***
5 октября 2025 г., 20:23
Примечания:
Допустим, в этой вселенной вампиры видны на снимках)
Листья за окном поезда были желтыми, красными, оранжевыми. Они горели, как расплавленное золото, медная руда и спелая хурма. Целый мир, подожженный осенью.
Тэхён прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как мелькают за окном огненные вспышки леса. Кремовая шторка колыхалась от сквозняка.
Он ехал. Ехал потому, что уже месяц не мог спать спокойно. Потому что в голове звучал фантомный смех — яркий, беззаботный, как тот, что он увидел на старой фотографии в архиве библиотеки, что ему поручили проверить от и до. Судя по всему, там должны были быть зацепки. На удивление, их он и нашел.
На первом снимке парень в бордовом свитшоте закинул голову и смеялся, стоя на фоне густого, почти черного леса. И подпись: «Чонгук. Поместье «Рассвет», 1942 г.». Но на другой, более поздней фотографии, датированной уже 2015-м, тот же парень, с теми же бездонными глазами и на первый взгляд той же улыбкой, держал в татуированных пальцах букет подсолнухов. 73 года прошло, а он не изменился ни на день. Только улыбка казалась... другой.
Сердце подсказывало Тэхёну, что это явно не совпадение. Его сердце всегда чувствовало слишком много. А еще оно чувствовало зов. Тихий, настойчивый, похожий на эхо в собственной груди. Он вел его сюда, в эту глушь. В местонахождение таинственного мужчины, что он сумел раздобыть, и о посещении которого он даже не удосужился предупредить штаб квартиру.
Призрачный голос наедине с шумом колёс шептал: «Ты прекрасно знаешь, кто он». И Тэхён, обычно такой рациональный, почему-то не сомневался. Это объясняло всё. Все эти годы безуспешных поисков. И его собственное безумие — тоже.
человека вампира. Но за столько лет, он наконец чувствует себя живым. И ничто не сможет это у него отнять. Поэтому сегодня он готов полностью отдаться и мужчине, и этим чувствам.
— Ты видишь? — тем временем прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к его виску, его голос вибрировал от напряжения. — Видишь, что ты со мной делаешь? Ты заставляешь меня чувствовать. Заставляешь меня хотеть. Как в последний раз. Как будто я снова жив.
Его рука скользнула между их тел, пальцы обхватили член Тэхёна. Тот вскрикнул, его тело выгнулось, слёзы снова выступили на глазах. Прикосновение было ледяным, почти болезненным, но от этого не менее возбуждающим. Это была рука существа из другого мира, и она касалась одного из его самых интимных, уязвимых мест.
— Ты... такой горячий, — пробормотал Чонгук, двигая рукой с непривычной, почти робкой неуверенностью, изучая каждую реакцию, каждый вздрагивающий мускул на теле под ним. — Вся твоя жизнь... вся твоя кровь... она здесь. Я чувствую.
Тэхён не мог больше говорить. Он мог только мычать, хныкать и бездумно тереться о его руку, его бедра, жаждая большего, жаждая всего. Его разум был пуст, в нем остались только ощущения: холодная рука на его горячей плоти, ледяные губы, вновь приникшие к его шее, не кусая, а просто целующие, и всепоглощающее чувство полной отдачи, растворения.
Чонгук чувствовал, как его собственное тело приближается к краю. Это было невыносимо интенсивно. Каждое прикосновение, каждый звук, исходящий от Тэхёна, каждая капля его крови, что он проглотил, — все это сходилось в одной точке, в напряженном узле внизу его живота. Он был вампиром, его тело не функционировало как у смертного, но эта близость, эта психологическая и физическая связь пробудила в нем что-то древнее, первобытное, что не имело отношения к проклятию или бессмертию, а было просто сущностью мужчины, желающего другого.
Он убрал руку, и Тэхён издал жалобный, протестующий звук. Но Чонгук не собирался останавливаться. Он приподнял бедра Тэхёна, устроив его так, как хотел. Он смотрел на него сверху вниз — запрокинутое лицо, затуманенные глаза, полуоткрытый рот, из которого срывались прерывистые вздохи, всё тело, покрывшееся испариной и трепещущее в ожидании.
— Смотри на меня, — приказал Чонгук, и его голос был низким и властным.
Тэхён с трудом сфокусировал взгляд на его пылающих глазах.
— Я хочу, чтобы ты видел, кто возьмет это хрупкое, юное тело.
И больше не медля, он опустился между его дрожащих бедер. Его холодные пальцы скользнули по внутренней поверхности его бедер, заставляя Тэхёна вздрагивать от каждого прикосновения.
— Ш-ш... что ты... — начал Тэхён, но слова застряли в горле, когда Чонгук без предупреждения наклонился и взял в рот его напряженный, истекающий соком член.
Тэхён вскрикнул, запрокинув голову. Ощущение было невыносимым — ледяная влажность и бархатистая плотность, обхватившая его пылающую плоть. Его бедра непроизвольно дернулись, но сильные руки Чонгука прижали его к матрасу, не оставляя возможности для отступления.
— Ах... н-не могу... — Тэхён хрипел, его пальцы впивались в простыни, когда язык Чонгука — умелый, настойчивый — скользил по его самой чувствительной части, уздечке, выискивая слабые места.
Затем пальцы — сначала один, холодный и влажный от слюны, наверное незаметно смоченный. Тэхён застонал, когда палец погрузился в него. Боль была тупой, растягивающей, но странно приятной.
— Расслабься, — прошептал Чонгук, отрываясь от его члена и глядя ему в глаза. Его губы блестели, а взгляд был тёмным и полным обещаний. — Я не причиню тебе вреда. Я подготовлю тебя как следует.
Второй палец присоединился к первому, и Тэхён взвыл, когда они начали двигаться внутри него, растягивая, готовя. Но настоящий взрыв случился, когда Чонгук изменил угол, и его пальцы намеренно нашли то самое место.
— А-а-ах! — крик Тэхёна сорвался с его губ, когда по его телу прокатилась волна ослепительного удовольствия. Его член дернулся, выделяя новую каплю смазки. — Ч-что это?..
Чонгук улыбнулся — редкая, настоящая улыбка, от которой перехватило дыхание.
— Это то, что заставит тебя забыть свое имя, маленький смертный, — прошептал он и снова нажал на ту же точку, на этот раз массируя её круговыми движениями.
Тэхён взвыл. Его тело выгнулось, полностью отдаваясь ощущениям. Он плакал, смеялся и умолял одновременно, его бедра сами искали большего трения, большего давления. Каждое прикосновение к тому чувствительному комочку нервов заставляло его визжать и плаксиво всхлипывать от наслаждения, а пальцы Чонгука внутри него растягивали его еще сильнее, готовя к тому, что должно было случиться.
— П-пожалуйста... — рыдал Тэхён, его разум помутнел от переизбытка ощущений. — Теперь... мне нужно тебя... внутри...
Чонгук медленно вынул пальцы, и Тэхён ощутил странную пустоту. Но ненадолго. Он тут же почувствовал, как холодная, твердая головка члена прижалась к его растянутому входу.
И тогда он вошёл в него. Медленно, с оттяжкой, заполняя его собой. Боль снова была острой, разрывающей, и Тэхён закричал, его ногти впились в спину Чонгука, оставляя красные полосы на мертвенно-бледной коже. Но Чонгук не останавливался. Он погружался все глубже, чувствуя, как горячая, тугая плоть обволакивает его, и это ощущение было настолько оглушительным, что у него потемнело в глазах.
Он замер, дав Тэхёну привыкнуть, наклонился и снова поймал его губы в поцелуе, заглушая его стоны. Поцелуй был уже не таким нежным; он был голодным, отчаянным.
— Больно... — простонал Тэхён, разрывая поцелуй.
— Знаю, — прошептал Чонгук, и в его голосе слышалась и боль, и наслаждение. — Это и есть жизнь, Тэхён. Боль и удовольствие. Свет и тьма. Ты дал мне её вкус. Теперь прими мою.
Он начал двигаться. Сначала медленно, почти осторожно, выискивая угол, который заставит Тэхёна выть от наслаждения, а не от боли. И он нашел его. Когда он изменил угол, Тэхён внезапно взвыл, его глаза закатились, и его тело само потянулось навстречу следующему толчку.
После этого не было больше боли. Было только нарастающее, всепоглощающее безумие.
Чонгук двигался в нём с силой и яростью столетий накопленного одиночества, каждый толчок был словно попыткой вбить себя в саму жизнь, в тепло, в мимолетность, которую олицетворял Тэхён. А Тэхён принимал его, отвечал каждым движением бедер, его стоны становились громче, откровеннее, полными не стыда, а торжествующей, дикой радости.
Они снова обменивались воспоминаниями, но теперь это были не образы, а чистые эмоции. От Чонгука лилась темная, тягучая река тоски, а от Тэхёна — яркие, как вспышки, искры радости, страха, надежды. Они смешивались, создавая нечто новое, невыразимое.
Вампир чувствовал, как его холодное тело начинает сотрясать знакомые, но давно забытые спазмы. Он был близок. Он смотрел на Тэхёна, на его лицо, искаженное наслаждением, на его губы, припухшие от поцелуев, на его шею, украшенную его отметинами. И он понял, что не хочет заканчивать это один.
Его рука вновь скользнула между их тел, обхватив горячий, влажный член Тэхёна. Он установил бешеный ритм, совпадающий с движениями его бедер.
— Вместе, — прохрипел он. — Я хочу... чтобы мы... вместе.
Тэхён мог только кивнуть, его тело было натянутой струной, вибрирующей от невыносимого напряжения. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается, готовое взорваться. Взгляд Чонгука, полный огня и какой-то почти что мольбы, был последним, что он увидел.
Оргазм накатил на них одновременно, сокрушительной волной. Тэхён закричал, его тело выгнулось, и горячие полосы семени выплеснулись на его живот и на руку Чонгука. Внутри него он почувствовал ледяную пульсацию, заполняющую его, и это странное, прохладное ощущение стало последней каплей, продлив его собственные судороги, казалось, до бесконечности.
Чонгук рухнул на него, его тело на мгновение потеряло свою каменную твердость, став тяжелым и безвольным. Он спрятал лицо в шее Тэхёна, его дыхание (совершенно ненужное, но сейчас такое же прерывистое, как у смертного) обжигало кожу.
Они лежали в полной тишине, нарушаемой лишь их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Сто лет одиночества закончились. Не в забвении, а в огне.
***
Чонгук стоял на балконе, вцепившись пальцами в шершавые деревянные перила. Его бордовый свитшот, тот самый, что и тогда, был ярким пятном на фоне моря багровеющих кленов и темных елей. Лес вокруг поместья и правда напоминал тот, что показывался в нынешне популярной пародии вампиров, в «Сумерках» — такой же густой, вечный, хранящий секреты. Сегодня ему исполнялось ровно сто лет. Сто лет в этом теле, в этой ловушке вечной юности. С каждым годом жажда — не только крови, но и жизни, настоящей, солнечной — становилась все острее. Особенно сегодня. Она гудела в висках, заставляя острее чувствовать каждую песчинку мира. Он засмеялся беззвучно, глядя на стаю улетающих птиц. Это был смех отчаяния, который со стороны мог показаться счастливым. Смех на грани. Он отошел в гостиную, где на столе стоял высокий стакан с лимонной водой. Ломтик желтого цитруса медленно опускался на дно. Он сделал большой глоток. Кислота не утоляла жажду, но притупляла внутренний огонь, успокаивала ту часть его, что рвалась на волю. Вдруг он замер. Прямо посреди комнаты, сжимая руками воображаемый букет. Его пальцы сами вспомнили то ощущение — шершавые стебли подсолнухов, их тяжелые головы, тянущиеся к свету, которого он был лишен. Он купил их тогда, 73 года назад, в день своего последнего дня рождения смертного. Память была яркой, как тот осенний день. И вдруг эта память отозвалась не внутри, а снаружи. Далеким, но отчетливым стуком в дверь. Сердце, что давно уже не билось, фантомно, не по-настоящему заколотилось в груди. Никто никогда не приезжал сюда. Никто.***
Тэхён стоял на пороге огромного деревянного дома, похожего на заброшенный замок. Воздух здесь был гуще, пах смолой, влажной землей и яблоками. Он не знал, что скажет. Да ему даже нельзя было сюда приходить без ведома штаб квартиры… Он наконец нашел то, что они все так долго искали! Но Тэхён ничего не сказал. Он просто шёл на зов. Ну и по раздобытому адресу. Дверь открылась, и он увидел его. Того самого парня с фотографии. В бордовом свитере. Его глаза были невероятно тёмными. В них будто плавали столетия. — Здравствуй! Я... я тут… гулял неподалеку… и заблудился, вот, — выдавил Тэхён, чувствуя, как глупо это звучит. Чонгук смотрел на него, не мигая. Он чувствовал исходящее от гостя тепло, слышал громкий стук его человеческого сердца. И чувствовал что-то еще — не страх, а… — Что ты реально здесь делаешь? — сурово спросил Чонгук. Его голос оставался мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Я же сказал, — ответил Тэхён, поднимая на него взгляд, — я хочу спросить дорогу. Он шагнул вперёд, через порог. Это был самый безрассудный поступок в его жизни. Чонгук отступил на шаг. Запах человеческой крови, теплой и живой, сводил его с ума. Жажда, притупленная самой обычной, не стоящей и рядом лимонной водой, проснулась с новой силой. — Уходи, — прошипел он. — Пока не стало поздно. Ты не знаешь, кто я. С этими словами Тэхён решил, что играть не стоит. — Вампир? — спросил он просто напрямую. — Знаю, — он указал на стакан с лимонной водой на столе. — Это помогает? Утолить жажду? Чонгук смотрел на него в изумлении. Этот человек... он был безумен. Или свят. Или это была ловушка. — Почему ты здесь? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала уязвимость. — Я хочу ответы. Чонгук медленно подошел к нему. Он был выше. Он мог бы разорвать его на части в одно мгновение. Но вместо этого он поднял руку и осторожно, почти несмело, коснулся пальцами щеки Тэхёна, тут же снова отпрянув. Кожа была обжигающе теплой. Тэхён видел борьбу в глазах вампира. Видел, как тот отступает к столу, хватает стакан и залпом выпивает оставшуюся воду с лимоном, как будто пытаясь смыть искушение. — Я не причиню тебе вреда, — сквозь зубы процедил Чонгук, отворачиваясь. — Уходи. — А если я не хочу уходить? Чонгук обернулся. В его глазах плясали искры. Голод и одиночество вели вековую войну. — Ты не понимаешь, что несёшь. — Я понимаю, — Тэхён сделал последний шаг, заполняя расстояние между ними. Он посмотрел на губы Чонгука. Бледные. Красивые. Вампир не отшатнулся. Он замер, будто пригвожденный к месту этим наглым, бесстрашным приближением. Расстояние между ними измерялось теперь сантиметрами, и каждый из них был заряжен своим собственным напряжением. Тэхён — решимостью, смешанной с головокружением от собственной дерзости. Чонгук — вековым голодом и одиночеством, которое вдруг затрещало по швам. — Ты понимаешь? — голос Чонгука был низким, почти неразличимым шёпотом, в котором шипел пепел столетий. — Ты понимаешь, что значит подойти так близко к тому, кто последний раз ел, когда твоих прадедов ещё на свете не было? Его дыхание было прохладным, оно коснулось лица Тэхёна, и тот невольно содрогнулся, но не от страха, а от странного щекочущего чувства предвкушения. Это было как поднести руку к мраморной статуе и почувствовать, как изваяние вдруг оживает. — Я понимаю, что ты не тронул меня с тех пор, как я переступил порог, — так же тихо ответил Тэхён. Его собственный голос дрогнул. — Понимаю, что ты отступаешь. Пьешь свою воду. Борешься с собой. Опасность не борется. Она нападает. — Может, я просто наслаждаюсь предвкушением, — Чонгук прищурился, и в его темных глазах вспыхнул алый отсвет. Искра вампирской сущности, которую он так старательно подавлял. Он снова медленно, будто давая Тэхёну время отпрянуть, провел кончиками пальцев по его виску, к краешку челюсти. Прикосновение было ледяным, но за ним тянулась обжигающая полоса. — Может, я решаю, с какой части тебя начать. Тэхён затаил дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, громко, отчаянно, выстукивая барабанную дробь. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки, но он не отводил взгляда. — Врёшь, — выдохнул он. — Ты смотришь на меня не как на еду. Ты смотришь на меня как... на чудо. На костёр в своей вечной ночи. Этот простой, но точный выстрел достиг цели. Маска надменности и опасности на лице Чонгука дрогнула, обнажив ту самую древнюю, неизмеримую усталость. Его рука опустилась. — Зачем ты здесь, человек? — в его голосе снова появилась та самая уязвимость, что прозвучала у двери. — Чего ты хочешь? Славы? Бессмертия? Или ты один из тех охотников, что верят, что убьют монстра и станут героем? Тэхён покачал головой. Он наконец оторвал взгляд от губ Чонгука и посмотрел ему прямо в глаза, в эту бездонную мглу. — Я уже сказал. Я хочу ответов, — он сделал паузу, подбирая слова. — Я работаю в архиве. Я годами роюсь в пыльных бумагах, ищу следы аномалий, необъяснимого. Моя организация... они бы отдали многое за то, чтобы найти тебя. Запереть в клетке и изучать. Я видел фотографии. Видел, как время обходит тебя стороной. И я... я почувствовал не триумф охотника. Я почувствовал тоску. Твою тоску. Она была на всех снимках. Даже на том, где ты смеешься. Она была в том, как ты держал эти подсолнухи... будто пытался удержать в ладонях само солнце. Он шагнул еще ближе, почти вплотную. Теперь он чувствовал исходящий от Чонгука холод, как от открытой дверцы морозильника. — Я не хочу славы. Я не хочу сдавать тебя им. Я хочу... понять. Что ты чувствуешь. Каково это — быть запертым в вечной осени, пока весь мир вокруг рождается и умирает? Чонгук засмеялся. На этот раз это был горький, сухой звук, лишенный всякой радости. — Чувствую? — он отвернулся и отошел к камину, в котором, несмотря на прохладу, не было огня. Он оперся руками о массивную полку, склонив голову. — Я ничего не чувствую, маленький человечек. Ощущения притупились за десятилетия. Вкус пищи — прах. Прикосновение шелка — бумага. Солнечный свет — боль и смерть. Остается только жажда. Она одна никогда не притупляется. Она горит вечным огнем внутри. А снаружи, — он махнул рукой в сторону окна, за которым пылал лес, — вся эта красота. Эти краски. Этот мимолетный упадок, за которым следует смерть и новая жизнь. Для меня это лишь фон. Декорация к моему личному заточению. Я смотрю на этот лес сто лет, и с каждым годом краски кажутся все тусклее. Тэхён слушал, завороженный. Он видел напряжение в широких плечах вампира, в сжатых кулаках, в играющих на лице желваках и вздымающейся груди, ходящей ходуном. Это была не поза хищника. Это была поза узника. — А смех? На той фотографии? — тихо спросил Тэхён. Чонгук обернулся. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль и сарказм. — Это был 1942 год. Шла война. Мир сходил с ума, люди убивали друг друга с невиданной жестокостью. А я стоял на этом балконе и смотрел, как в лесу порыв ветра сорвал с клена последний алый лист. И я засмеялся. Потому что понял, что все их войны, их империи, их страсти — это всего лишь один опавший лист в моей вечности. Это был смех отчаяния. Смех над абсурдом всего этого. Смех того, кто забыл, как плакать. В комнате повисла тишина. Тэхён понял, что его собственная тоска, его чувство непонимания в мире, его работа в пыльном архиве — всё это были лишь жалкие крупицы по сравнению с океаном отчаяния, что стоял перед ним. Он медленно подошел к столу, где стоял стакан с остатками лимонной воды. Поднял его. — А это? Зачем? Если ты ничего не чувствуешь? Чонгук следил за его движениями с мрачным интересом. — Привычка. Ритуал. Попытка... вспомнить. Кислота... она хоть как-то, на секунду, напоминает вкус. Напоминает, что значит быть живым. Это слабое эхо того, что я когда-то чувствовал. Тэхён поднес стакан к губам и сделал маленький глоток. Вода была прохладной, кислой, с горьковатым послевкусием цедры. Обычный вкус. Но для него, для смертного, это был вкус жизни. А для того, кто стоял у камина, это было всего лишь бледное воспоминание. Он поставил стакан на место и снова повернулся к Чонгуку. Решение созрело в нём, окончательное и бесповоротное. — Я не хочу уходить, — сказал он твердо. — Ты говоришь, что ничего не чувствуешь. Но ты смотришь на меня не как на ничего. Ты отводишь глаза, когда я ловлю на себе взгляд. Ты разговариваешь со мной. Со своей «едой». Может быть, я здесь для того, чтобы напомнить тебе, что ты можешь чувствовать что-то, кроме жажды. Он подошел вплотную, нарушая последний, незримый барьер. — Дай мне попробовать. Чонгук замер. Его глаза расширились. — Что? — это был всего лишь выдох. — Я сказал, дай мне попробовать. Сделай это. Укуси меня. Дай мне почувствовать то, что чувствуешь ты. Пусть это будет больно. Пусть это будет страшно. Но это будет настоящее. Для нас обоих. Это было безумием. Самоубийственной просьбой. Но Тэхён видел в этом единственный способ прорваться через стену векового отчуждения. Он видел, как в глазах Чонгука вспыхивает и гаснет борьба. Голод, яростный и первобытный, боролся с чем-то другим. С проблеском чего-то человеческого, что он, казалось, давно похоронил. — Ты не представляешь, о чем просишь, — прошипел Чонгук, но он не отступал. Его взгляд был прикован к обнаженной шее Тэхёна, где под тонкой кожей пульсировала живая, алая река. — Я представляю. Я читал все ваши досье. Я знаю, как это работает. Это не обязательно смерть. Не сразу в любом случае. Это может быть удовольствием. Я... не знаю почему, но я доверяю тебе. Слово «доверяю» повисло в воздухе, такое же невероятное, как и всё происходящее. И тут Чонгук сломался. Вековой контроль рухнул под тяжестью этого безумия, этой теплоты, этого доверия, которого он не знал сто лет. Он двинулся вперед. Не с яростью хищника, а с какой-то почти медлительностью. Его руки поднялись, и мягко, но неотвратимо, обхватили тонкую талию Тэхёна, притягивая его к себе. Ледяной холод сквозь одежду обжёг Тэхёна, заставив его ахнуть. — Хорошо, — прошептал Чонгук прямо у его уха, и его голос звучал как шелест сухих листьев. — Ты получишь свои ответы. Его губы коснулись шеи Тэхёна. Сначала просто прохладное прикосновение. Потом он почувствовал остроту клыков, легкое, почти нежное давление. Боль, когда они вошли в плоть, была острой и стремительной, как удар током. Тэхён вскрикнул, его тело напряглось, пальцы впились в ткань свитера на спине Чонгука. Мир на секунду поплыл, заполнившись белым светом агонии. Но потом... потом боль начала меняться. Она трансформировалась, перетекая в странное, опьяняющее тепло, которое стало разливаться по его венам вместе с оттоком крови. Это было похоже на сильнейшую эйфорию, на наркотик, впрыснутый прямо в сердце. Он почувствовал головокружение, слабость в коленях, и лишь сильные руки Чонгука удерживали его на ногах. А потом, сквозь этот туман наслаждения и боли, он начал чувствовать. Не своими чувствами, а какими-то другими, глубокими, дремавшими внутри. Он почувствовал холод каменных стен дома, шёпот ветра в кронах сосен за километр отсюда, пульсацию жизни маленькой мыши под полом. И он почувствовал его. Чонгука. Огромную, темную пустоту внутри него, вековую боль, тоску по теплу, по свету, по чему-то настоящему. И в этой пустоте, как единственная яркая точка, горело то, что он чувствовал прямо сейчас — не просто утоление жажды, а нечто большее. Смутное, забытое, почти неузнаваемое чувство... близости. Чонгук пил, и мир для него тоже перевернулся. Это была не просто кровь. Она была... другой. Насыщенной не только жизнью, но и каким-то бесстрашным принятием, любопытством, даже... нежностью. Он забыл, что кровь может быть такой. Обычно в ней был только страх. А здесь... здесь был дар. Доверие. Это опьяняло сильнее, чем самая редкая группа крови. Он с силой оторвался, отшвырнув Тэхёна от себя. Тот пошатнулся и прислонился к стене, тяжело дыша. На его шее алели две маленькие, аккуратные капельки крови. Чонгук стоял, его грудь вздымалась, хотя дышать ему не нужно было. Глаза горели алым огнем, но в них уже не было голода. Было потрясение. Он провел тыльной стороной ладони по губам, смахивая каплю крови. — Что... что ты сделал? — прохрипел он, глядя на Тэхёна с чем-то похожим на ужас. Тэхён, опираясь о стену, попытался улыбнуться. Его тело слабело, но разум был ясен как никогда. — Я... напомнил тебе, — он выдохнул. — Ты почувствовал что-то, да? Не просто вкус. Ты почувствовал меня. Чонгук молчал. Он не мог отрицать. Эта кровь... она была окном в душу этого безумного, прекрасного человека. И он заглянул внутрь. И увидел там не страх перед монстром, а понимание. И желание разделить его одиночество. Он медленно подошёл к Тэхёну, который уже начал сползать по стене на пол. Силы покидали его. Чонгук подхватил его на руки легко, как пёрышко. Тэхён весил ничто. — Глупец, — тихо сказал Чонгук, но в его голосе не было гнева. Было нечто неузнаваемое. Смущение? Забота? — Тебе нужен отдых. Он отнёс его с гостиной в спальню, уложил на огромную кровать с балдахином. Тэхён уже почти терял сознание, его веки тяжелели. — Ты... ты правда что-то почувствовал? — прошептал он, цепляясь за последние остатки ясности. Чонгук посмотрел на него, на этого смертного, который ворвался в его вечную ночь с криком жизни и доверия. Он потянулся и осторожно, почти что с благоговением, стер подсохшую каплю крови с его шеи. — Да, — ответил он, и это было самое честное слово, что он произносил за последние сто лет. — Спи. И Тэхёну было совсем не страшно засыпать в чужом доме. Когда он погрузился в сон, ослабленный потерей крови, Чонгук сел в кресло у окна и смотрел на пылающий лес. И впервые за долгие десятилетия он не видел в нём просто декорацию. Он видел краски. Яркие, огненные, живые. И в своей холодной груди он чувствовал слабый, давно забытый отголосок тепла. Тэхён пришел в себя в полумраке незнакомой спальни. Сознание возвращалось медленно, будто сквозь вату. Первым делом он почувствовал слабость, приятную истому во всем теле и... навязчивое, пульсирующее желание. Желание, которое исходило не только от него, но будто витало в самом воздухе комнаты, пропитанном запахом старого дерева, яблок и теперь — медной сладостью его собственной крови. Он лежал на огромной кровати, утопая в мягких перинах. В высоком окне, обрамленном тяжелым бархатом, тлели последние оранжевые угли заката. А в кресле у этого окна, сливаясь с тенями, сидел Чонгук. Он был неподвижен, как изваяние, но Тэхён чувствовал на себе тяжесть его взгляда. Взгляда, в котором больше не было борьбы, а было лишь тёмное, сосредоточенное внимание. — Ты проснулся, — голос Чонгука был низким и густым, как мёд. В нем не было прежней отстранённости. Тэхён попытался приподняться на локте, но тело не слушалось. Слабость была сладким опьянением. — Я... помню, — прошептал он. Его пальцы сами потянулись к шее, к двум маленьким точкам, которые теперь лишь смутно ныли под кожей. — Я помню всё. Это было... невыразимо. Чонгук медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, полными скрытой мощи хищника. Он подошел к кровати, и лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, выхватил из тьмы его лицо. Оно было бледным и прекрасным, как мрамор, но теперь на нём читалось нечто большее — ожившая, пугающая интенсивность. — Ты не должен этого хотеть снова, — сказал Чонгук, но его слова прозвучали как сомнение, как вопрос самому себе. — Но я хочу, — Тэхён не стал лукавить. Его голос дрожал от искренности и пробудившегося влечения. Он чувствовал, как под тонкой тканью простыни его тело отвечает на близость вампира, на эту ауру запретной власти. Возбуждение нарастало волнами, горячими и влажными, сосредотачиваясь внизу живота. Член напрягся, стало тесно и душно. — Я хочу... сильнее. Глубже. Пожалуйста, Чонгук. Это «пожалуйста», тихое и плачущее, сорвало последние предохранители. В глазах Чонгука что-то вспыхнуло — не просто голод, а всепоглощающая, давно подавляемая страсть. Страсть не только к крови, но и к этому трепету, к этой готовности, к этому живому горячему телу, которое предлагало себя ему с таким доверием. Особенно, услышав собственное имя, что так разбито покинуло чужие губы. Он опустился на колени у кровати, его руки легли на простынь по обе стороны от Тэхёна, замыкая его в пространстве между своих рук. — Ты не знаешь, о чём просишь, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его холодное дыхание смешалось с горячим дыханием Тэхёна. — В первый раз я лишь прикоснулся. На этот раз... я не смогу остановиться. Я буду пить, пока не напьюсь. Это будет больно. Это будет унизительно. Я даже имени твоего не знаю, человек. — Тэхён, — легко, будто это решало всю проблему, — И я не боюсь, — Тэхён запрокинул голову, обнажая горло в жесте полнейшего подчинения. Его глаза блестели в полумраке, в них читался не страх, а вызов и жажда. — Сделай мне больно. Напои себя мной. Сдавленный рык сорвался с губ Чонгука. Его терпение лопнуло. Он не стал больше медлить. Его руки впились в плечи Тэхёна, прижимая его к матрасу с такой силой, что тот невольно ахнул. Голова вампира склонилась к его шее, но на этот раз не было нежного прикосновения. Был стремительный, яростный бросок. Острые, как бритва, клыки вонзились в плоть глубже, чем в первый раз. Боль была ослепительной, белой и горячей, как раскаленный нож. Тэхён закричал, его тело выгнулось в дугу, пальцы впились в спину Чонгука, цепляясь за ткань его рубашки. Слёзы брызнули из его глаз, и он начал хныкать, тихо и плаксиво, не в силах сдержать эту смесь агонии и нахлынувшего извращенного удовольствия. Но очень скоро боль снова начала меняться. Волны эйфории накатывали с новой невероятной силой. Они разливались по его венам, опьяняя, затуманивая разум и обостряя каждое физическое ощущение до немыслимых пределов. Он почувствовал, как его член, и так уже твердый, напрягся до боли, сочась горячей влагой, которая пачкала простыню. Предэякулят. Его бедра непроизвольно дернулись, тщетно ища трения. И он чувствовал Чонгука. Не просто как существо, пьющее его кровь, а как часть самого себя. В его разум врывались обрывки воспоминаний, чужих и древних. Он увидел... ...осенний лес, каким он был сто лет назад, и молодого смертного Чонгука, бегущего по тропинке, его сердце колотится в унисон с его собственным, его смех звенит в чистом воздухе... ...первый укус, холодный и чужой, боль потери себя и обретения чего-то иного, вечного одиночества в глазах того, кто его создал... ...бесконечную вереницу дней, когда он стоял у этого самого окна и смотрел, как времена года сменяют друг друга, а он остается неизменным каменным островом в реке времени... И в ответ, будто отдавая долг, его собственные воспоминания утекали к Чонгуку. Теплые, яркие, хрупкие. ...мальчик Тэхён, прячущийся в библиотеке от школьных задир, находящий утешение в пыльных книгах о необъяснимом... ...его первая любовь, неловкий поцелуй за гаражами, и горькое разочарование, когда его бросили за то, что он «слишком странный»... ...одиночество среди толпы, постоянное чувство, что он не на своем месте, и тихая, упрямая надежда, что где-то есть тот, кто поймет... Эта взаимная исповедь, этот обмен самыми сокровенными моментами их существования подливал масла в огонь. Стоны Тэхёна стали громче, откровеннее. Они были полны не только боли, но и наслаждения, признания, близости. Его тело трепетало под Чонгуком, его бедра продолжали свои мелкие, судорожные толчки. Он был полностью во власти ощущений, опьянённый кровопотерей и этим глубоким психологическим соединением. Чонгук тоже терял контроль. Долгожданное утоление жажды было сметающим все на своем пути ураганом. Кровь Тэхёна, насыщенная его эмоциями, его воспоминаниями, была самым сильным наркотиком, который он когда-либо пробовал. Он пил жадно, глубоко, и его собственное холодное тело начало отвечать. Он чувствовал, как по его жилам разливается странное тепло, как напрягается его собственный член, скованный тканью брюк. Он был возбужден так, как не был возбужден десятилетиями. Не просто как хищник, но как мужчина. Его губы, подбородок, всё было залито алым, и в полумраке он выглядел одновременно ужасающе и невероятно привлекательно — демон сладострастия, явившийся из ночных кошмаров и самых потаённых фантазий. Разум Чонгука затуманился. Ему хотелось только одного — продолжать. Пить, чувствовать, обладать. Но где-то на краю сознания теплился остаток здравомыслия. Он с силой, почти с рыком, оторвался от шеи Тэхёна. На его губах блестела алая влага, его грудь тяжело вздымалась. — Хватит... — выдохнул он, пытаясь отстраниться. — Я могу... убить тебя... Но Тэхён, ослабленный, почти без сознания, был неумолим. Его воля, его желание были сильнее физической слабости. Его руки, дрожащие и липкие от пота, обвились вокруг мощной шеи Чонгука и с силой, которой никто не мог от него ожидать, притянули его обратно, к себе. — Нет, — простонал Тэхён, его глаза, затуманенные слезами и наслаждением, смотрели прямо в пылающие глаза вампира. — Не останавливайся. Поцелуй меня. Чонгук снова сдался. Сто лет одиночества, стоического сопротивления своим инстинктам и своей природе, рухнули в одно мгновение под натиском этого теплого, живого, дышащего существа, которое так отчаянно хотело разделить с ним его тьму. Он наклонился, и его поцелуй был холодным, как осенний ветер, и сладким, как забродивший яблочный сок, с солоноватым привкусом крови — его крови, крови Тэхёна, их общей крови теперь. А под ним горело горячее, юное, живое тело, в чьей груди сердце бешено колотилось, выстукивая барабанную дробь жизни, которой он так жаждал. Поцелуй не остался холодным. Губы Тэхёна были обжигающими. Они отвечали с такой страстью и голодом, что это растопило вековой лёд в душе Чонгука. Он ответил на этот жар, его язык вторгся в его рот, влажный и требовательный. Звуки, которые они издавали, — причмокивания, тихие стоны, прерывистое дыхание — заполнили тишину спальни. Языки сплелись в горячем, беспорядочном танце, в котором было все: и боль, и прощение, и одиночество, и яростная, только что рожденная связь. Тэхён обнимал его, впивался пальцами в его волосы, прижимался к нему всем телом, чувствуя через одежду твердую мышечную массу и ответное возбуждение. Мир сузился до этой кровати, до этого поцелуя, до этого существа, которое было и монстром, и спасением, и его самой страшной тайной, и его самой заветной мечтой. Чонгук не мог больше думать. Разум, по ощущениям веками отточенный и дисциплинированный, превратился в хаотичный вихрь ощущений. Сладкий, медный привкус крови Тэхёна на его языке смешивался с его собственным слюноотделением, с его горячим, живым дыханием. Этот поцелуй был не просто соединением губ; это было пожирание, слияние, попытка вобрать в себя всю ту жизнь и тепло, которые так долго были ему недоступны. Его руки, которые сначала просто держали Тэхёна, стали двигаться сами по себе, повинуясь древнему, забытому инстинкту. Одна рука все еще была вплетена в его волосы, удерживая его в поцелуе, а другая скользнула вниз, по его боку, чувствуя, как ребра Тэхёна расширяются и сжимаются в учащённом дыхании. Ладонь скользнула под мятый свитер, коснувшись горячей, влажной кожи живота. Тэхён вздрогнул и издал в его рот сдавленный, похожий на стон звук, его бедра непроизвольно дернулись вверх, встречая твердое давление бедра Чонгука. Одежда стала внезапной, невыносимой преградой. Чонгук оторвался от его губ, его дыхание было прерывистым, чего с ним не случалось уже... ну, 73 года. Глаза горели алым огнем в полумраке, и в них не осталось ничего, кроме чистой, нефильтрованной жажды. — Я хочу... — голос Чонгука был хриплым, чужим. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Его пальцы потянулись к пуговицам на рубашке Тэхёна. Движения были торопливыми, почти дрожащими. Столетия он одевался с холодной, церемонной медлительностью, но сейчас его охватила лихорадочная поспешность смертного. Ткань с треском поддалась, обнажив медовую, тонкую грудную клетку, чуть выше которой ярко алели два следа от его клыков. Капли крови уже запеклись, превратившись в тёмные рубины на его коже. Чонгук замер, глядя на них. Это зрелище — знак его владения, его греха, его спасения — вызвало в его груди новый виток чего-то дикого и всепоглощающего. Он наклонился и провел языком по ране, нежно, но властно, счищая остатки крови, чувствуя, как Тэхён содрогается под ним и издает еще один жалобный, плачущий стон. — Пожалуйста... — умолял Тэхён, его руки беспомощно цеплялись за простыни. Его тело было одним сплошным нервным узлом, каждое прикосновение Чонгука, холодное и уверенное, заставляло его извиваться от переизбытка ощущений. Его собственный член, твердый и болезненно чувствительный, пульсировал в такт бешеному ритму сердца. Предэякулят продолжал сочиться, оставляя влажные пятна на ткани его брюк. — Прошу... не мучай... Этот сломленный, полный желания голос добил последние остатки самоконтроля Чонгука. Он рывком стянул с Тэхёна свитер и рубашку, отшвырнув их в темноту. Его собственные пальцы потянулись к пряжке на его собственных брюках, и через мгновение он тоже был свободен от стягивающей ткани. И вот они оказались полностью обнажёнными, кожа к коже. Контраст был шокирующим. Горячее, трепещущее, живое тело Тэхёна под ним и его собственное — холодное, твердое, как полированный мрамор, но теперь заряженное такой же животной, неистовой энергией. Член Чонгука, тяжелый и возбужденный, прижался к бедру Тэхёна, и тот застонал, почувствовав его ледяную твердость. Да, Тэхён понимал всю абсурдность ситуации. Он не знает этого...
