Witch

      Дождь лупил по лобовому стеклу так, что дворники скребли его будто напильником. В кабине тесно от сырого воздуха и запаха мокрой ткани — куртки, ботинки, пропитавшиеся пылью и потом за день. Элли сидела, поджав ноги, так что острые коленки упирались в грязный пластик перчаточного ящика. Куртка сбилась где-то на локтях, под ней растянутая футболка, на плечах пятна от дождя ещё не просохли. В одной руке — фляжка, треснутый металл кольца стукался о костяшки пальцев, когда она снова прикладывалась.       Дэрил молча посмотрел на неё краем глаза — нижняя губа блестит от этой браги, нос покраснел, взгляд мутный, но язык работает лучше, чем когда она трезвая.       — Ещё хлебни, — пробурчал он, откинувшись затылком к стеклу. — Для полного цирка.       — И хлебну, — огрызнулась Уильямс, но голос вышел не колкий, а расплывчатый, с хрипотцой. Она дёрнула плечом, снова поднесла флягу, глотнула, передёрнулась так, что куртка съехала ещё ниже. — Чё уставился?       — Ты как хрен с горы, — он хмыкнул почти беззлобно. — Ночь в жопе мира, дорога размыта, за окном хоть волком вой — а ты нашла, чё в себя влить. Гениально.       Элли прыснула, криво, не по-настоящему весело — смех прилип к горлу и вышел сиплым выдохом. Она откинула голову к подголовнику, волосы — мокрые, лезли в глаза, он заметил, как она раздражённо фыркнула, стянула их со лба, зацепилась за кольцо на фляге.       — Ты меня всё равно не отпустишь, — сказала она вдруг, и голос в кабине будто провалился в пустоту. — Хоть бы на ночь.       Диксон молча уставился в мутное зеркало — в отражении её видно только куском: острые плечи, нос как лезвие, губы чуть распухли от алкоголя. Он ничего не ответил сразу — только пальцем постучал по рулю, металлический стук отбился эхом под дождём.       Конечно, не отпустит, он уже давно её из головы своей не отпускает.       — Вылазь давай, — процедил Дэрил, но даже сам знал, что не двинется. — Вылазь из своей башки. Ещё скажи спасибо, что до сих пор она на плечах.       — Спасибо, — передразнила Элли, закинула голову так, что кресло заскрипело. — А знаешь что? Знаешь что? — она ткнула в его бок пальцем, едва не уронив флягу. — Ты, Дэрил Диксон… ты… — она хмыкнула, будто забыла, что хотела сказать, но взглядом всё ещё сверлила его профиль. — Ты вот делаешь вид, что тебе всё равно. А мне не всё равно. Знаешь почему?       Он не посмотрел — только уголком глаза зацепил, как она к нему подалась ближе, локоть на спинку сиденья. Сидит боком, коленки к груди, пальцы — тонкие, грязные от дороги — царапают замок ремня безопасности. Всё в ней сейчас было слишком расслабленным и слишком злым одновременно — пьяная дрянь, но дрянь с железным языком.       — Ты всегда делаешь вид, — почти выдохнула Уильямс и дёрнула головой, волосы снова упали на глаза. — Что тебя всё это не касается. Что тебе плевать, да? А мне вот не плевать, понял? Потому что я… я вот… — она хмыкнула, голова качнулась. — Я знаю, что если б ты меня тогда не вытащил из той канавы — я бы сама себя там закопала. Вот что. Понял?       Дэрил выдохнул носом, прикрыл глаза. Этот самогон в её голосе жёг у него внутри хуже, чем спирт.       — Хватит, — сказал он тихо, но слышно. — Заткнись уже.       — Не-а, — Элли протянула гласную, снова ткнула его пальцем в плечо. — Я ещё не всё сказала, понял? Ты… — она фыркнула, мотнула головой, глаза блеснули в отражении света от приборки. — Ты думаешь, что ты один такой одинокий? Я тоже! Я тебя… — она запнулась, чуть качнулась на сиденье. — Я тебя, может, даже… ну… — и тут она сглотнула, фляга глухо брякнула о металл. — А вот и не скажу.       Секунда — и он всё-таки повернул к ней голову, посмотрел так, что она замерла, хмыкнула, ткнулась лбом в холодное окно.       — Дура, — сказал он глухо, беззлобно. — Хватит пить.       Она ему не ответила — только усмехнулась сама в себя и зашептала что-то в мутное стекло. Дождь стучал всё сильнее, а он так и сидел — с злостью, что глухо скреблась под рёбрами, и странным теплом, что щекотало под кожей. Ему бы выкинуть её флягу в кювет — да только не сейчас. Пусть договорит всё своё дерьмо. Пусть хоть раз вывалит то, что обычно запирает внутри так же наглухо, как он сам.       Где-то на обочине темень слипалась с дождём так плотно, что свет фар упирался в чёрную лужу и дох там же, не доходя до кустов. В кабине всё больше пахло сырым тряпьём, старым металлом и этим дешёвым пойлом, что Элли откопала в бардачке, — самогон, от которого наутро башка расколется пополам, но сейчас ей, похоже, плевать. Она бубнила что-то под нос — обрывки слов, с хрипом в голосе, который заламывался на каждом новом глотке. Потом шарила рукой по бардачку, зацепилась за что-то плоское — кассета. Перевернула её в пальцах, будто пробовала на зуб, щёлкнула замком магнитолы, и вот из старых динамиков пополз надтреснутый рок девяностых — с грязным басом, рваным барабаном и голосом, что хрипел так же, как её горло минутой назад.       Он краем глаза видел, как она снова припала к фляге, мотнула головой так резко, что слипшиеся от дождя пряди ударили по скуле. А потом откинулась на спинку, скользнула ниже — куртка сбилась, ноги растянула, носок одним кедом отбивал ритм по полу кабины. Сидела раскинувшись так, будто кабина — это её долбаный трон, а он тут… он кто, хрен его знает.       Дэрил бы отвернулся. Надо бы, но не отвернулся. Смотрел, как на грязных джинсах коленки в дырках, кожа там свежая, мякоть ещё розовая, сегодня ободрала — дождь смыл кровь, но не всё. Смотрел, как куртка сползла, футболка на плече растянулась так, что ключицы торчат будто лезвия из-под кожи. И этот тонкий след шрама — сбоку, у шеи, в темноте почти не видно, но глаза сами выхватывают. Дышит медленно. Грудная клетка на вдохе поднимается и опадает неровно, рёбра видно, как под кожей ходят, даже через этот мешок, будто она вся из щепок, и нихрена не прибавится.       Он даже не сразу понял, что взгляд крутится чуть ниже — там, где под тонкой тканью проступили соски. Ну да, мокрая вся, под дождём вымокла, футболка к ней прилипла. Не его же дело. Она — не его дело. Он скрипнул зубами так, что металл под локтем отозвался вибрацией. Тошно стало от самого себя. Минуту? Две? Сколько он её так разглядывал? Будто, спрашивается, что-то нового нашёл? Тощая, острая — как нож, как эта хренова арматура, что он в рюкзак кидает на всякий случай. Ни груди, ни бёдер. Пацанёнок. Не его типаж. Да и не было у него никогда никакого грёбаного типажа, если уж честно.       Диксон хрипло кашлянул, отдёрнул взгляд, ткнулся лбом в холодное боковое стекло, где дождь всё так же бил, словно хотел расколоть кабину изнутри.       Что ты там высматривал, придурок?       Сжал пальцы на руле так, что кожа на костяшках побелела. Потом выдохнул — в тишину между гитарным рёвом из динамиков и её дыханием. Всё. Довольно. Смотреть не на что.       Но едва он успел себя одёрнуть, как краем глаза снова увидел: Элли пошевелилась, фляга звякнула, и она вдруг так ехидно посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц — зелёные глаза словно почернели, в них искры светятся, будто костёр под мокрым одеялом. И вот теперь он уже не знал — рассмеяться или выдрать эту чёртову кассету и зашвырнуть к хуям под сиденье, лишь бы не слышать, как она снова что-то ляпнет не туда.       — Чё вылупился? — голос у неё сорвался на первом слове, сиплый, скомканный. — Я тебе не нравлюсь, да? — она потянула «н-равлюсь», будто дразнила, запустила руку в волосы, встряхнула их так, что капли полетели во все стороны.       Дэрил сглотнул сухо — больше по привычке, чем от того, что сказать хотел. Он бы в обычное время промолчал, отмахнулся, но сейчас… Сейчас она сидела, разъезжаясь бёдрами, на этом пассажирском сиденье, кеды цеплялись носками за пол, колени раскрыты так, что видно было кожу насквозь через дырку в джинсах.       — Не начинай, — буркнул он, чуть к носу почесал рукой, вытирая мокрую ладонь о джинсы. Пытался в это время не смотреть туда, куда смотреть не стоило. — Сидела бы тихо, раз нажралась.       — Ой, — протянула она, снова вывернула шею так, что ключицы под тонкой тканью выглянули ещё больше. — Страшный какой… Не начинай… — передразнила. — А то что, а? Трахнешь?       Дерьмо. Вот дерьмо. Он даже кашлянул, не зная, чем рот заткнуть, — закашлялся, отмахнулся ладонью, будто она в морду ему дала. Уильямс засмеялась — тихо, сипло, но смех этот был хуже крика.       — Да ты не смотри так, Диксон. Я ж знаю — ты бы не стал. Ты ж серьёзный у нас, да? Такой весь… правильный, — она зевнула и снова дернула головой, лбом почти стукнулась о холодное стекло. — Я ж тебе, блядь, как заноза. Не женщина, а кость.       Он хмыкнул, так сухо, будто горло песком засыпало. Руки бы хотелось в руль вцепить, но не стал, сильно заметно будет, что слова глубже попали. Элли напротив — развалилась, пахнет перегаром и дождём, грязью и чуть-чуть… чуть-чуть табаком, потому что стянула у него одну сигарету, когда он из-за дождя прикурить не успел.       — Ага, — ухмыльнулся он сам, голос почти выдохом сорвался. — Прям кость. В горле. Поперёк.       Уильямс фыркнула и склонила голову набок, смотрела в упор — глаза полузакрыты, но зрачки огромные, чёрные, как яма. Она вдруг пальцем по стеклу провела — растеклась кривая дорожка запотевшего следа.       — Знаешь, чего ты не понимаешь, Дэрил? — она протянула «Дэрил» так, будто пробовала его имя на вкус. — Я ж не для тебя… нравиться. Я вообще никому не для этого. Ты же видишь, да? — снова эта ухмылка, острые зубы, язык, что скользнул по нижней губе. — Видишь, какая я дрянь?       Он скривился. Поджал губы, молча разглядывал, как у неё грудная клетка поднимается — под тонкой мокрой футболкой. Снова этот взгляд — куда не надо смотреть. А она в это время локтем на панель опёрлась, голову к плечу склонила, как кошка перед тем, как укусить. Ну тут хоть себе не врёт: Уильямс — та ещё дрянь. Нервы ему за последнюю неделю вымотала так, что он едва себя сдерживал, чтобы не заорать. Как только в Александрии появилась — покоя не давала. Надо было сразу отмахнуться от патрулей с ней на пару, прямо Рику сказать о том, что не хочет с этой дрянью возиться, но нет, Диксон согласился — думал, справится. Видимо, переоценил собственные возможности. Чего только стоило её безрассудство — чуть кони не двинула сегодня, когда они грузовик этот нашли. Сиганула прямо в толпу мертвяков за рюкзаком, пока он её с другого конца ангара матами крыл. Вылезла с противоположной стороны, вся потрепанная, грязная, и он её тут же в этот фургон запихал, а пока рычал: «Что ты, нахрен, вытворяешь?! Совсем из ума выжила? Я тебе сказал туда не лезть!» Элли только смотрела на него этим своим сучьим взглядом, говорившим «И?», так, что Дэрилу ей залепить хотелось, да посильнее, чтоб неповадно было.       — Ещё слово скажешь про дрянь — выкину на дождь, — отрезал он и сам не понял, зачем сказал. Не выкинет он её никуда. Потому что у неё глаза как у щенка — бешеные, но мокрые, расплывчатые. И пьяная её эта откровенность звучит так, будто там под этим хрипом что-то живое бьётся.       — Выкинешь… — она тихо усмехнулась, прикрыла глаза и опять так выдохнула, что у него внутри нервно что-то клацнуло. — Ты ж меня даже за коленку боишься тронуть, старый ты хрен.       — Закройся уже… — буркнул он и теперь уже ухмыльнулся сам, уголком рта. Не по-настоящему. Не злобно. Так, чтобы не показать, как в груди потеплело. — Заткнись и закрой глаза. Поспи. Утро придёт — башку тебе отверну, если нажрёшься ещё раз.       Она ещё что-то пробормотала, размыто, половину проглотила, язык в узле, — а он смотрел на неё и думал только одно: чёрт бы тебя побрал, Уильямс, мелкая ты сучка. Господи, какая же ты дрянь. И как же это… как же это, мать твою, весело — вот так смотреть, слушать и понимать, что ни одна из твоих угроз не сработает. Всё равно будешь рядом, хоть и бесишь до скрежета в зубах. Элли выдохнула так, что на стекле снова легла мутная разводка, — ладонь её шлёпнулась куда-то на приборку, пальцы поехали по старой пластиковой панели, стуча ногтем по кнопке, и в этой возне было что-то подростковое, мерзко-пошлое и… как назло, цепляющее.       — Слышь, Диксон, — сказала она, а голос хриплый, будто по горлу ржавым гвоздём провели. — А ты когда последний раз бабу-то видел, а? Не… — она прыснула смехом, коротко, как сигарету недокурить. — Не вот так, рядом, чтоб не рычала на тебя, а по-настоящему? Ну?       Он сглотнул — сухо, горло по-прежнему как наждаком. Повернул к ней голову только на половину градуса — достаточно, чтобы словить её взгляд. Элли уже почти сползла боком по сиденью, одно колено поджала под себя, вторая нога в развязанных кедах едва держалась на педали обогрева. Щёки — зарумяненные алкоголем, волосы во стороны торчат, глаза блестят.       — Ты смотри не подавись, — процедил он, и голос всё же выдал — чуть сбился на втором слове. — Тебя-то, как погляжу, не хватит на все твои вопросы.       — Не отвлекайся, — протянула она и чуть подалась вперёд, так, что мокрая футболка на плечах натянулась, а голос сделался низким, почти мурлыкающим, но при этом омерзительно вызывающим. — Когда? Ну? Руку на сердце положи, давай, — Элли даже рассмеялась, ткнув пальцем куда-то в его грудь. — Ох, да ты ж даже руку туда не положишь, да?       Дэрил выдохнул носом, резко, так, что пара слов сорвались с губ сквозь зубы — вроде «твою мать», но громче не сказал. Глаза бы отвести, но поздно, уже смотрит, и оторваться не получается.       — Серьёзно хочешь знать? — хмыкнул он, скосив глаза к окну, но взгляд снова сполз на её коленки. — Давно. Тебя это греет, дрянь пьяная?       — Дрянь, ага, — согласилась она так легко, будто только что не цеплялась к нему с этим вопросом. — А ты бы меня тр… — она выдохнула, хрипло рассмеявшись, но сама не договорила — голова мотнулась к спинке кресла, губы расползлись в мерзкой ухмылке. — Да шучу я, Диксон, шучу… Ты ж старый, сдох бы.       — Старый? — переспросил он, будто укусил её этим словом, ухмыльнулся. — Глянь на себя, коршун. Сдохнуть — вот кому надо после литра этого пойла.       Она хихикнула — нет, не по-девчачьи, а так, как будто эта хриплая мерзость от смеха даже приятна ей самой. Руку протянула — к его руке, что лежала на рычаге. Касание — короткое, горячее, липкое от дождя и пыли.       — А ты меня точно бы не захотел? — Уильямс в упор, глаза в глаза, кабина хоть и большая, но сейчас казалась тесной, как капкан. — Так, если не человек, а просто… — она ткнула себя пальцем в грудь, прямо туда, где футболка цеплялась за острые рёбра. — Такую мелкую, невыносимую, злую. Ну? Ну же, Дэрил, — она склонила голову набок, подцепила ногтем старую резинку на запястье и щёлкнула ею, будто звонкая пуля отлетела куда-то в темноту грузовика. — Правду скажи, я не обижусь.       Господи. Он сам не понял, как у него язык шевельнулся, — всё ещё смотрел на неё, на этот блестящий взгляд, в котором смешались яд и эта пьяная откровенность.       — Захотел бы — давно б у меня на коленях сидела, — процедил он, но ухмылка, зараза, расползлась по губам сама. — А так — сиди. Или что ты, полезешь ещё? — он чуть подался вперёд, навис над ней, так что тень упала на её лицо, а пальцы неосознанно сжались на рычаге.       — Полезу? — Элли хрипло хохотнула, приоткрыла рот так, что зубы блеснули в слабом свете. — А ты меня остановишь?       — Ну попробуй, — сказал он и выдохнул коротко, в нос, но смех всё-таки прорезал его голос, как нож под кожу. — Шею тебе сверну, поняла?       Они уставились друг на друга — тяжело, неровно дыша в кабине, где запах перегара, мокрой одежды и этой проклятой дряни, что лезла из неё прямо в его голову, смешался в один липкий ком. Уильямс снова усмехнулась, но на этот раз тише — опустила голову, прикрыла глаза и что-то пробормотала сквозь хриплый смешок.       Дэрил бы соврал, сказав, что у него внизу не кольнуло от того, как она на него смотрела, — это её пьяное, хищное «ну?» в темноте кабины, где даже воздух казался липким от её перегара и сырости, резануло по животу так, что самому себе хотелось зарычать: «Ну и чего ты уставился, идиот?» Вот сучка мелкая. Да она ему даже не нравится — ни телом, ни этим своим кособоким ртом, из которого слова всегда летят как гвозди, — и всё равно кольнуло.       Элли вжалась затылком в кресло, приоткрыла рот — видно было, как на верхней губе пересохшая трещинка снова лопнула. Пьяная она болтала ещё больше обычного — и слова «подбирала» так, что в обычный день он бы давно хлопнул по затылку и велел заткнуться. Но не сегодня. Не в этом вонючем грузовике, в котором от неё некуда деться.       — Дэрил… — голос её хриплый, ленивый, будто об асфальт ободранный. — А если б я, ну, полезла… ты бы чего? Сказал бы: «типа уйди»? Или дал бы, а? — Уильямс засмеялась тихо, словно сама себе пересказала анекдот.       Вот уж действительно. Сказал бы — «уйди». Дерьмо там. Диксон дёрнул уголком рта, глядя, как она щёлкает ногтем по крышке фляги, и вдруг будто кожей почувствовал, что если сейчас не перехватит — эта дрянь ещё больше в себя зальёт и понесёт ещё жёстче. Он рванул руку, отобрал флягу — металл холодный, в горле с первого глотка дёрнуло неприятно, но теплом внутри всё же разлилось. Зло хлопнул крышкой обратно и хмыкнул.       — Типа уйди, — передразнил он с тяжёлой ухмылкой в одну щёку. — Да ты ж сама меня к сиденью прибьёшь, если взбредёт тебе.       Она прыснула в ответ, вскинула плечо так, что мокрая футболка скользнула по ключице, почти сползла. От того, как её нога соскользнула с панели и упёрлась в край его сиденья, у него в боку прострелило — только теперь не злостью, а этим мерзким электричеством, что от живота к горлу поднимается и обратно падает.       — А ты бы меня… ну… — она цокнула языком, чуть нагнулась вперёд, так что между ними воздух стал на пару градусов горячее. — Ты бы меня куда? На сиденье? Или прям тут, у руля? — и смех этот, выдранный, гадкий — в два такта с её дыханием. — А то ты вечно такой весь… серьёзный. Прямо на коленях у тебя бы, а?       Он выдохнул сквозь зубы. Чего ж ты творишь, а? Господи. Дрянь мелкая.       — Знаешь что, Уильямс, — голос хриплый, он его не сразу узнал. — Ты вот болтай, болтай — смотри, чтоб самой не захотелось, — и он нагнулся к ней, одной рукой уцепившись за подголовник её кресла так, что та чуть не свалилась обратно. — А то ты же у нас языком можешь, а в деле сдрейфуешь, да?       Элли вскинула голову, зубы блеснули. Она подалась ещё ближе, так что дыхание ударило ему в подбородок.       — А ты думаешь, я сдрейфую, а? — протянула она, цепляя пальцами ворот его рубашки. — Ты ж не знаешь меня в деле, Диксон. Ты ж только смотришь — вечно как зверь.       Её пальцы чуть задёргались на вороте, как когти, но не отцепились.       — Ну, — она шепнула уже тише, так что голос у неё будто хрустнул, — может, ты бы и не стал меня останавливать.       — Может, — сказал он. Хрипло, оттого что язык цеплялся за горло. — Может, и не стал бы.       А внутри где-то щёлкнуло: да хрен с ним, будь что будет. Даже если сама полезет — хрен останавливать станет, пусть сама и разгребает.       Она снова прыснула смехом, села обратно, чуть откинулась, а он смотрел, как эта дрянь, вся переломанная внутри, умудряется ещё и победно лыбиться в темноту. И вдруг стало смешно самому — не от слов её, не от того, что между ними вдруг повисло что-то такое, что хочется порвать, а от того, что даже если сейчас бы она залезла к нему на колени — он бы не моргнул. Сдох бы от злости, от похоти — но не моргнул.       Спина сильнее вжалась в кресло, потому что если бы сел ближе — сам бы не заметил, как потянется ладонью туда, где этот ебаный ритм её колена бьётся по грязному полу кабины.       — Ты понимаешь, что ты мудак? — Элли выплюнула это так, что он даже усмехнулся — язык у неё путался, слова то скатывались в шёпот, то вылетали резко, будто ножом под рёбра. — Сидишь тут, блять, смотришь. Думаешь, не вижу? Я всё вижу, Диксон. Думаешь, не замечаю, как ты глазами меня жрёшь?       Он чуть дёрнул уголком губ, взгляд упёрся ей куда-то в шею — под этим комом промокшей ткани ключицы резаные, кожа местами липкая от дождя. Глотнул воздух.       Хули ты делаешь, Дэрил?       — Вижу, — прорычала она хрипло. — Знаешь что? Я ведь тоже смотрю. Тебе не смешно? Ты же вообще не про это, да? Не про меня. Ты, блять, наверное, меня ненавидишь, да?       Он только хмыкнул — коротко.       — Ненавижу, когда ты пьёшь столько, Уильямс.       — А вот хуй, — она резко ткнула пальцем в его сторону, так что ноготь царапнул край его жилетки. — Вот хуй. Отвечай давай, — и тут же скатилась на смех, сиплый, рваный. — Ты же хотел бы меня трахнуть, да? Прямо сейчас. На этом вонючем сиденье, среди этого гнилого железа.       У него в животе что-то щёлкнуло. Сука.       — Я бы рот твой сначала завязал, — процедил он, голос низкий, будто чужой стал, — чтобы языком своим не мелила, пока подо мной дергаешься.       — Ох, — Элли выдохнула так, будто воздух вместе со словами у неё весь вышел. — Прямо под тобой? На сиденье? Ты бы меня гнул тут? — она рассмеялась снова, но глаза уже блестели каким-то бешеным, пьяным огнём. — А я бы тебе все руки раскроила, чтобы ты с утра помнил.       Он сжал зубы, фляга в руке чуть не хрустнула от того, как пальцы легли на металл. Её смех бил прямо по больному. Уильямс облизала губы так медленно, что он действительно поймал себя на том, что уставился на её рот.       — А ещё знаешь что? — она склонила голову набок, волосы упали на лицо. — Ты, блять, наверное, представлял хоть раз, как я стою на коленях, да? Смотрю на тебя снизу вверх… Так? — она сама хрипнула на этом, язык за зубами не держался вовсе. — Давай, скажи. Ну же, Диксон. Мне это в лицо.       Он хотел рассмеяться, но вместо смеха выдохнул через нос, грубо, будто пепел выдохнул. Чёртова дрянь. Знал бы кто, что она ему 24-летняя, а по наглости — старше всех его бывших шлюх вместе взятых.       — Не скажу, — осклабился он. — Захочешь — сама встанешь. Только учти — встала, значит, уже не отмолишься.       Элли запрокинула голову, так что горло вытянулось белой полосой. Смех этот глухой, горький.       — Бля… Ты посмотри на себя. Злой ты, Диксон. Но я бы хотела. Знаешь почему? — она подалась вперёд, села так, что между ними полметра осталось, не больше. — Потому что ты меня сожрал бы там, на коленях. Прямо глазами, — она уставилась ему в глаза, пьяные зрачки распухшие. — Тебе ж нравится, да? Что я вот такая. Мелкая, наглая, языкастая. И мокрая вся — от дождя или не от дождя.       Дэрил едва не поперхнулся воздухом, но сглотнул это, медленно, глухо, так, что где-то под рёбрами будто щёлкнуло от злости на самого себя. Пиздец она ему тут устроила. Он даже не пытался выглядеть спокойным — развернулся к ней всем корпусом, так что кабина вдруг будто теснее стала. Рука, сухая, горячая от напряжения, легла прямо на её коленку — резко, чуть выше грязной дырки на джинсах, в самый синяк, от чего Элли рванулась к спинке кресла так, что спина её под вылинявшей футболкой вогнулась дугой, лопатки торчком, словно каждая кость под этой тонкой кожей орала: «Смотри, трогай, ещё».       Её нога дёрнулась под его ладонью, дрогнула мелко так, что вибрация отдала прямо в кончики его пальцев. Он сжал сильнее, так, что грубая ткань хрустнула где-то под ногтями.       — Хочешь, чтобы я проверил? — вылетело прежде, чем он успел остановить себя. И всё. Ему бы рот себе зашить, но язык уже чесался сам по себе. Рука тем временем с коленки съехала чуть выше, медленно, будто пробиралась по льду — холод джинсы, холод её кожи под ней, и знал он прекрасно, что там дальше, под этим обтянутым бедром, горячо, липко, и вся она сейчас как натянутый нерв. — Я ведь могу, — выдохнул он, и слова эти будто вцепились ей прямо в глотку.       Уильямс растерянно моргнула и не знала, куда глаза деть: в окно, в панель, на его ладонь, на его рот — так и бегали эти зелёные, распухшие зрачки, блеснули так, что он бы руку дал на отсечение — она уже всё себе в башке представила. Но и отступать она не привыкла — дрянь. Быстро нашла этот яд внутри, лизнула губы так медленно, что он почувствовал этот поцелуй чужого языка даже сквозь раскалённую кровь под кожей. И чуть подалась к нему, ближе, так что между ними остался этот сантиметр воздуха, в который могла втиснуться разве что её пьяная дрожь.       — Проверишь? — выплюнула она хрипло, слова резались друг о друга, как лезвия ножей. — Да ты и так всё знаешь, Диксон. Тебе, сука, только дай повод, да? Прямо тут, в этой сраной кабине… — она чуть посмеялась, пьяно, рвано, а потом вытянула шею к нему так, что почти коснулась губами его скулы. — Я бы раздвинула перед тобой ноги так, что ты бы сам заскулил.       Он сжал пальцы на её бедре так, что она коротко втянула воздух — и сглотнула так громко, что ему в висках это отдалось будто выстрел. Он бы соврал, сказав, что у него в паху не кольнуло от её дыхания у самого уха.       — Да ну? — он осклабился — низко, грубо, так, что почувствовал, как внутри всё вибрирует. — Скулить бы заставила, да? — рука подползла чуть выше, к внутренней стороне бедра, большой палец чуть ткнулся в шов ткани так, что она резко выдохнула, будто этот глухой стон прожёг ему дырку в животе. — Ты бы ещё сама попросила.       — Я? — выдохнула она, подалась ещё ближе, так что почти тронула носом его висок. Губы её, потрескавшиеся от ветра, от дождя, разошлись в такой хищной ухмылке, что у него внутри что-то сорвалось с цепи. — Я бы тебе так в горло вцепилась, — она выдохнула ему прямо в ухо, язык едва коснулся кожи, — что ты бы сам молил, чтоб я не останавливалась.       Он рвано втянул воздух, но не отодвинулся — пальцы на её бедре ещё сильнее врезались, и Дэрил слышал, как у него голос глухо, хрипло срывается где-то в груди:       — Ты же знаешь, что ты сука, да?       Она дернулась, коротко, будто от его руки, — но это был смешок, ломающийся.       — Знаю. Нравится?       А он бы соврал, если бы сказал, что не нравится. Но ответить так и не успел — сидели так близко, что и дышать им стало нечем, а вонь от дождя, металла и её мокрой кожи лезла прямо в нос и дальше — под рёбра, в самое нутро, где уже всё горело. Рука, ещё секунду назад сжимавшая бедро, сама собой скользнула выше — к самому шву джинс между её ног, пальцы прошлись по ткани медленно, будто примерялись, и Элли, вся эта наглая, острая, дерзкая, вдруг сдалась — не словом даже, а всхлипом, таким тихим, что у него в голове хлопнуло, будто затвор на дробовике щёлкнул. И всё — контролю пиздец.       Он рывком потянул её на себя — бёдра Уильямс перелетели через рычаг между сиденьями так резко, что она коротко пискнула, но звук этот тут же утонул в поцелуе. Рука Дэрила нашла её волосы — короткие, ещё мокрые после дождя, спутанные, чужие под ладонью, но такие живые — и сжала так, что она чуть не запрокинула голову, не успев даже отдышаться. Сама выдохнула ему прямо в губы этот сорванный вздох — тёплый, пьяный, солёный. Поцелуй вышел сразу рваным, сбитым — он не собирался вылизывать её медленно, ни к чёрту не нужно было это. Губы прижались резко, так что стукнулись зубами в первый же момент, но Элли, похоже, всё равно было — она придвинулась к нему, чуть приоткрыла рот, язык соскользнул по его губам жадно, будто хотела попробовать вкус — солёный, горький от алкоголя, но всё равно её, и это сводило с ума ещё больше.       Дождь с её волос стекал прямо ему на пальцы, перетёк на шею, и он прижал её ближе, будто мог затолкать внутрь себя, всю — костлявую, горячую, трясущуюся так, что он чувствовал, как у неё дёргаются мышцы под ладонями. Уильямс сидела у него на коленях, бёдра раскинуты так, что она буквально тёрлась о его пах. А она ещё и двигалась — медленно, чуть, будто проверяла, как далеко он её отпустит. Не отпустит никуда. Рука снова легла между её ног, пальцы продавили джинсу, ткань влажная, там всё липло к коже — от дождя или не только от дождя — хрен его разберёт.       Элли заскулила прямо ему в рот — стон этот, тихий, рваный, без остатка стёр всё, что можно было бы назвать самообладанием. Дэрил провёл ладонью вверх по её узкой спине, ткнулся в рёбра под поношенной футболкой, кожа под пальцами ледяная, но внутри у неё всё горело. Ему казалось, что он слышит, как она сглатывает воздух, чувствует, как подрагивает у него на коленях.       «Вот ведь действительно сука…» — мысли сыпались, как пепел в топку. Он и сам не знал, что его так вставляло — то ли её тощая грудь, плоская почти, так что под пальцами чувствовались кости и острая выемка под ключицей, то ли дрянной характер, который заводил ещё больше, то ли то, что Элли не смущалась — наоборот, будто сама его подначивала каждым движением бёдер, каждым мокрым всхлипом прямо в его рот.       Губы снова сомкнулись, глубже. Он выдохнул ей в рот так, что у неё гортань дрогнула под ладонью, что он крепко держал сзади — волосы в кулаке, шея выгнулась, сама к нему прижалась ещё сильнее, будто боялась, что отпустит. Да не отпустит. Он сам не понимал, что творит, только и чувствовал, что ей это нравится, ей это надо, и ему самому до тошноты хорошо, до того, что внутри всё к чёрту скребётся: остановись — не остановится.       Уильямс облизнула его губы снова — язык мокрый, горячий, скользнул по уголку рта, и он так резко её притянул, что слышно было, как скрипнуло кресло под его весом. Поцелуй стал грубее — почти укус, губы чуть вспухли, язык цеплялся за её язык так жадно, будто ему нужно было вцепиться в неё зубами, не выпустить. И вся она на нём — горящая и дерганая, с ногами, что так и подрагивали, когда он пальцами чуть сильнее вжимал шов джинс в её тепло.       Если бы кто-то сказал ему хоть месяц назад, что он трахнет её так прямо посреди этой ржавой кабины — да ещё и сам подыгрывать будет этому её пьяному бешенству — он бы рассмеялся. Но сейчас, когда она заскулила от его ладони между ног, когда задвигалась так, будто боялась, что он уберёт руку хоть на секунду — всё, поздно.       Он рванулся сам, дёрнул её за волосы, не отпуская рта, и, пока язык соскальзывал по её губам, пока она дышала прямо ему в горло так, что слышно было, как хрип ломает воздух между зубами, он потянул её вниз. Прямо на пол, между сидениями — колени Элли едва не стукнулись о металлический порог, но ей похуй, она только вцепилась пальцами в ворот его жилетки, будто боялась, что передумает. На секунду он завис над ней — колено втиснуто между её дрожащими бёдрами, упёрлось так, что Уильямс изогнулась, спина выгнулась дугой, медные пряди прилипли ко лбу. Вот сучка — трётся об него, аж ноги дрожат, дышит, как загнанный зверёныш. Не отпустит, не сбежит. И хорошо.       — Вот ты дрянь… — выдохнул он прямо ей в щёку, с хрипом, с этой злой усмешкой, которую сам же и не слышал давно.       Уильямс сама рванула за подол собственной футболки — дёрнула ткань вверх так, что сквозь грохот дождя по крыше слышно было, как она чиркнула по коже. Футболка шлёпнулась на пол рядом. Она осталась в этом выцветшем спортивном топе — тонком до смешного, будто из него всё тепло уже давно вытекло. Дэрил глянул вниз — и его будто молотком в затылок ударило. Кости под кожей ходят, когда она дышит. Рёбра так и гуляют, точно каждое можно пересчитать языком, если лизнуть вдоль. Кожа белая-пребелая, бледная, но не мёртвая — горячая, влажная от дождя, от него самого, от неё. Соски под этим топом так торчали, что у него в глотке всё пересохло, аж зубы свело. Захотелось впиться, укусить так, чтобы потом месяц синяки сходили.       — Хочешь этого, да? — хрипло выдохнул, почти не узнавая свой голос.       Элли только всхлипнула — коротко, почти злобно, но бёдра под ним дрогнули так, что он всё понял без слов. Ну всё, сама напросилась.       Он опустился ртом на шею, прямо в тот участок, где под кожей бился бешеный пульс, — прикусил так, что она под ним взвыла. Пальцы вцепились в её бёдра, а сам он толкнул коленом ещё глубже, так что Уильямс согнулась пополам, будто не знала, куда деться от собственного жара. Рука зашла под край топа — кожа под ладонью горячая, чуть мокрая от дождя, рёбра острые, можно порезаться о них, чёрт подери. Он жалеть её не станет — какой смысл? Сама ведь хочет так, что в судорогах скоро биться начнёт. Челюсти сомкнулись прямо на соске — сквозь тонкую ткань, жёстко, так что Элли опять всхлипнула и задрала бёдра выше, прижимаясь прямо к его колену, натягивая джинсы под ним так, что он почувствовал этот жар даже через слои ткани.       Вот это да… Тощая, мокрая, как щенок под дождём, а трётся будто сука в течке. У него таких ещё не было, даже звучит смешно, но, чёрт…       Он рванулся ещё раз — язык сорвался вверх, по горлу, по ключице, зубы зацепились за мягкую кожу у края топа и снова вдавились в сосок. Уильямс забилась под ним, дёрнулась, но не оттолкнула — наоборот, ногти скребли ему лопатку через рубашку так, что стало жарко невыносимо. Всё происходило быстро, резко, почти на разрыве — он словно боялся, что если отпустит её хоть на секунду, она снова станет той ехидной стервой, что отшучивается и смотрит, как будто ему до неё и дела нет. Но сейчас он видел всё: как у неё дрожат коленки, как губы влажные, чуть приоткрыты, как язык дёргается кончиком по раскрасневшейся нижней губе — и всё внутри у него скручивалось от этого.       — Ещё, да? — выдохнул ей прямо в ключицу, чувствуя, как она только сильнее выгибается под ним.       Рука у него дёрнулась сама — сжала грудь поверх тонкого топа так резко, что под пальцами кожа мигом нагрелась, а сама Элли всхлипнула прямо ему под подбородок. И чёрт бы его побрал — смотреть на это было одно дело, а вот держать под рукой — совсем другое. Ни хрена там особо держать-то, но сама мягкость под ладонью, эта горячая, почти колючая кожа, как будто живая под пальцами, — куда приятнее, чем он себе успел напридумывать.       Она дёрнулась под ним вся сразу — живот рывком прогнулся, бёдра чуть сдвинулись, и он почувствовал, как под ним что-то дрожит ещё больше, с каждым коротким всхлипом. «Ну-ну, сама такая дерзкая была, а сейчас глянь на неё…» — почти хмыкнул про себя, когда пальцами рванул этот выцветший кусок ткани вверх, через голову — одним резким движением, так что ткань царапнула её кожу и шмякнулась где-то рядом, мокрая от их общего жара.       Дэрил не стал сдерживать себя: дал глазам скользнуть по ней — и снова отловил этот пьяный смешок внутри. Господи, да если бы кто сказал, что его так накурочит от этой дряни… Кожа почти светится в тусклом свете — под шрамами, под пятнами от дождя и грязи, остальное всё то же самое: худоба лезет наружу, но, мать твою, как же его это заводит. Соски торчат, будто просятся под язык, и он не удержался — спустился губами ниже, вдоль ребра, почти дыша ей в живот, и облизал один так медленно, что Элли рванула ногами под ним и всхлипнула ещё раз, глухо, будто боялась кого-то разбудить. «Вот теперь другое дело… Через ткань было не то». Он чуть прикусил, чувствуя, как мягкая кожа под зубами поддаётся, и на секунду ему показалось, что она вот сейчас начнёт вырываться. Ага, конечно — хер там. Рука на животе пошла ниже, но только коснулась ремня на её джинсах, как он почувствовал, что она сама, дрожащими пальцами, дёргает пряжку, будто ей сейчас воздух нужен меньше, чем это.       Он выдохнул почти в голос, ухмыляясь в самое основание её шеи:       — Не так быстро, — прохрипел грубее, чем собирался. Сама хотела — теперь потерпит.       Он отстранился ровно на секунду, скинул с себя жилетку, следом рубашку — ткань упала на коврик кабины, шлёпнулась рядом с их раскиданной одеждой. Чёрт бы побрал, как же её трясёт — он это видел даже сейчас, когда вернулся к ней, перехватил за подбородок, рванул к себе и вцепился губами прямо в рот, пахнущий алкоголем и её зубастым смехом. Поцелуй вышел сбитый, сырой — он почти вгрызался, прикусывал нижнюю губу так, что в животе у него всё схлопывалось в тугой узел. Уильямс под ним уже не лежала — она выгибалась, бёдра сами собой прижимались к его колену, что упёрлось меж её ног, и вот это трение, этот жар, что бил прямо в ткани джинс… Господи, да что она с ним делает?       Ладонь сползла ниже — перехватила её за бедро, вдавилась пальцами так, что ногти цепанули ткань. Дёрнул её на себя, так что она грудью прижалась к его голой груди — кожа к коже, холодная, горячая, мокрая, всё сразу. Пальцы с щеки перешли на волосы — потянули сильнее, выгибая шею, открывая горло. И зубы тут же там — сомкнулись на мягком участке под подбородком, смяли плоть, прикусили так, что Элли рванулась к нему животом. Чувствовал, как под рукой её спина вздрагивает, как пальцы цепляются ему за локоть, будто просит ещё, ещё, давай быстрее. Прошёлся по бокам, ладонью вдавливаясь в острые рёбра, в тонкую кожу на талии — пальцы шли всё ниже, цепляли её так, что казалось, ещё чуть-чуть — и она сама подставится. Но он знал её. Хоть и пьяная, но ни черта не дурочка — знает, что делает. Знает, что заводит его до такой степени, что не будет пощады, никакой нежности. Она этого и хочет.       Он не собирался медлить — ему после этого перерыва самому было интересно, сколько ещё сможет себя тормозить, если уже чувствует, как сам весь натянут над ней, как ремень на его джинсах давит так, что впивается прямо в кость. И плевать. Её скулёж, эти рваные всхлипы, то, как ногти впиваются ему в плечо, — заводило хуже всякого первого раза. Она под ним вся ходила ходуном, дышала прямо в уголок его рта и выгибалась так, что между рёбрами и животом ходило эхо её пульса. Уильямс, похоже, совсем перестала выдерживать этой пытки, хотя пытки ли для неё? Сама ведь просилась так, будто последний день живёт. Дрожать начала так сильно, что Дэрил было подумал, что передавил ей чего лишнего, ан нет — это она своими длинными тонкими пальчиками уже тянулась к ремню, дёргала пряжку так, что рука в её волосах сжалась до колющей боли. И, как ни странно, от раздражения — маленького, но цепкого. Вот неужто она и вправду думает, что после всех её попыток прогнуть его под себя он позволит ей решать, кто кого трахать будет? Размечталась.       Руки оторвались от неё резче, чем того хотелось бы, и с такой скоростью расстёгнули её джинсы, что казалось, от молнии искры полетят, а в следующую секунду он сдёрнул их вниз, оставив на бедре красную царапину. Благо кеды у неё были развязаны, и возиться с ними не пришлось. Нашли, конечно, где потрахаться: посреди леса, в ржавом грузовике, после вылазки — уставшие, голодные, мокрые, ещё и пьяные. Дэрила от херни, что Элли нашла в бардачке, не особо взяло — его и что покрепче не всегда берёт, — а вот Уильямс размазало так, что Диксон уже прикидывать начал, как он её с этого пола утром отскребать будет. С её комплекцией не удивительно — как только до сих пор не отрубилась? Но то, что после того, как он её к полу прижал, будто протрезвела чутка, заметил. Хотя по глазам, что сейчас смотрели на него через лёгкую муть, и не скажешь. А уж по тому, как зрачки у неё расширились — как только его пальцы легли на ткань трусов, — Дэрил для себя решил: будут ещё разы, если, конечно, будут, трезвость он по её глазам и будет проверять. Сам хмыкнул про себя: у него, наверное, зрачки сейчас побольше её будут — или мерещится уже от того, что темно вокруг. Но когда два пальца провели по тонкой ткани вверх-вниз и тут же на подушечках ощутили такое количество горячей смазки, что промочила трусы насквозь, — под грудью будто штырь воткнули, все мысли разлетелись. Пробрало так, что самому дышать трудно стало.       Элли от касания забилась пуще прежнего, попыталась придвинуться ближе, но он такого удовольствия ей давать не собирался — пусть помучается. Свободная рука перехватила её обе, как только те потянулись вниз, и вдавила запястья в пол над головой — так сильно, что Дэрил едва успел себя поймать на том, что мог бы их и сломать, сделай он это чуть порезче. Хотя сломал бы вряд ли — у неё суставы, может, и кажутся хрупкими, но явно крепкие: с её характером и тем, сколько она лезет туда, куда не просят, иначе бы давно уже без рук и без ног осталась. Сейчас ему хотелось из этой дряни всё подчистую выбить — маленькая месть за весь её мерзкий нрав, за каждый раз, когда она грызлась, смотрела своими зелёными глазами так, что внутри всё скуривало от злости и желания. И мысль эта странным образом заводила больше всего, потому что Уильямс, дрянь такая, похоже, только рада была. Пусть и знать не знала, что именно сейчас у него в башке творится.       Диксон чуть качнул головой, будто сгоняя остатки мысли о том, что стоило бы отпустить хоть одну руку, но не отпустил, наоборот, прижал запястья ещё плотнее, чувствуя, как тонкие кости под пальцами едва двигаются, когда она дёргается. Ему это нравилось — как дрожь в ладонь отдаёт, как будто внутри у неё течёт что-то живое, что можно подцепить, выдернуть и скрутить под себя, так, чтобы уже не вякала.       Второй рукой он снова скользнул вниз — плоский живот под пальцами дрогнул так резко, что бёдра чуть не соскользнули с пола. Дэрил хмыкнул — мягко, хищно, почти беззвучно. Провёл подушечками по мокрому шву трусов ещё раз — медленно, как будто смаковал. Чувствовал, как там под тонкой тканью всё напряглось, запульсировало, будто сама Уильямс была бы не против как можно скорее её содрать, лишь бы это не было так медленно. Но медленно — это то, чего она заслуживала.       Запястья он зажал одной рукой, сместив хват так, чтобы ещё сильнее вдавить их в пол. Второй — резко, без предупреждения, потянул резинку трусов, так что та полоснула по коже, и стянул ткань с ног. Никаких рваных движений — всё так же неторопливо, как будто у них было всё время этого поганого мира. Пальцы коснулись горячей кожи — чуть ниже. Диксон сухо выдохнул через зубы, сам не понимая, что ему так нравится это ощущение: у неё всё там будто разогретое изнутри, мокрое от каждой новой волны, что срывается с неё, когда он кругами проводит кончиками пальцев прямо по клитору, едва-едва касаясь, так, что нет ни толком удовольствия, ни нормальной разрядки — одно сплошное липкое ожидание.       Элли под ним билась уже как подстреленная. Плечи выгибала так, что грудная клетка поднималась до самой шеи, под ладонью он слышал, как дрожит связка сухих мышц, а ниже всё пульсировало от каждого едва заметного нажатия. Как не стонет в голос — не понимал. Хотя нет, понимал. Эта мелкая дрянь и здесь гордость из себя выжимала, хоть губы и перекошены были так, что видно — слов не найти.       Провёл пальцами медленно вверх — потом так же медленно вниз, не входя внутрь, хотя, чёрт его дери, как хотелось. Кончики скользили по едва припухшей складке, улавливая ту невыносимую для неё дрожь. От каждого прикосновения она дёргалась так резко, что пятки скребли по полу, а у бедра раз за разом спазмом сводило мышцы. Ну и видок. Дэрил только сильнее втянул воздух сквозь зубы, когда кожа под пальцами стала ещё жарче — интересно, сколько ещё протянет?       — Терпи, — процедил он, чуть сжав её запястья. Пальцы другой руки сильнее прижались к влажной складке — круги, едва заметные нажатия — ни больше, ни меньше. Ни капли лишнего.       Элли на секунду будто отрубило — выгнулась, впившись затылком в холодный металл под ним, бёдра сами рванулись вперёд, но Диксон прижал одно коленом так, что она дальше не смогла двинуться ни на миллиметр. Только сдавленный стон вырвался из её горла, короткий, будто проглотила его.       — Если ты сейчас же это не прекратишь, — выдохнула она хрипло, так, что кончик языка зацепился за зубы, — я ногой до пушки дотянусь и отстрелю тебе всё нахуй.       Дэрил коротко хохотнул — совсем без смеха. Усмехнулся — вот и всё, даже язык не шевельнулся толком. Большой палец нарочно провёл чуть ниже — так, что Уильямс вздрогнула всем телом.       — Ага. Ну-ну, попробуй, — выдохнул он ей в самое ухо и снова повёл пальцами кругами, будто проверяя, до какого состояния можно довести эту сучку, прежде чем она сама начнёт просить.       И ни на секунду не отпускал её запястья, чувствуя, как они дёргаются под ладонью, как она сама пытается вывернуться и вцепиться ему в глотку за эту мучительную медленность. Элли под ним тряслась уже как проволока под током — не скулит, нет, но эта дрожь под ладонью, эта рваная, неравномерная, как рвущийся мотор, пульсация под пальцами доводила сильнее, чем любые слова. Она ещё пыталась держаться — дёргала пальцами, будто могла выдрать свои руки из его хватки, пыталась подтянуть бёдра ближе, но он навалился всем весом, так, что из-под него не вывернуться, будь у неё хоть вдвое больше сил.       «Сама же просилась, теперь пусть отвечает», — мысленно хмыкнул Дэрил, чувствуя, как в животе нарастает жар, от которого под лопатками будто лампочку кто-то включил — но тусклая она или яркая, уже разницы не было. Он даже не сразу понял, что сам потянулся к ремню — щелчок пряжки прозвучал в тесной, душной кабине так, что Уильямс оторвала голову от пола, пытаясь повернуть к нему глаза. Но нечего ей тут глядеть. Ощущение было такое, будто если сейчас не войдёт — сам же с ума и сойдёт.       Он не отпускал её запястий — вдавил их в пол сильнее, прижимая так, что костяшки белели под его ладонью. Другая рука скользнула вниз, раздвинула ей бёдра шире — и только тогда он наконец вошёл, медленно, с едва слышным рывком, как нож в горячее масло. Чувство обожгло его от живота до затылка — узко, горячо, так, что казалось, что у Элли там под кожей всё дёрнулось к нему само. Она выгнулась — так резко, так сильно, что Дэрил сжал её запястья ещё крепче, будто мог пригвоздить к полу одной этой хваткой.       — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы, когда её спина изогнулась под ним дугой, а острые рёбра вдавились в его грудь. Элли застонала так резко и хрипло, что он машинально закрыл ей рот ладонью — глухо, но всё равно чувствовал, как этот стон прожёг его ладонь насквозь. Внутри всё сжималось и пульсировало так, что он мог бы поклясться — ещё чуть, и его там сожмёт до конца.       Двинулся сразу резко — медленно войти хватило. Дальше ритм вырвался наружу сам собой, тяжёлый, грубый, будто каждый толчок выбивал у Уильямс воздух из лёгких. Она дёргалась, но не отстранялась — наоборот, пыталась податься навстречу, но он не давал, вжимал её запястья в пол так, что почти чувствовал её пульс под своими пальцами. Руку с её рта он всё-таки убрал — хрен с ним, пускай орёт. Сам хотел слышать это всё, это её хриплое «ах», срывающееся на всхлипы, эти обрывки вдоха, будто в горле у неё застряло пламя. Свободная рука сразу пошла по телу — от рёбер к бедру, от бедра к груди, к этому маленькому бугорку, который под его ладонью так странно ложился в руку — не весом, не мягкостью, а тем, как Элли дёргалась всем телом, стоило зажать посильнее, провести ногтем по соску, который стоял острым, как шип.       Он наклонился, снова рвано вцепился зубами в кожу под ключицей — укусил, не думая, так, чтобы она задохнулась ещё раз. Под пальцами и под животом чувствовалось, как она внутри сжималась на каждом его толчке, будто вцеплялась в него, не давая вырваться, и только подтрунивала продолжать, глубже, резче и быстрее. Чёрт, и ведь нравилось — не просто нравилось, выжигало. Все её острые кости, эта выпирающая тазовая дуга, эти худые плечи, эти ключицы под кожей — всё то, что обычно вызывало у него разве что мысленное «накорми да отпусти», сейчас делало только хуже. Хуже в том смысле, что каждый её всхлип выжигал остатки его самообладания. Он смотрел на это лицо под собой — щеки красные, веснушки разбросаны, будто их кто-то кистью кинул, тёмно-рыжие, почти медные пряди липли к мокрой от пота коже, зелёные глаза горели так, что можно было и свет не включать.       — Ведьма, — выдохнул он хрипло не то в её ухо, не то просто в пространство между ними.       Ведьма, не иначе. Так одурить его, Диксона, Элли могла, только будучи ведьмой, ведь абсолютно всё, что в ней было, весь её дрянной характер, поступки и даже тело, на которое он в жизни бы внимания не обратил, сейчас сводило с ума больше, чем когда-либо.       А она стонала в ответ, жалась к его ладони грудью, будто просила ещё, рванулась так, что волосы её, влажные и сбившиеся, коснулись его губ, когда он снова склонился к её горлу. И внутри глухо грохнуло — да хрен с ним, с этим всем, будь что будет. Он вдавился в неё ещё сильнее и сам услышал свой хриплый, рваный смех где-то у неё в шее — потому что эта дрянь под ним стоила всего. Каждого удара, каждого укуса, каждого рваного стона, что он с неё снимал прямо сейчас, словно шкуру.       Элли уже не то чтобы дёргалась — её, чёрт возьми, колотило так, что Дэрил под ладонью чувствовал, как каждая кость у неё будто ходит ходуном в этом тонком теле. Всхлипы вырывались из неё уже не кусками, не шёпотом — а так, что даже он сам слышал, как у неё в горле всё рвётся на хрип и сдавленный крик. С каждым толчком он чувствовал, как она сжимает его изнутри — так резко и сильно, что в живот ударяло жаром, будто по рёбрам раскалённый лом протащили. Рука соскользнула, чтобы схватить бедро — он развернул его чуть вбок, так, чтобы войти глубже, плотнее, чтобы выжать из неё всё, до последнего рваного вздоха и выбился снова. Она выгнулась под ним так, что ему показалось — позвоночник треснет. Коленки её дрожали, бились о его бока, ноги скребли ржавый пол грузовика, пытаясь хоть за что-то зацепиться. И когда Уильямс вдруг замерла на долю секунды — глаза распахнуты, губы приоткрыты, из горла вырвался рваный стон — он почувствовал, как внутри всё сжалось вокруг него так, что дыхание перехватило.       — Ещё?.. — прорычал он ей в горло, так низко, что сам свой голос едва слышал сквозь собственный грохочущий пульс.       В эту секунду её тело под ним сорвалось в рваную дрожь — она содрогалась всё сильнее, будто от каждого его толчка её простреливало током. И чем больше он слышал этот всхлипывающий, почти скулящий голос, тем сильнее его самого выламывало изнутри. Он ускорился — резкие, тяжёлые толчки, один за другим, каждый отдавался хлюпающим звуком так неприлично громко в этой тесной кабине, что у Диксона голову вцепило между ушей. То, как она его сжимала внутри, било по нервам, по каждой мышце, в животе всё собиралось в один тугой, пульсирующий комок, который не отпускал, а только натягивал его на кости всё сильнее. Элли в какой-то момент задрала голову — рот открыт, губы красные, влажные, горло дрожит под кожей. И этот жалобный, беспомощный звук из неё, это её тихое, хриплое «а-а…» прямо в его ухо — вот тут Дэрил окончательно сорвался. Ладонь рывком вцепилась ей в шею — перехватил так, что почувствовал под пальцами её бешеный пульс, хлёсткий, неровный, под самым подбородком. Он душил сильно — настолько, чтобы внутри неё всё рванулось ещё плотнее. И в эту же секунду он вбился в неё до упора, так грубо, что Уильямс взвыла под его рукой, затихая на середине стона, дёрнулась — и сдалась окончательно.       Он слышал этот пошлый, влажный звук их тел, слышал, как её дыхание ломается прямо у него под пальцами, и от этого самого себя догнал до края. Взрывное, глухое чувство разорвалось у него в пояснице, прострелило затылок белой искрой — и он зажмурился так, что веки вспыхнули красным. Последние рывки прошли через неё так, что под его ладонью она вздрагивала всё ещё раз за разом, будто у неё под кожей всё не отпускало.       Когда дыхание хоть чуть вернулось, он отпустил её шею, ладонь скользнула по вспотевшей коже вниз — к ключицам, к влажным волосам, прилипшим к её лбу. Элли всё ещё дышала рывками, и эта дрянь, эта ведьма, даже сейчас умудрилась приоткрыть глаза и глухо хрипнуть ему прямо в рот что-то невнятное. Диксон опустил лоб ей на висок и выдохнул с сухим смешком, который больше напоминал хрип. Она тоже выдохнула, только так, будто правда за последний час дважды жизнь из неё выжимали — воздух разрезал горло хрипом, в уголке губ скопилась пересохшая слюна, глаза блестели так, что от одного этого Дэрил чуть не дёрнулся.       — Это было… — голос у неё садился, но ухмылка на губах вздёрнулась почти нагло, — ахуенно.       Диксон всё ещё держал её запястья, вдавленные в пол так сильно, что кожа под его пальцами наверняка уже побелела. Почувствовал, как пульс там бешено бьётся, сбивается — и как она сама чуть дёрнулась, пробуя освободить руку, не уверена: может, свело, может, просто больно. Только после этого он медленно разжал пальцы. Элли рванула кистями так резко, что хрустнули суставы, а потом с тихим стоном согнула руки, прижимая их к груди — пальцы подрагивали так мелко, что он почти расслышал, как они за её ключицу цепляются.       Дэрил фыркнул себе под нос, наклонился ниже и носом ткнулся ей прямо под ухо — кожа там была горячая и влажная, пахла так, что хотелось зубами вырвать этот запах и держать под языком.       — Не ной. Жива, — голос глухой, будто сам только что горло сорвал. Он прохрипел это прямо в её шею и тут же чуть сжал зубами кожу под мочкой. Уильямс вздрогнула — запястья ещё не слушались, но пальцы всё равно поднялись к его затылку, царапнули кожу так, что приятно защипало.       — Я и не ною, — процедила она сипло, чуть упрямо, но в голосе ещё плясал этот дикий смешок, будто сказать «мне больно» — это и смешно, и стыдно. — Ты б свои клешни поаккуратнее использовал. Еле руками шевелю теперь.       — А нечего было вырываться, — выдохнул он прямо на её горячую шею, пальцы медленно прошлись по ребрам, по животу, туда, где ещё чувствовалось, как она сжимается от послевкусия. — Сама хотела. Или ты не помнишь?       Элли фыркнула, и дыхание её зацепило его скулу — горячо, мокро, так, что Дэрил снова вжал нос в её шею и ладонью сжал бедро, лениво, чуть с усилием.       — Помню, — отозвалась она и усмехнулась так, что он это почувствовал щекой. — И ты запомни, Диксон… — она мотнула головой так, что мокрые волосы прилипли ко лбу. — Если ещё раз так прижмёшь, руку нахуй отгрызу.       — Ну ты и бесстрашная, — хмыкнул он, ладонью скользнув вверх, зацепив пальцами её сосок так, что Уильямс снова всхлипнула и дёрнулась к нему. — Громкая, злая и всё равно подо мной пищишь. Смешно?       Она вздохнула так тяжело, что грудная клетка под его рукой ходуном пошла.       — Смешно, что тебе это нравится, — выдавила она и едва слышно хохотнула, сморщив нос. — Скажи честно. Тебе ведь нравится, да?       Он только хмыкнул в ответ, язык скользнул по её влажной шее вверх, зубы вонзились прямо под подбородок. Элли дёрнулась, выдохнула сипло, запястья снова попытались упереться ему в плечи — но он тут же перехватил их и прижал обратно к её груди, будто напоминая, что может и сильнее.       — Тише будь, ведьма, — выдохнул он ей в губы, едва не вгрызаясь снова. — Ещё слово — и опять туда пальцы засовывать начну.       Элли фыркнула, но смех вышел сбитым, с всхлипом, потому что он в этот момент ладонью прошёлся ниже — там, где её всё ещё тянуло, жгло и подрагивало так, что стыдно было даже воздух глотнуть нормально.       — Пошёл ты, — отозвалась она, рванула запястьями так, что он едва не зашипел от удовольствия. — Ещё раз так сделаешь — и точно отстрелю тебе всё, что ниже пояса, к хуям собачьим.       — Посмотрю, как ты без «этого» потом будешь, — ухмыльнулся он в её рот, снова вцепляясь пальцами в бедро и проводя ими чуть выше.       Элли только хрипло всхлипнула, выгибаясь под ним, и снова слова зародились где-то в горле — но Дэрил не дал им вырваться, вдавился ртом в её губы, слизывая весь остаток дыхания. И было плевать ему, что запястья у неё всё ещё ноют. Судя по тому, как она под ним стонала, всё у них обоих было только так, как надо.