — сказала она, соединившись со своей личной помощницей, женщиной, чья преданность не вызывала сомнений. — Мой экстренный протокол «Феникс». Активируйте его. Все документы из сейфа. Все сливы. Все, что мы копили годами. Я хочу, чтобы к утру каждый крупный медиахолдинг получил пакет с компроматом на Альберта Лукина. Налоговые схемы, откаты, черный пиар на конкурентов, подтасовки тендеров. Все. И чтобы это было везде. Я хочу, чтобы его имя стало синонимом грязи. — Лаура Альбертовна… — в голосе помощницы прозвучал шок. — Вы понимаете, что это… это навсегда уничтожит и вашу репутацию? Компанию? — Компания уже мертва для меня, — холодно парировала Лаура. — Выполняйте.       Она положила трубку и сделала следующий звонок — своему банкиру в Швейцарии. — Макс, все счета, все активы, которые можно вывести без следа. На депозиты в тех офшорах, о которых мы договаривались. Да, все. Сегодня же.       Она работала всю ночь, отдавая приказы, словно генерал на поле боя. Она жгла мосты с безжалостной эффективностью. Ее империя рушилась по ее же приказу, но она не чувствовала ничего, кроме ледяного удовлетворения. Она хоронила свое прошлое, чтобы построить будущее для своей семьи.       Под утро она наконец позволила себе зайти в отделение реанимации для новорожденных. Ее дочь, ее крошечная, хрупкая девочка, лежала в кувезе, опутанная проводами. Она была так мала, что ее почти не было видно под одеялами. Лаура приложила ладонь к стеклу, и ее сердце, закованное в лед, дрогнуло. — Держись, малышка, — прошептала она. — Мы с тобой только начинаем. Когда она вернулась к палате Маши, та уже приходила в себя. Ее глаза были открыты, полные боли, страха и немого вопроса. — Ребенок… — прошептала она губами, едва слышно. — Жива, — быстро ответила Лаура, беря ее руку и целуя ее. — Наша девочка борется. Как и ее мама. Слезы покатились по щекам Маши. — Я помню… грузовик… я так испугалась за нее… — Все кончено, — Лаура прижала ее ладонь к своей щеке. — Его больше нет. Никто никогда не причинит вам боли. Я обещаю. В этот момент в палату вошел врач. — Лаура Альбертовна, вас спрашивают. Полиция. По поводу аварии.       Лаура кивнула и вышла в коридор. К ней подошли двое мужчин в строгих костюмах. — Лаура Альбертовна, мы ведем расследование инцидента. Наши данные указывают на умышленное причинение вреда. Есть свидетельские показания, что грузовик ждал в боковой улице. Водитель скрылся, машина числится угнанной. Но есть кое-что еще… — один из них понизил голос. — Мы вышли на след заказчика. Это очень влиятельное лицо. Нам нужны ваши показания и… возможно, ваша защита.       Лаура смотрела на них, и на ее лице появилась тонкая, холодная улыбка. — Вам не нужны мои показания. Вам нужен будет свидетель защиты, когда его дело дойдет до суда. А пока… посмотрите утренние новости.       Она развернулась и ушла, оставив их в недоумении. Вернувшись в палату, она включила настенный телевизор. На всех каналах гремел один и тот же скандал. Лицо Альберта Лукина, искаженное яростью и паникой, мелькало в окружении репортеров. Заголовки кричали о крахе империи, о мошенничестве в особо крупных размерах, о грядущих арестах. Маша смотрела на экран широко раскрытыми глазами. — Это… это ты? — Это мы, — поправила ее Лаура, садясь на край кровати. — Я отдала им все. Все его тайны. Все его грязные дела. Его репутация уничтожена. Его акции падают до нуля. Его ждут суды и, возможно, тюрьма. Империи Лукиных больше нет.       Она произнесла это без тени сожаления. Маша смотрела на нее, и в ее глазах читался не ужас, а изумление и… облегчение. — Но… твоя карьера… все, что ты строила… — Я построю новое, — твердо сказала Лаура. — Чистое. Наше. Для нас троих. Мы уезжаем. Далеко отсюда. Как только ты и малышка окрепнете.       Она наклонилась и поцеловала Машу в лоб, затем в губы — нежно, бережно, с безграничной любовью. — Я выбираю тебя. Всегда.