The Clumsy Project | Проект «растяпа»

      Оставшийся день обернулся безмерной скорбью. Вся прежняя деревенская суета уступила место глубокому, всепоглощающему трауру. Папа-Смурф стремился утешить и направить тех, кто искал его поддержки, особенно тех, кто оставался возле водяного колеса. Там, где я последний раз увидел своего Растяпу. Улыбку которого мне суждено было больше никогда не узреть, забыть его заливистый смех или вечные просьбы помочь в пополнении его коллекции камней.       Силача постигло не менее сильное потрясение, и помощь мудрого Папы-Смурфа была ему необходима как никогда.       Мне же его помощь была не нужна. Ничья мне помощь не нужна. Лишившись лучшего друга, с которым был связан многие годы, я превратился в опустошённую оболочку некогда самого умного смурфика. Подобно неподвижной фигурке на полотнах Клода Моне или Пабло Пикассо.       Прошло два дня, а может, и более, с момента, когда я лицезрел безжизненное тело Растяпы. Только теперь я обрёл силы приступить к опустошению его гриба, чтобы раз и навсегда освободить его дом, а затем и снести.       Самостоятельно справиться с этой задачей было просто невозможно. Поэтому себе на помощь я позвал Смурфетту.       Находиться здесь без своего Растяпы в качестве спутника… ощущалось совершенно нелепо и неправильно. Я чувствовал себя расхитителем чужих ценностей, пока складывал все прекрасные камни неуклюжего смурфика в мешок.       Никогда не ощущал себя так ужасно с тех пор, как мы опустошали дом Алхимика.       Каждая мелочь в этом грибе напоминала мне о Растяпе. Те книги, что ему не довелось прочитать… и не доведётся никогда. Убывающая по размерам коллекция камней, небрежно заправленная кровать… потёртая Библия на прикроватном столике.       Я взял её, проводя рукой по переплёту. Больше всего на свете мне захотелось бросить её в огонь.       — Где же Ты был… — провозгласил я, заставив Смурфетту озабоченно на меня посмотреть. — Где ТЫ БЫЛ?! Где Ты был, когда он так в Тебе нуждался?! — закричал я от нестерпимой злости и разбитого на миллионы осколков сердца. — Если Ты такой весь из себя великий, могучий, так ПОЧЕМУ ЖЕ ТЫ НЕ ПОМОГ РАСТЯПЕ?!       У кровати я упал на колени, зарыдав так, что успокоиться получилось бы только спустя вечность. Смурфетта примостилась рядом, забрав из моих рук книгу. Она положила её на кровать и заключила меня в тёплые, почти материнские объятия. Меня это никак не утешило, и я продолжил безутешно всхлипывать и рыдать у той кровати, что принадлежала моему покойному, лучшему другу.       Растяпа был моим лучшим другом… моим Растяпой… и я… я… не смог уберечь его от столь мучительной гибели…       — Умник… — с сочувствием произнесла Смурфетта, разделяя мои слёзы. — Мы… мы переживаем за тебя… Силач, Мастер и я… Тебе стоит поговорить с Папой…       — Я… я… я не хочу… — пробубнил я. — Хочу побыть один…       — Не понимаю… Разве ты не собирался пойти на похороны завтра? — с болью спросила Смурфетта.       На эти слова мне пришлось кивнуть, а затем подняться на ноги и приложить немало усилий, чтобы дотянуть до полуночи. Затем я направился домой, прихватив с собой самое ценное, что он доверил мне при жизни. Его любимый камень — осколок упавшего метеорита, что засмурфил ему дом, и мы все думали, что он погиб. Его любимый оранжевый шарф и потёртый клочок бумаги — на нём была начертана одна из моих цитат, ставшая для него особенно значимой: «Очень просто притвориться сильным. Гораздо труднее признать, что мы слабые. Только настоящий друг, любя нас такими, какие мы есть, научит нас любить нашу слабость».       Переступив порог своего гриба, я аккуратно положил памятные вещи на кровать. Затем я уселся за письменный стол, пытаясь сочинить несколько слов для надгробной речи. Однако на бумагу изливались лишь обрывки бессвязных мыслей, лишённые всякого смысла. Меня натурально поглотила эта, так называемая, смурфдепрессия, и, о Великие Смурфики, каким же тупым я был, когда принимал это за обычную лень…       Отныне ни один смурфик не будет назван мною ленивым или склонным к драматизации. Казалось, будто солнце больше никогда не озарит небосвод рассветными красками, словно всё позитивное в одночасье испарилось, сменив собой гнетущую тоску и отчаяние, и словно мир вокруг меня утратил все свои былые оттенки, которых больше никогда не суждено вновь обрести.       В этот момент лишь один-единственный путь представлялся разрешением всех трудностей.       Я взял чистый лист бумаги и вывел на нём несколько прощальных строк, сродни завещанию, затем тщательно запечатал конверт и оставил его на кухонном столе. После я плотно закрыл входную дверь, чтобы никто не смог мне помешать, и направился в скромное кухонное помещение своего жилища. Там я выдвинул ящик, в котором покоились все острые столовые приборы, служившие мне в моих не очень удачных кулинарных начинаниях.       Я извлёк подходящий, длинный инструмент, который ни один здравомыслящий смурфик не стал бы использовать иначе, и задвинул ящик.       Для меня жизнь утратила всякий смысл с уходом моего драгоценного Растяпы. Да, он был неуклюж, настоящая ходячая неприятность, но он был моим самым близким другом. Как горько теперь осознавать, кто оставался рядом, пока его не стало. Без Растяпы я не представлял своего дальнейшего существования. Без своего лучшего друга, моей неуклюжей маленькой голубики, без своей ОПОРЫ.       Я поднёс лезвие ножа к венам на левом запястье. От боли по моим щекам покатились слёзы. Почему-то именно в этот момент я вспомнил наш последний разговор, и слёзы хлынули ещё сильнее.       «Я утрачу своё достоинство?» Конечно, нет. Как я могу утратить то, чего у меня нет?       Запрокинув голову, я закрыл глаза и прошептал прощальные слова этому безжалостному миру.       Лезвие начало прорезать кожу, углубляясь всё сильнее, и вот уже оно коснулось вен… и процессию прервал нежданный стук в дверь.       «К смурфу их, — подумал я. — Всё равно не зайдут».       На моём запястье зияла глубокая рана, из которой обильно сочилась алая кровь, но это меня совершенно не волновало. Я просто облокотился о стену, приготовившись к неминуемой смерти.       «Отойду в мир иной через пять минут, или около того», — мелькнула мысль.       — Благоразумник… — раздался знакомый голос с южным акцентом.       — Р-растяпа?.. — еле слышно прошептал я.       В тот же миг в мой гриб стремительно ворвался какой-то смурфик. Я не успел его рассмотреть, заметив лишь расплывчатое синее пятно. Он подбежал ко мне и выбил нож из рук. Это был потрясённый до глубины души Силач.       — О чём ты, смурф тебя дери, думал, Умник?! — громко воскликнул он, почти крича мне в лицо.       Рядом с ним стояла до невозможности посиневшая Смурфетта.       — Думаешь, это поможет?! — осадила она Силача. — Посмотри, у него обильное кровотечение! Ему необходима помощь Папы! — предупредила она, пытаясь сохранять спокойствие.       Силач кивнул и принялся раскачивать мою голову.       — Я-я-я не-е х-о-о-чу-у-у… мне не нужна помо-о-ощь… — выдавил я, смешивая жалобный скулёж с ворчанием.       — Не в этот раз, — решительно заявил Силач, поднимая меня на руки и начиная практически убаюкивать. Я попытался вырваться из его объятий, но мускулистый смурфик ещё крепче прижал меня к себе, обездвиживая мои ноги, и ещё быстрее устремился к лаборатории Папы.       Смурфетта уже находилась там, что-то взволнованно объясняя Папе. Когда мы прибыли, я уже не мог внятно расслышать или разглядеть происходящее. Казалось, сама смерть с косой уже стояла в лаборатории… Папа уже сместил всё со своего стола, освобождая место для меня. Силач уложил меня на него, а затем крепко привязали мои лодыжки путами, чтобы максимально ограничить мои движения. Тем не менее, я сопротивлялся изо всех сил.       «Я хочу умереть. Я ХОЧУ умереть! ДАЙТЕ МНЕ УМЕРЕТЬ!» — пульсировало в моём сознании, хотя рот оставался сомкнутым. Я продолжал бороться, пока внезапно не ощутил огромное давление в голове, будто она стала весить несколько тысяч тонн. Это явно не было воздействием какого-то зелья Папы-Смурфа. Наверняка это произошло от обильной потери крови.       Это каким-то образом успокоило меня. Я в блаженном умиротворении прикрыл глаза, слабо улыбаясь.       «Растяпа… скоро увидимся. Мы будем лучшими друзьями… навечно».       Мой мир полностью поглотила тьма.

***

      Передо мной возник яркий, неземной белый свет. Я двинулся прямо к нему, в надежде отыскать Растяпу, а может, и Алхимика, или Летуна… или даже Мечтателя.       — Благоразумник… — послышался голос моего друга позади.       — Растяпа… — отозвался я с искренней радостью. Как же приятно снова слышать его голос…       Он предстал передо мной, выглядя столь же крепким и смурфным, каким был до нашего похода за смурфокорнем. На нём были те же мешковатые штаны, та же обувь и всё та же съезжающая, даже в загробном мире, шапка. Единственным отличием этого Растяпы от того, были ангельские крылья, появившиеся за его спиной, прямо над плечами.       Моё сердце пропустило удар при его виде, и я мгновенно залился слезами. Рванув к нему, я не удержался и обхватил его самыми крепкими объятиями, на которые был способен.       — Благоразумник… — нежно произнёс Растяпа, обнимая меня в ответ. — Тебе ведь… не положено быть здесь.       — А я буду… — ответил я, вдыхая его знакомый запах. — Всё равно внизу меня никто не уважал. Да и не могу я без тебя…       — Ты же знаешь, что это не так, — возразил Растяпа. — Совсем скоро твой совет потребуется многим смурфикам. И без тебя они не справятся.       Растяпа слегка отстранился и взглянул на меня своими большими, изумительными голубыми глазами.       — Возвращайся… — произнёс он.       — Но… почему ты ушёл… — спросил я, не желая ни на шаг отрываться от него. — Ты ведь погиб… так ужасно…       Растяпа озарил меня своей фирменной улыбкой.       — Я даже не осознал этого, Благоразумник, — произнёс он. — Я ничего не почувствовал, а затем оказался здесь. Именно Он позаботился о том, чтобы мой уход был безболезненным! Но теперь… меня не пропустят дальше, пока ты не позволишь этого.       Теперь мне стало ясно — мы находились в том самом, легендарном Лимбо. Растяпа предстал предо мной в своём духовном облике и не мог миновать Райские Врата, пока я сам не дарую ему прощение.       Слёзы, которым я так упорно противился, наконец, прорвали плотину моих усилий и хлынули по щекам.       Прощаться с лучшим другом… понимая при этом, что вижу его в последний раз… Как же это невыносимо!       — Я и не подозревал, скольких прекрасных звуков полон этот мир! — вновь расплылся в улыбке Растяпа, демонстрируя свои тридцать два зуба.       Он освободил меня из своих объятий и начал медленно удаляться.       — Он просил передать тебе эти слова, — произнёс Растяпа, и его голос становился всё тише вместе с ним. — Он сказал: «Я сам утешал Трусишку и Чистюлю в скорби их. Я стоял на страже Деревни, оберегая её от разорения, чтобы вы могли обрести покой. Я был с Растяпой и Ангелом Милосердия, когда его поглотило водяное колесо. И я был рядом с тобой, даже тогда, когда ты отвергал моё присутствие».       Не может быть…       — Р-Р-Растяпа… подожди! — воскликнул я, пытаясь догнать его удаляющуюся фигуру.       — Прощай, Благоразумник… — навсегда простился Растяпа, радостно махая мне рукой. — Передай привет Смурфетте…       Всё снова погрузилось в бездонную тьму.

***

      Я пришёл в себя в привычной обстановке, наполненной мерным бульканьем зелий. Голова раскалывалась, зрение двоилось… Я начал ощупывать ближайший стол, разыскивая свои очки. Нащупав холодную дужку, я одновременно наткнулся на чью-то руку.       — Э-э… кто здесь? — прохрипел я.       Мой голос звучал так, будто я не смачивал своё горло водой десятилетиями. Затем чья-то рука отстранилась, осторожно сняла мою руку с дужки и аккуратно водрузила очки мне на глаза. Так гораздо лучше.       Синее пятно, находившееся у края кровати, обернулось не кем иным, как Папой-Смурфом. Его глаза источали глубокую скорбь.       — С возвращением, — улыбнулся он.       Как это возможно? Каким чудом я остался жив?       — Ты нас здорово перепугал, Благоразумник, — с надрывом в голосе сказал Папа. — Мы боялись, что потеряем и тебя…       Его голос звучал ровно, но взгляд говорил о неподдельной тревоге. Он был готов рассыпаться на миллиарды, если не триллионы мельчайших осколков, и это зрелище заставило меня опустить голову, подтянуть колени к груди и обнять их.       Как же безрассудно я поступил… заставив его так сильно волноваться… Лучше бы так переживал за Растяпу.       — Я не стану тебя наказывать, Благоразумник, — положил Папа руку мне на плечо, заставляя взглянуть на него.       Он тоже с трудом сдерживал слёзы.       — И, пожалуйста, будь предельно откровенен со мной… — поинтересовался он, устремив на меня тревожный, печальный взгляд. — Расскажи, что тебя тревожит…       — Мне так одиноко, Папа… — признался я надрывным голосом. — Мне невыносимо одиноко… и грустно… Я чувствую себя абсолютно беспомощным… Будто только смерть могла предоставить мне возможность вновь увидеть Растяпу… — поморщился я на последних словах. — Он был моим лучшим другом… Мне его так не хватает…       Папа-Смурф понимающе кивнул, нежно поглаживая мою спину.       — И я видел его там, Папа… — продолжил я дрожащим голосом. — Он был там… в ином мире.       Папа, казалось, был несколько удивлён моими словами.       — Он был в Лимбо и просил меня проститься с ним… иначе он не сможет войти в Райские Врата, — всхлипнул я. — И я… я…       Сделав несколько глубоких, надрывных вдохов и выдохов, я продолжил: — Как же я по нему скучаю… Сильно скучаю…       Он заключил меня в свои отеческие, тёплые объятия, и я разрыдался у него на плече. Неужели он таким же образом помогает всем смурфикам?.. Удивительно, что его собственные слёзы ещё не иссякли.       Папа убаюкивал меня, шептал нежные слова, продолжая поглаживать мою спину.       — Тише… тише… Я понимаю… Мне его тоже очень не хватает… Да и всем остальным… — сказал Папа низким, успокаивающим голосом. — Если тебя это хоть как-то утешит… он не утонул… и не погиб от удара водяного колеса.       Всхлипнув, я почувствовал себя снова маленьким смурфлёнком, которого Папа успокаивает после особенно страшного кошмара.       — Я наложил заклинание на его тело, чтобы установить истинную причину его смерти, — пояснил он. — Растяпа погиб не от столкновения с водяным колесом, и не утонул. Его сердце остановилось от пережитого ужаса. Это довольно распространённое явление среди смурфиков, страдающих от той же болезни, что и Растяпа. Он не испытал никакой боли.       Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осмыслить услышанное. Растяпу УБИЛА его болезнь. Причём таким образом, что он даже не почувствовал боли… и это, как ни странно, принесло мне некоторое облегчение.       Поблагодарив Папу за оказанную помощь, я решил направиться в столовую Сластёны, чтобы хоть немного поужинать, поскольку я буквально умирал с голоду.

***

      Войдя в столовую Сластёны, я увидел оживлённую сцену пиршества. Большинство смурфиков обсуждали недавнее трагическое событие, и каждое упоминание имени Растяпы причиняло мне острую боль.       Я решил игнорировать их разговоры и вскоре оказался у прилавка, где затем направился к свободному столику, держа в руках поднос. Сластёна явно заметил мою перевязанную руку, но не стал поднимать шум и молча отдал мою порцию. Проходя между столиками, я никак не мог найти себе свободное место, пока не решил присоединиться к Силачу и Смурфетте, где было достаточно просторно.       У Силача левый локоть был густо обмотан марлей. Рядом с ними расположился Мастер, и Смурфетта оживлённо беседовала с ним, вероятно, о смерти Растяпы… но прервала разговор, заметив меня.       Силач тоже обратил на меня внимание. Я выдавил из себя подобие улыбки и пожал плечами.       — Всем привет… — поздоровался.       Силач поднялся, забрал у меня поднос и поставил его на стол. Затем он схватил меня за предплечья и с силой прижал к стене на уровне глаз.       — О чём ты, смурф тебя возьми, думал? — с яростью процедил Силач, пронзая меня взглядом. — Засмурфить такую глупость!       У меня в горле образовался тугой ком.       — Тебе невероятно повезло, что у нас одинаковая группа крови, иначе ты бы уже смурфнулся! — с надрывом произнёс Силач. — И я понимаю, как ты скорбишь из-за смерти Растяпы… — он поморщился при этом имени, — но знай, Умник… не ты один потерял близкого…       Я тут же понял, о ком он говорил. Его брат-близнец, Мечтатель, недавно покончил с собой. И Силач только недавно похоронил его, так и не попрощавшись. В тот же миг меня охватило острое чувство раскаяния.       — П-прости, Силач… — пробормотал я, ощущая себя полным идиотом. — Я не хотел причинять столько хлопот…       Силач отпустил меня и разрыдался. Никогда прежде я не видел, чтобы такая глыба мышц изливала слёзы…       — Если ты решишься написать прощальную речь… — мягко произнесла Смурфетта, пытаясь успокоить Силача. — Лучше сделай это до вечера. Только из-за тебя Папа отложил церемонию прощания.       Кивнув, я опустился за стол и молча отправил кулинарный шедевр Сластёны на дно своего желудка.       По завершении трапезы я немедленно посмурфил к себе домой.       Дверь по-прежнему была сломана. Возле стола на полу виднелась небольшая лужица крови, а рядом лежал окровавленный нож. Записка, которую я составил как завещание, была раскрыта и лежала на столе.       Я взял её и, воспользовавшись свечой, сжёг. Того Благоразумника больше нет. И он никогда, никогда больше не вернётся.       С головой погрузившись в писание, я смог создать самую проникновенную прощальную речь, какую только мог сосмурфить. Затем я облачился в чёрный смокинг — любопытно, что надевал его лишь на панихиды… Печален тот факт, что всего за несколько недель мы потеряли четверых смурфиков…       В едва дышавшую дверь постучали, и я её открыл. На пороге стояла Смурфетта, держа на руках Крошку.       — Привет, Смурфетта, — поздоровался я, осторожно придерживая дверь, чтобы она не поранилась об острые края.       На ней было свободное чёрное платье, с такими же туфлями и шапкой. Макияж был скромным, хотя глазам было уделено особое внимание. Крошка же был одет в серую пижаму, словно его невинность впитала в себя весь чёрный цвет.       — Здравствуй, Умник, — ответила она, натягивая улыбку.       Я тут же прикрыл Крошке глаза, чтобы он не увидел лужу крови и окровавленный нож.       — Прости за беспорядок… — извинился я, пододвигая ей стул. — Только что вернулся из лаборатории.       Она кивнула и присела за стол.       — Понимаю… Я просто хотела тебя проведать, — сказала Смурфетта. — Папа настаивает, чтобы мы тебя навещали время от времени… сам понимаешь.       Это вполне закономерно. Ведь я пытался оборвать свою жизнь.       — Спасибо. Я… в целом в порядке, — выдавил я из себя улыбку. — Мы готовы к церемонии? — спросил я с ноткой боли в голосе.       — Готовы… — сглотнула златовласая, кивнув. — Насколько это вообще возможно.       Смурфетта поднялась из-за стола, а Крошка пролепетал что-то невнятное. Мы втроём направились к центральной площади деревни, где уже собрались все смурфики на трибунах, расположенных у небольшого подиума. А рядом с ним стоял гроб… Трудно вообразить, что он находится там… и никогда больше не увидит солнечный свет.       Я покачал головой и присел рядом со Смурфеттой и Красавчиком. Папа-Смурф, заметив нас, прочистил горло и приступил к своей речи.       — Мои дорогие, маленькие смурфики… Мы все собрались здесь, чтобы проводить Растяпу в последний путь… — начал он.       Одно лишь упоминание его имени заставило нескольких смурфиков разрыдаться, включая Силача.       — Растяпа был смурфиком с золотым сердцем. Он ценил свою коллекцию камней… обожал смурфеничные пироги… и любил своих друзей, — поведал Папа, с трудом сдерживая слёзы. — Растяпа всегда был готов протянуть руку смурфпомощи, даже если эта помощь… порой отвергалась. И он… он даже хотел помочь мне в лаборатории… А я всё время просто уставал от последствий его помощи… — признался Папа, глядя на гроб. — Теперь… я глубоко сожалею о том, как мало внимания я ему уделял… Ты заслуживал его не меньше любого другого смурфика…       Поэт занял место Папы-Смурфа у подиума.       — Я… эта ужасная трагедия повергла меня в глубокую тоску… меня настиг творческий кризис… меня поразил писательский смурф, — поведал Поэт, изучая шершавую текстуру дерева на постаменте. — Ни одно из моих прежних творений не было столь смурфным… И поэтому… я решил подсмурфить одну из человеческих поэм.       Несколько смурфиков были глубоко поражены. Поэта постиг творческий кризис и писательский блок? Он перестал уделять внимание собственным стихам? Беднягу это затронуло не меньше, чем меня…       Поэт прочистил горло и начал зачитывать громким, мелодичным голосом:

«Утренний холодок росы

На лук мой пролился.

Предчувствие беды,

Что в сердце случилось.

Обманчивы клятвы твои,

И слава — лишь прах.

Когда слышу имя твоё —

Стыд пронзает мой страх».

      Некоторые смурфики разразились рыданиями и осыпали Поэта аплодисментами за его безупречное чтение. Я же оставался безучастным, позволяя словам укореняться в моём сознании. Один за другим, смурфики произносили свои прощальные речи. Многие из них выражали глубокое раскаяние за то, как обижали его при жизни. Все они сожалели о своём обращении с Растяпой. Однако, среди прочих, большинство упоминали его проблемы с координацией. Весельчак даже осмелился пошутить о том, как он появился на свет перевёрнутым, прежде чем аист доставил его к Папе.       Это привело меня в сильное негодование и оскорбило. Я был готов вскочить с трибуны, подойти к нему и высмурфить из нашей Деревни. Но… Растяпа не одобрил бы такого.       Каким же безмозглым, бесхребетным существом нужно быть, чтобы шутить на чьих-то похоронах? Чтобы говорить ТАКОЕ о Растяпе? Позор этому смурфику!       Вскоре настала моя очередь произносить прощальную речь. Я вышел к подиуму, поправляя очки перед началом выступления.       — Растяпа был моим лучшим другом… — начал я. — Впрочем, он был другом для каждого из нас. Но, признаюсь, особенно много времени мы смурфили вместе. Растяпа, без всяких сомнений, был самым искренним и добродушным среди всех смурфиков. Его было легко рассмешить, порадовать, невозможно было довести до слёз или разозлить. Он обожал плавать. И больше всего на свете ценил свою коллекцию камней… — кажется, я начал откланяться от темы, и хорошо, что вовремя это заметил. — Вы, возможно, многое о нём не знали… но… Растяпа не должен был дожить до ста девяносто трёх лет.       Смурфики на трибунах обменялись оживленными перешептываниями.       — Растяпа страдал от умственной отсталости. Именно из-за неё он был тем, каким мы его знали. Вместе с этим, он был глух на одно ухо, — я сделал кратковременную паузу, предоставляя сказанному впитаться в непритязательные умы присутствующих.       Смурфики зашумели ещё интенсивнее, их взгляды, полные изумления, разочарования и просветления, скользили друг по другу. Я же прилагал титанические усилия, чтобы сдержать надвигающуюся лавину эмоций.       — В свои последние дни… — постарался я держать голос громким и ровным. — Растяпа задал мне вопрос, который я не забуду до скончания веков. Он спросил… «Я утрачу своё достоинство?» Поначалу я не уловил сути вопроса… И он повторил его: «Когда эта болезнь меня засмурфит … утрачу ли я своё достоинство?» — слёзы градом покатились по моему лицу. — И в конце, он сказал: «Я горжусь тем, кто я есть. Но это ещё не всё…»       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я снял очки, протёр глаза и продолжил.       — «Поэтому я и спрашиваю… Сохраню ли я своё достоинство?..» — закончил я, полностью отдавшись всепоглощающему чувству скорби.       Папа-Смурф подошёл и мягко положил руку мне на спину, оказывая поддержку в завершении выступления.       — Мне нестерпимо больно от того, что он покинул нас так рано, — признал я. — Однако, одновременно с этим, меня утешает знание о его нынешнем местопребывании. И мне совершенно не больно от этой потери, зная, что перед смертью он ничего не почувствовал. Его сердце остановилось ровно до того момента, как он мог усмурфить или оказаться в смертельной ловушке водяного колеса, — сделал ещё одну паузу, чтобы глубоко вдохнуть. — Всё это следствие его недуга… сердечная недостаточность, если выразиться точнее.       Я заплакал ещё сильнее. Давай же. Ещё пара строчек.       — Я АБСОСМУРФНО горжусь тем, что знал своего Растяпу, — провозгласил я срывающимся голосом. — Я испытываю гордость, признательность и вечную благодарность за то, что такой смурфик был в моей жизни, — ещё одну паузу… вдох и выдох. — Растяпа, ты навсегда останешься моим смурфным другом. И ничто не в силах изменить этого, — закончил я свою речь, возвращаясь на трибуны к Смурфетте и Красавчику.       Папа-Смурф завершил церемонию вознесением нескольких молитв. Затем мы с Силачом, Смурфеттой, Мастером и Следопытом понесли гроб к заранее подготовленной могиле. Надгробие Растяпы было лаконичным, но его вид причинял мне глубокую скорбь.       Гроб опустили в недра могилы, и Шахтёр начал засыпать его землёй. Смурфетта и я бросили вниз все те великолепные камни, которые составляли гордость коллекции Растяпы. Это казалось единственно верным поступком. Иначе вся эта красота могла безвозвратно исчезнуть в бездне.       Последним у могилы остался я. Все остальные разошлись. Я же стоял, устремив взгляд на надгробие своего друга… Я приложил ладонь к камню…       — Растяпа… прости… прости меня за мои прежние поступки… — начал я прощаться со своим павшим другом. — Прости меня… и всех нас… за то, что не смогли тебя уберечь… Ты был самым смурфным другом, о котором только можно было мечтать. Ты рискнул ради меня, и поэтому погиб… Это моя вина… Но… я должен тебя отпустить. Растяпа… ты будешь гордиться нами. Ты навсегда останешься моим другом. И я буду помнить тебя до конца своих дней…       Я поцеловал надгробие, и, ненадолго задержавшись, побрёл в сторону своего гриба.

***

      Прошло несколько дней, и моё самочувствие постепенно стало улучшаться. По крайней мере, наметилась положительная динамика. Я навел порядок в своём грибе, попросил Мастера отремонтировать дверь. Вся жизнь в Деревне постепенно возвращалась в прежнее русло.       Однажды, спустя неделю после траурной церемонии, я услышал стук в дверь. Впрочем, это не вызвало удивления, ведь ко мне непрерывно заглядывали каждые несколько часов. Папа-Смурф назначил мне несколько смурфиков в качестве «охраны» после того, как я едва не покончил с собой.       Я убрал письменные принадлежности, подошёл к двери и распахнул её, увидев перед собой Папу-Смурфа.       — Здравствуй, Папа-Смурф, — улыбнулся я ему. — Мне становится смурфнее, честное слово. Я начал писать новую книгу… решил посвятить её Растяпе.       — Это замечательно, Благоразумник. Ты и представить себе не можешь, как я рад видеть тебя в добром здравии, — Папа-Смурф ответил тем же. — Но это не единственная причина моего визита.       — Тогда в чём причина твоего визита? — поинтересовался я, испытывая лёгкое недоумение.       Папа-Смурф приглашающим жестом предложил следовать за ним.       — Пройдём со мной, — произнёс он. — Уверен, тебе это придётся по душе.       Эта его фраза вызвала у меня ещё большее изумление, но я не стал отказываться и двинулся вслед за ним.       Мы прошли через всю Деревню, направившись к полям Фермера. Там, в кругу, собралась небольшая группа смурфиков.       — Что здесь происходит? — обратился я к Папе-Смурфу.       Папа-Смурф улыбнулся ещё шире, подходя к собравшимся.       — Скоро узнаешь.       Я двинулся следом.       — А, вот и ты! — радостно воскликнул Сластёна, заметив меня. — Теперь мы все в полном составе.       В кругу расположились Поэт, Художник, Сластёна, Силач, Мастер и Смурфетта.       — Чем вы здесь занимаетесь? — поинтересовался я.       — Меня зовут Поэт, — представился стихотворец, — и я страдаю дислексией.       За ним поднялся Художник.       — Меня зовут Художник, и у меня диагностировано биполярное смурфрасстройство.       Художник опустился на землю, уступая место Сластёне. В его руке, разумеется, покоился смурфный кекс.       — Меня зовут Сластёна, и я страдаю компульсивным перееданием, — произнёс он, откусив значительный кусок кекса. Затем он присел, предоставляя слово Силачу.       — Меня зовут Силач, и у меня постсмурфатическое стрессовое расстройство.       А. После случившегося с Мечтателем.       После Силача встал Мастер.       — Меня зовут Мастер, и я уже десять лет свободен от влияния той сферы.       «Мастер упоминает тот небольшой инцидент, когда Поэт присмурфил в Деревню некую сферу, и он, вместе с другими смурфиками, подвергся её пагубному воздействию, — подумал я про себя. — Определённо, не самый смурфный поступок».       Мастер вновь присел, а за ним поднялась Смурфетта.       — Я — Смурфетта, и сейчас я нахожусь в стадии ремиссии после перенесённой смурфдепрессии.       Я примкнул к их кругу, ощущая лёгкое замешательство. Поэт снова поднялся, держа в руках лист пергамента.       — А теперь, я полагаю, будет уместно представить Благоразумнику и Папе сегодняшний результат нашего заседания — наш смурфечателтьный гимн, — произнёс он.       Остальные смурфики согласно кивнули, затем встали плечом к плечу и в унисон затянули:       «Утрачу я достоинство?       Обеспокоится ли кто-то?       Проснусь ли я завтра,       От этого кошмара?       Не стоит сожалеть. Иль сгинешь ты во мгле.       Нет дороги, нет пути,       Лишь сегодня, нету завтра».       Завершив исполнение гимна, шестеро смурфиков вновь заняли свои места в кругу. Под сильным впечатлением от услышанного, я обратился к Папе-Смурфу.       — Что всё это означает? — поинтересовался я.       — Эти шестеро смурфиков черпали вдохновение в словах Растяпы, в которых он выражал свою гордость собой, — пояснил Папа-Смурф. — Поэтому они решили объединиться в группу, чтобы оказывать взаимную поддержку в преодолении своих смурфнедугов.       — Да! Месье Растяпа! Он послужил для нас источником смурфвдохновения! — кивнул Художник, озаряя всех широкой улыбкой.       — Мы именуем нашу группу Проектом «растяпа», — сообщил Поэт, прикрыв глаза в память об ушедшем друге. — Создана для поддержки таких смурфиков, как Растяпа, которые ежедневно сталкиваются с трудностями и расстройствами, делающими нас неповторимыми.       — И мы подумали, что, поскольку ты был его смурфным другом, ты, вероятно, не откажешься присоединиться к нам на наших собраниях, — предложил Силач, сопровождая свои слова кивком.       Эти слова вызвали у меня новый приступ рыданий.       — Вы… вы организовали это… чтобы почтить память Растяпы? — спросил я, переполненный эмоциями.       Все они согласно кивнули.       — Возможно, это не столь очевидно, — заметил Мастер. — Но Растяпа оставил после себя своё наследие. Оно здесь, — он указал на своё сердце. — Растяпа навечно останется в наших сердцах.       — Друзья мои… — я улыбнулся, смахивая капли слёз. — Для меня честь стать частью вашей группы.       Шесть смурфиков обменялись благодарными взглядами и принялись готовиться к своему первому заседанию.       И вот, первое заседание Проекта «растяпа» было официально объявлено открытым.              

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

             

«Лето в полдень началось,

Но что-то вдруг оборвалось.

Разбуди после октября.

Папа, вот семь лет прошло,

Как мгновение одно.

Ты ушёл после октября.

Снова дождь стеной стоит,

Накрывая нас,

Разрывая боль во мне

На "прежде" и "сейчас".

Память дремлет, но не скрыть

То, что я хочу забыть.

Вспомню всё после октября.

Лето было и прошло,

Но наше время истекло.

Разбуди после октября.

Снова слышен перезвон…

Помнишь, как тогда, весной?..

Разбуди после октября.

Снова дождь стеной стоит,

Накрывая нас,

Разрывая боль во мне

На "прежде" и "сейчас".

Память дремлет, но не скрыть,

То, что я хочу забыть.

Разбуди после октября.

Лето в полдень началось,

Но что-то вдруг оборвалось.

Разбуди после октября.

Папа, двадцать лет прошло,

Как мгновение одно.

Разбуди после октября.

Разбуди после октября!

Разбуди после октября!»

━━━✷✷✷ КОНЕЦ ✷✷✷━━━