Искусство принадлежать

      Решение сменить врача Вика приняла с холодной эффективностью, без колебаний и сожалений. Лера была стерта из их реальности так же быстро и окончательно, как если бы ее никогда и не существовало. На ее место был найден профессор Игорь Дмитриевич Волгин — мужчина лет шестидесяти, с седыми висками, спокойными руками и взглядом, в котором читался многолетний опыт и ни капли личного интереса. Его клиника была стерильна, высокотехнологична и абсолютно бездушна, что, как ни парадоксально, успокаивающе действовало на Алису. Здесь не было места ревности, только четкие протоколы и факты.       Их жизнь превратилась в строго регламентированный ритуал, но, прежде чем начать медицинские процедуры, предстояло принять одно из самых странных и интимных решений в их жизни — выбор донора.       Профессор Волгин предоставил им доступ к закрытой базе данных. Это были не просто анкеты с фотографиями. Это были подробнейшие досье: полные генетические карты, история болезней всех известных родственников до третьего колена, результаты многолетних психологических тестов, записи голоса, детские фотографии.       Они сидели в кабинете Вики, листая бесконечные профили на огромном мониторе. Это было сюрреалистично — выбирать «отца» для своего будущего ребенка, как товар в каталоге.       — Нет, — монотонно говорила Вика, пролистывая очередного голубоглазого блондина-атлета. — Слишком агрессивный фенотип. Риск гиперактивности.       — Этот... Слишком высокий IQ. По данным, высокий коррелят с аутичным спектром.       — У этого в роду онкология.       Алиса молча слушала, чувствуя, как голова идет кругом. Это была не романтика, это была холодная аналитика.       — Вика, — тихо сказала она, когда Вика уже в сотый раз отвергла кандидата. — Мы же не создаем солдата для спецназа. Мы хотим ребенка.       Вика обернулась к ней, и в ее глазах не было раздражения, лишь усталая серьезность.       — Мы создаем человека, Алиса. И мы несем ответственность за каждую выбранную нами хромосому. Я не хочу, чтобы наш ребенок страдал от болезней, которые можно было предупредить.       — Но ты ищешь не просто здорового, — возразила Алиса. — Ты ищешь идеального. Его не существует.       Она взяла управление мышью в свои руки и начала листать сама. Она не смотрела на баллы IQ. Она смотрела в глаза. Искала что-то... знакомое. Минуя профили брутальных мачо и аристократичных интеллектуалов, она остановилась на молодом человеке со спокойным, немного задумчивым взглядом. У него были каштановые волны, как у нее, и такой же разрез серо-зеленых глаз. В его медицинской карте не было ничего выдающегося — стабильное здоровье, средние показатели, в роду — учителя и инженеры. Никаких гениев и никаких маньяков.       — Вот, — прошептала Алиса. — Посмотри на него.       Вика изучила профиль. Помолчала.       — Ничем не примечателен.       — Он похож на меня, — просто сказала Алиса. — И у него добрые глаза.       Вика снова посмотрела на фотографию, потом на Алису. Что-то в ее строгой маске дрогнуло. Она кивнула.       — Хорошо. Пусть будет он.       Решение было принято.       

***

      Стерильный кабинет профессора Волгина больше не казался Алисе убежищем. Теперь он был командным центром, а разложенные на столе схемы и календари — планом сложной военной операции. Войны за их будущего ребенка.       — Итак, фаза первая — синхронизация, — профессор указал длинным, худым пальцем на график. — Алиса Андреевна, ваша задача — создать идеальный эндометрий. Почва должна быть плодородной и готовой принять эмбрион. — Он выписал рецепт на небольшие голубые таблетки. — Эстроген. Принимать ежедневно, в одно и то же время. Никаких пропусков.       Алиса молча кивнула, беря в руки листок. Казалось бы, всего лишь таблетки. Не больно, не страшно. Но она знала, что даже крошечная химическая таблетка может перевернуть весь ее внутренний мир с ног на голову.       — Виктория Сергеевна, — взгляд Волгина перешел на Вику, и в нем появился оттенок профессионального вызова. — Ваша часть сложнее. Нам нужно разбудить ваши яичники, заставить их работать так, как они не работали много лет. Это будет агрессивная стимуляция. — Он описал схему инъекций. — Гонадотропины. Ежедневно, подкожно. Сами справитесь?       — Справимся, — ответила Вика своим привычным, стальным тоном. Ее лицо было невозмутимой маской, но Алиса, знавшая ее, уловила легкое напряжение в уголках губ.       В их доме появились два набора. Скромный блистер Алисы с голубыми таблетками и внушительная коробка Вики с десятками флаконов, шприцев, игл и спиртовых салфеток. Две армии, готовые к бою.       Алисина «подготовка почвы» началась относительно мягко. Она глотала таблетку каждое утро, запивая водой. Эффект был коварным. Ее настроение сменилось странной, меланхоличной апатией. Она чувствовала себя раздутой, тяжелой, будто ее тело медленно наполнялось ватой. И сны… сны стали яркими, до жути реальными, и почти всегда в них фигурировала вода: спокойные озера, бушующие океаны, тихие дожди — словно ее матка проецировалась на все ее подсознание.       Но главное шоу разворачивалось на стороне Вики.       Каждый вечер, ровно в восемь, они спускались в домашний кабинет, превращенный в процедурную. Вика доставала флакон, набирала в шприц прозрачную жидкость, протирала кожу на животе спиртом. И Алиса делала укол.       Первый раз ее руки дрожали так, что Вике пришлось взять их в свои и твердо направить.       — Я не могу, я сделаю тебе больно, — шептала Алиса, глядя на мурашки, выступившие на идеально гладкой коже Викиного живота.       — Ты не сделаешь, — спокойно ответила Вика. — Это всего лишь маленький укол. Меньше, чем ты себе представляешь.       И она была права. Игла входила легко, поршень опускался, и через секунду все было кончено. Но для Алисы это был акт огромного доверия и страшной ответственности. Она, такая неустойчивая и эмоциональная, вводила гормоны в тело своей могущественной, контролирующей все Вики. Это переворачивало их динамику с ног на голову.       Вика переносила все с ледяным спокойствием. Ни жалоб, ни намека на дискомфорт. Но Алиса видела, как по мере роста доз ее лицо становилось бледнее, а под глазами ложились темные тени. Агрессивные гормоны делали свое дело, и даже железная Виктория не могла полностью скрыть их влияние.       Раз в два дня они ездили в клинику на УЗИ. Для Вики это были самые унизительные моменты.       Алиса сидела в коридоре, а за дверью профессор Волгин с помощью датчика отслеживал рост фолликулов в яичниках Вики. Он говорил сухим, лишенным эмоций голосом, будто комментировал погоду:       — Правый яичник. Доминантный фолликул, семнадцать миллиметров. Левый… не так активно. Продолжаем стимуляцию в том же режиме.       Алиса представляла, как Вика лежит там, сжав челюсти, терпя этот холодный, безличный осмотр, превращающий самые интимные части ее тела в набор цифр и размеров. Она знала, как Вика ненавидела терять контроль, а здесь она была полностью беспомощна, отдана на милость технологии и чужой воли.       Наконец, наступил день, когда Волгин, взглянув на монитор, удовлетворенно кивнул.       — Время пришло. Фолликулы созрели. Виктория Сергеевна, сегодня вечером — триггерный укол ХГЧ. Ровно в 22:00. Через 36 часов — пункция.       Последний укол. Хорионический гонадотропин. Тот самый гормон, который обычно вырабатывает уже беременный организм, чтобы заставить яичники выпустить яйцеклетку. Теперь его вводили искусственно, чтобы завершить процесс, начатый гонадотропинами.       Они сделали этот укол дома, в полной тишине. Инъекция была такой же, как и десятки предыдущих, но воздух в комнате был густым от напряжения. Это был выстрел стартера. Последний шаг, после которого пути назад уже не было.       Ночь перед пункцией они провели молча. Вика отменила все встречи, отключила телефоны. Она была сосредоточена и молчалива, как солдат перед решающим сражением. Алиса видела, как она машинально гладит рукой низ живота, где сейчас бушевала заключительная фаза гормональной бури.       Утром Вика не позволила себе ни капли слабости. Она оделась в простой, но элегантный костюм, как на деловую встречу. Только необычная бледность выдавала ее состояние.       В клинике их проводили в предоперационную.       — Снимайте все, — сказала она безразличным тоном.       И Алиса увидела, как Вика, та самая Вика, что держала в страхе целые империи, снимала с себя последние слои защиты — одежду, украшения, достоинство — и оставалась просто пациенткой. Просто телом на холодной больничной койке.       Медсестра помогла Вике надеть одноразовый халат и шапочку.       Вика повернула голову и нашла взгляд Алисы. В ее глазах не было страха. Была только та самая стальная решимость и… просьба. Молчаливая просьба не отходить, быть рядом, когда она очнется.       Алиса кивнула, сжимая ее руку.       — Я буду здесь, — прошептала она. — Все будет хорошо.       Медсестры подкатили каталку и повезли ее в операционную. Двери закрылись с тихим щелчком.       Алиса осталась одна в пустой, ярко освещенной предоперационной. Тишина оглушала. Где-то там, за этой дверью, у ее любимой женщины изымали крошечные, хрупкие клетки — их общую надежду на будущее. Цена этой надежды оказалась невероятно высокой. И Алиса, глядя на свои пустые руки, впервые по-настоящему поняла, какую жертву приносит Вика. Не деньги, не время. Свое тело, свое достоинство, свой контроль. Все, что у нее было, до последней капли.       И она поклялась себе, что, если у них все получится, она сделает все, чтобы эта жертва не была напрасной.       

***

      Три дня, прошедшие после пункции, стали для Алисы временем странного ожидания. Каждый звонок телефона заставлял ее вздрагивать. Каждое сообщение от клиники — замирать сердце. Вика, напротив, казалась спокойной, почти отрешенной. Она вернулась к работе, погрузившись в рутину с удвоенной силой, как будто пытаясь доказать себе, что ее тело, несмотря на перенесенное вмешательство, все еще подчиняется ее воле.       Но Алиса видела, как она чуть заметно напрягается, вставая со стула, и как тень тревоги мелькает в ее глазах, когда она думает, что на нее не смотрят.       На четвертый день раздался тот самый звонок. Звонил лично профессор Волгин. Его голос, всегда такой бесстрастный, звучал устало и... сдержанно.       — Виктория Сергеевна, Алиса Андреевна. У нас есть результаты по эмбрионам.       Они сидели в кабинете Вики, телефон был включен на громкую связь. Алиса сжала руку Вики так, что костяшки побелели.       — После оплодотворения у нас было шесть зигот, — методично, как бухгалтер, отчитывался Волгин. — На третий день трое остановились в развитии. Еще двое сегодня, на стадии морулы. Качество... низкое. Скорее всего, сказывается возраст и исходные данные генетического материала.       Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Алиса чувствовала, как рука Вики под ее пальцами стала холодной и каменной.       — И? — одним союзом спросила Вика. Ее голос был тихим и опасным.       — И у нас остался один, — сказал Волгин. — Всего один эмбрион. Но, должен сказать, качество его превосходное. Стадия бластоцисты, отличная морфология по шкале Гарднера. Он... боевой.       Слово «боевой», прозвучавшее из уст сухого профессора, ударило по ним с силой электрического разряда. Один. Всего один. Из всех надежд, из всей боли, из всего унижения — лишь одна-единственная хрупкая клетка, решившая бороться.       — Что это значит? — прошептала Алиса, чувствуя, как слезы подступают к горлу.       — Это значит, что перенос имеет смысл, — ответил Волгин. — Шанс есть. Но он один. Резерва нет. Неудача будет означать, что все нужно начинать с начала, с новой попытки стимуляции.       Новую стимуляцию. Новые уколы. Новую пункцию. Алиса видела, как Вика чуть заметно содрогнулась. Она знала — Вика не боится боли. Она боится повторения этого поражения, этой битвы, которую ее тело проиграло с разгромным счетом.       — Когда перенос? — спросила Вика, ее голос снова обрел сталь.       — Завтра. Алиса Андреевна, продолжайте прием эстрогена. Завтра утром — укол прогестерона. И будьте готовы. Ваш эндометрий идеален. Почва готова. Теперь все зависит от... эмбриона.       «И от меня» — подумала Алиса. Теперь все зависит от моего тела, от того, примет ли оно этот единственный, боевой шанс.       Процедура переноса была столь же безболезненной, сколь и унизительной. Лежать в гинекологическом кресле, ноги в стременах, под пристальными взглядами врача и эмбриолога. На большом экране показывали увеличенное изображение — полость ее матки, идеально ровную и пушистую, как обещал Волгин.       Эмбриолог внес в кабинет длинный, тонкий катетер.       — Ваше сокровище, — сказал он с легкой улыбкой, показывая им на маленьком мониторе крошечную точку — их бластоцисту. — Пять дней от роду. Совсем взрослый.       Алиса смотрела на эту точку. Этот «боевой» эмбрион, созданный из яйцеклетки Вики и донорской спермы. Их призрачный ребенок. Их единственная надежда.       Она почувствовала легкий толчок изнутри, когда катетер прошел через шейку матки.       — Все, — объявил профессор Волгин. — Эмбрион на месте. Лежите спокойно минут двадцать. Затем можно ехать домой. И помните — никакого стресса. Никакого тяжелого труда. Через две недели — анализ на ХГЧ.       Две недели. Четырнадцать дней неведения. Четырнадцать дней, когда внутри нее могла твориться новая жизнь... или тихо угасать их последняя надежда.       В машине по дороге домой царила тишина. Вика смотрела в окно, ее профиль был напряжен. Алиса положила руку на живот, пытаясь почувствовать что-то, что-нибудь. Но там была лишь привычная пустота.       Дома Вика нарушила молчание. Она повернулась к Алисе, и в ее глазах горел странный, почти дикий огонь.       — Ты все сделала правильно, — сказала она. — Твое тело... оно идеально. Оно справится.       Это прозвучало не как комплимент, а как приказ. Как заклинание.       Алиса кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Давление было невыносимым. Вес их общего будущего теперь лежал исключительно на ней. На ее спокойствии. На ее послушной матке. На ее способности не подвести.       Она лежала, как велел врач, положив ладонь на низ живота. Где-то там, в глубине, находился он. Их боец. Их один-единственный шанс.       И она начала ждать. Шепча ему в тишине своего сердца единственное слово, которое теперь имело значение:       — Держись.

***

Прошу не бить тапками, я не медик!