Без тебя меня тоже нет

Посреди ночи в дверь настойчиво стучали. Не то, чтобы Юнхо разбудил этот звук, он не спал, но беспокойство было неприятным. Незнакомец не смог бы спокойно пройти к его квартире мимо консьержа и охраны, да ещё ночью. В этом плане в их жилом комплексе было всё в порядке. Поэтому, когда открывал дверь, Чон в принципе предполагал, кого там увидит. И не ошибся. На пороге стоял Чанмин. Он был, мягко говоря, не трезв. Значит, набрался уже после сегодняшней репетиции. Юнхо со вздохом отошел в сторону, молча пропуская его в квартиру. Свидетели им были ни к чему. Чанмин по-хозяйски сразу прошел на кухню и, налив себе стакан воды, осушил его с жадностью. Со стуком вернув ёмкость на столешницу, он произнёс, изучая замысловатые узоры на стекле, как-будто обращался к стакану: — Я скучаю. Юнхо, наблюдающий за ним из дверного проёма, ничего не ответил. — Скучаю по тебе, — не переводя взгляда, повторил Шим с нажимом, желая добиться хоть какой-то реакции то ли от стакана, то ли от Юнхо. Чон молчал и, когда молчание стало совсем неловким, словно через силу спросил: — Чего ты от меня ждёшь? Сочувствия? — Понимания. — Я понимаю, — Юнхо устало вздохнул. — Ты знаешь, я вообще всё понимаю. Чон не понимал только себя. Почему по прошествии двух с лишним лет, он всё ещё тоскует по Шиму и где-то в глубине души, в укромном темном уголке, куда не заглядывает совесть, ждёт его возвращения. Но о каком возвращении может идти речь?! У них теперь разные жизни, у каждого свои принципы и цели. Из общего осталась только группа. У Шима всегда были принципиальные жизненные планы: жениться, завести ребенка. Его обязывал долг благодарного сына. Юнхо понимает его причины, но у него они тоже есть. Свои причины, по которым он не может оставаться его любовником. Порядочность и гордость. Плохо сочетающиеся качества. Юнхо верит в Бога. Порядочность религия поощряет, но гордыня — это смертный грех. И каждый день, молясь Ему, Чон просит прощения за свою греховную любовь, за то, что на самом деле, в душе, так и не смог отпустить Чанмина. И в то же время так и не простил его за женитьбу. За то, что он посмел заменить Чона в своей жизни кем-то другим. А было бы куда проще, спустить всё на тормозах и не обострять. Остаться любовниками. Всё было бы почти, как раньше. Нужно было только поступиться гордостью и согласиться. Шим наверняка так и планировал, но просчитался. Ничего «как раньше» уже не будет. Они и так большие грешники. Юнхо решил — ни к чему добавлять сюда ещё и супружескую измену. Но если спросить у Чона, что сподвигло его на такое решение больше, он не смог бы ответить точно. Гордость или порядочность? Чанмину это было настолько важно, что его не остановила даже реакция общественности — по сложившемуся стереотипу айдолы не женятся. Они душой и телом принадлежат фанатам. Всем вместе и никому в отдельности. Юнхо тоже думал, что Чанмин принадлежал ему. Но всё это лишь иллюзия, заблуждение, у каждого своё. Мы верим в то, во что хотим верить. На самом деле мы по кусочкам принадлежим разным людям, и перед каждым из них у нас есть долг той или иной степени. Наверное, в этом плане Чанмин лучший сын для своих родителей, чем Юнхо. Чон был бесконечно благодарен своей родной сестре, что подарила внуков их родителям. На фоне этой радости одинокий и бездетный Чон смотрелся не так жалко. Родственники его скорее оберегали и жалели, чем настаивали на скором устройстве личной жизни и продлении рода. Какая горькая шутка. Вечная любовь. Ничто не длится вечно. Юнхо криво усмехнулся. Эта неестественная улыбка так портила его внешность. Чанмин, внимательно наблюдавший за сменой эмоций на лице Юнхо, спросил: — И это всё? Просто «понимаю»? — А что ещё? Ты сам всё так решил. — Нет. Это ты прекратил наши отношения. — Я? — Юнхо неприлично фыркнул. — А ты хотел бы иметь любовника при молодой жене? — Хотел бы, — выдохнул Чанмин очевидную для него правду. — И ты это прекрасно знаешь. Я умолял тебя остаться со мной. — Это я тебя умолял! — резкий вскрик Юнхо словно повис между ними в воздухе. — Ты совсем бессовестный? — Чон прошел на кухню, но старался держаться от своего ночного гостя подальше. — Чанмин, так нельзя. Нельзя быть таким жадным и наглым. Ты хочешь иметь себе всё, ничего не оставляя другим. — гораздо проще было обвинять, чем признаться хотя бы самому себе в уязвленной гордости. Но если отбросить все эти рассуждения в сторону, остаток был сух, как песок в пустыне: Юнхо просто не мог делить своего любимого с кем-то другим. Осознание связи Чанмина с другим, посторонним человеком, вызывало буквально физическую боль, разрывающую сердце в клочья. Пусть даже эта связь была во имя таких высоких целей, как сыновний долг или продолжение рода, но сама мысль была невыносимой. Но Юнхо принял эту необходимость. Наступил на горло собственным желаниям. А в результате остался у разбитого корыта, один на один со своими нежелающими умирать чувствами. Да ещё и выслушивает претензии младшего! Почему-то сейчас строгий тон Чона, правдивость его слов особенно больно резали по ушам Шиму. — Ты действительно таким меня видишь? Чон опять не ответил, подсознательно подчеркивая очевидность своего ответа. Разозленный поведением Юнхо, Чанмин отвел взгляд. Он осматривал кухню, пытаясь усмирить собственные эмоции. Получалось плохо. Для Шима всё в этой квартире было мучительно знакомо. Всё было таким родным, как и сам Юнхо. Но Чанмин так давно здесь не был. Как будто был изгнан из рая за свои грехи, но ведь эти грехи были его жизненными планами. Хотя может сейчас он расплачивается не за них, а за свои отношения с Юнхо? За то, что любит этого мужчину. Так и не дождавшись ответа, Чанмин продолжил давить на больное, подсознательно желая в свою очередь причинить боль в ответ, как будто им обоим было мало: — Ты так ни с кем и не встречаешься, — голос Шима прозвучал со странной интонацией. Невозможно был понять, он расстроен этим фактом или, наоборот, рад. — А должен? — Юнхо, наконец, пристально посмотрел в ответ. — Должен. Если забыл меня, то нужно двигаться дальше. Должен. Всегда кому-то должен. Юнхо снова усмехнулся, заставив себя отвести взгляд в сторону. Он тоже скучал. И ему так приятно было видеть Чанмина сейчас в прежней обстановке, как в старые времена: — Тебе нужны доказательства? Ты за этим сюда пришёл? Хочешь подтверждения, что у меня к тебе ещё остались чувства. Ведь никого нового в моей жизни так и не появилось. Я не нашёл тебе замену. Голос его нарастал в процессе рассуждения, и Юнхо заставил себя замолчать, потому что боялся вновь сорваться на крик. Выдержав паузу, он продолжил. — А знаешь ли ты каково это, каждый вечер представлять своего любимого в постели с другим человеком? Насколько ужасно проводить бесконечно длинные ночи в таких мыслях? — он не боялся показаться жалким и не ждал ответа. — Не знаешь. И это здорово. В память о наших отношениях, я не хочу начинать встречаться с кем бы то ни было без особой на то причины, просто желая досадить тебе. Я не такой. И если ты здесь, значит у тебя ещё тоже остались ко мне чувства. Ради этого я честен с тобой. Просто уходи, продолжай жить спокойно своей новой жизнью. Спи спокойно. Не волнуйся, у меня никого нет. Я ночую один. А чувства? Они со временем обязательно поблекнут. Всё блекнет. Шим молчал, увлажнившимися глазами рассматривая любимые черты. Что бы они не делали, как бы не заставляли поступать себя правильно по своей совести или убеждениям, любовь всё ещё жила между ними. — Ты врешь! Я сам не знаю, зачем пришёл, но только не за ответами. Их я и так знаю. Но Чанмин сейчас врал. Врал Юнхо и самому себе. Снова. Он пришёл чтобы разорвать связывающие их чувства. Так, как они сейчас живут, жить очень больно. — Правда? — неприкрытая горечь звучала в голосе Юнхо, дополняя картину его переживаний. Но Шим, не обращая внимания, продолжил. Он хотел облегчения: — По прошествии времени, наблюдая за тобой со стороны, я понял, почему ты меня так легко отпустил? — Легко? — Юнхо даже показалось, что он ослышался. Всю его боль, бесконечные бессонные ночи Шим умещал в одно это слово? Но Чанмин был так взвинчен, что не мог усидеть на месте не то, что заметить реакцию Чона. Он то садился на стул, то снова вставал, беспокойно расхаживая перед Юнхо и отчаянно жестикулируя. Затем останавливался, опираясь на столешницу, подавался вперед, словно хотел оказаться ближе к Чону, замирал лишь ненадолго и снова повторял собственные движения. — Да, легко! Потому что ты никогда меня не любил! Юнхо словно отвесили пощечину, но Чанмин этого не понимал. В его картине мира отпустить человека, который не испытывает к тебе ответных чувств, гораздо проще. Логика простая, и поверить в неё легко, когда у самого совесть не чиста. Так проще. Должно стать легче. Обязательно. Шим жаждал этого чувства облегчения. Чон сразу бы понял, что Чанмину есть, что сказать, если бы он не чувствовал горечь обиды, которая начала растекаться где-то внутри. Он так долго её сдерживал, находил Чанмину кучу оправданий, чтобы не расплескалась. Все негативные эмоции и невысказанные слова со временем немного иссохли и загустели, покрылись морщинистой пленкой разумности и терпения. Как пленка на засыхающей старой краске. Юнхо казалось эта пленка прочной, как и качества его взрослой личности. Но Шим сейчас своими словами разрывал всё в клочья, заставляя подниматься на поверхность и выходить наружу то, что Чон старательно прятал не только ото всех, но и от себя. — По большому счёту тебе было всё равно рядом я или нет. Так было всегда после ухода Джеджуна. — старые обиды кипели в нём. Чанмин говорил быстро, как будто боялся передумать и не высказаться, и сам же себя перебивал. — Хотя нет, возможно, я был тебе просто удобен. Всегда рядом, как верная собачонка, и в творчестве, и в личном плане. В отличии от беспокойного Чанмина Юнхо словно прирос к месту. Несправедливость произносимых любимым человеком слов разила, как молния. Несносный пацан, который с молодости не давал Юнхо покоя, но никогда за все годы не признавался в собственной ревности к Джеджуну, теперь выдаёт вот это. Сначала влюбил в себя, потом бросил, а теперь даже отрицает любовь Юнхо. — Поэтому тебе было всё равно уйду я или останусь, всё равно, насколько изменится моя жизнь. Всё равно на то, что я женился, всё равно на то, что у меня родился сын. Ноль реакции. Тебе просто наплевать! Дурак здесь только я! Дурак, который ничего вокруг не видит после встречи с тобой. Дурак, которому никто не нужен, кроме тебя. — Чанмин, я… — горечь поднялась до самого горла, не позволяя высказаться. Да и не хотел он говорить, если честно. — Но если бы это был твой любимый Джеджун, ты бы дрался за него, как дикий зверь до последней капли крови. Что это за чувства такие! Что не подчиняются нам. Я на тебя полжизни положил, а ничего так и не изменилось! Шим вдруг оказавшись близко к символично разделявшему их узкому столу, протянул руки и схватил Юнхо за грудки. Рванул на себя, намереваясь поцеловать насильно. Чон будто замер, парализованный этой близостью. Чувственный рот Чанмина прижался к его губам. Первым порывом было ответить на поцелуй, не думая, просто позволить себе чувствовать и любить. Их тела мгновенно узнали друг друга. Как-будто и не было этих двух с половиной лет между ними. Губы жгло, словно током, настолько хотелось ответить. Если бы всё было так просто… — Козёл. — Юнхо отвернулся, смазывая поцелуй, и ударил Шима хуком с права. Для качественного удара не хватило замаха, но и так вышло неплохо, прямо по губам. Но Шим не отпускал его. Тогда Чон перехватил его руки за запястья, и рванул на себя. Протащив по столешнице, хотел швырнуть бессовестного мерзавца об пол, но Чанмин вовремя перегруппировался, лишив Юнхо преимущества неожиданности, и они упали вместе. Не обращая внимания на боль от падения, Чон взобрался сверху, придавливая Чанмина к полу всем своим весом. — А я за него дрался? Дрался? — Шим отпустил руки, и теперь Юнхо тряс его за грудки так, словно хотел вытрясти всю душу. — Чего? — прохрипел, сбившийся с мысли от внезапного нападения Чанмин. Он верил в свою теорию. Она была логичной, и у Юнхо не должно было появиться возражений. — За Джеджуна, когда он уходил. Замолчав, удивленный реакцией Юнхо, Шим покопался в воспоминаниях и ответил: — Нет, — он не смел сейчас врать, в крепкой хватке Чоновских рук. — Тогда почему ты думаешь, что я стал бы делать это сейчас, окажись он на твоём месте? Юнхо вздохнул полной грудью, чувствуя, что ему не хватает воздуха от возмущения. Вот так обесценивать его чувства в угоду собственному облегчению! За это ему хотелось просто избить Чанмина. Парадоксально, но та же горькая обида, что копилась в нём так долго, сейчас вместо того, чтобы, наконец, выплеснуться наружу, сдавила горло и не позволила сказать ни одного грубого слова. Сегодня с момента их встречи всё шло не так. Юнхо замахнулся и снова ударил, в этот раз так, как надо. Удар пришёлся по скуле, потому что Шим не стал уворачиваться или защищаться. — Почему? — требовал ответа Юнхо. И ему было всё равно на то, что он снова сорвался на крик. — Потому что ты его любишь, — прошептали любимые окровавленные губы. Слова, ранее сказанные Чанмином медленно, но доходили до сознания Юнхо. Шим не тот человек, что разбрасывается упреками. Он верный и надежный, как кольчуга на старой рыцарской груди. И все эти слова Чон слышит от него впервые за то долгое время, что они вместе и не вместе. Юнхо тоже жаждал облегчения, хотел доказательств, что чувства Шима притупились. Но ярость и боль, звучащая сейчас в его словах, свидетельствовала об обратном. Их реальность не соответствовала ожиданиям. Вместо того, чтобы огорчаться этому, Юнхо сейчас чувствовал радость. Это было сродни признанию в любви, она у Мина к Юнхо всё такая же, жгучая и яростная, как и была раньше. Сглотнув противный ком в горле, он выдохнул с облегчением, вдруг ощутив пародоксальное умиротворение впервые с тех пор, как его Мин сказал, что женится. — Любил. Да. Именно по этой причине я за него и не дрался, как ты выразился «до последней капли крови». Я его отпустил, потому что уважал его выбор и желал ему счастья. Шим мог бы поклясться, что увидел в уголках рта Юнхо промелькнувшую тень улыбки. Только истолковал он её по своему и неправильно. Чанмин стер ладонью кровь, скопившуюся в уголках собственных губ. Было больно, но его это отрезвило. От выпитого алкоголя и собственных заблуждений. — Вот, я прав. Ты не отрицаешь, что любишь его. — Любил, — повторился Юнхо, интонацией голоса подчеркивая прошедшее время. — Я никогда этого не отрицал. Но так же как и его когда-то, я не стал удерживать тебя́. Он больше ничего не добавил. Не было сладких клятв и признаний, заверений в вечной любви. Юнхо просто молча смотрел в глаза Чанмина, позволяя ему самому делать выводы. Юнхо редко говорил о чувствах. И если всё же такое случалось, то только правду. Чанмин с трудом приподнялся под его весом, стремясь стать ближе. Предупреждая новые попытки близости, Чон переместился назад, на крепкие мужские бёдра. Чанмин это заметил, но улыбку сдержал. И губам было больно и Юнхо не хотел обижать. Можно было ещё получить на орехи. Шим выставил руки назад, подпирая собственное вдруг ослабевшее тело. Нет, это не из-за ударов Юнхо. Бывало и хуже в их молодости. Чанмин был опьянён его близостью. Он больше не делал попыток приблизиться и насильно поцеловать любимого, просто сидел и смотрел на него, осознавая, что все их проблемы от собственной гордости, от неумения вовремя признавать собственные ошибки. — Я не сплю с женой, — он начал первым. Лицо Юнхо на этих словах словно окаменело, он попытался подняться: — Избавь меня от этих подробностей. Но Шим крепко схватил его за плечо, удерживая на месте. — Ни разу не спал. Чона аж передернуло: — Прекрати. Это жалко звучит. И меня не касается. Но Чанмин был полон решимости высказаться: — Ну и пусть. Это правда. Мне стоило признаться раньше в том, что мой план оказался провалом. Моё тело не слушается моего разума. Этого я не учел. Наверное, не всё можно предусмотреть. Живо представив себе картину, где Чанмин пытается… Чон скривился, подозревая, что пора снимать лапшу с ушей. — Ага, а ребенок появился из воздуха? — Чон снова рванулся, пытаясь разорвать их телесный контакт. Ему вдруг стало противно. — Прекрати, Мин. Это жалкие попытки развести меня на секс. Ответ был выдан коротко и торопливо: — Из пробирки. — Совсем дурак? — Юнхо замер на месте. Разве можно шутить чем-то подобным. — И дрочил я, сдавая сперму для ЭКО, на твой светлый образ в журнале. Вот такая я сволочь. Высказавшись, Чанмин почувствовал облегчение. До этого, думая над своим признанием, он считал, что ему будет очень стыдно перед Чоном. Великий стратег провалился, переиграл сам себя. Но стыдно не было. Стало легко. Словно тяжелая гора лжи свалилась с его плеч. Его почти смешило оторопелое выражение на лице Юнхо. Словно тот не знал, какую реакцию выдать на эту новость. А Чон не верил собственным ушам. Это были как раз те слова, что он мечтал услышать. Он проигрывал их у себя в голове тысячи раз, как доказательства того, что любимый принадлежит лишь ему. Но услышав их на самом деле, Чон пришёл в ужас. Он вдруг подумал о маленьком человечке, который с ложью пришёл в этот мир, о несчастной женщине, которая, как и Юнхо, долгими ночами ждала Шима в свою постель, но так и не дождалась. О сложных медицинских процедурах, через которые ей пришлось пройти ради того, чтобы завести ребенка. Какая женщина станет терпеть подобное, останется рядом в качестве фиктивной жены? Только та, что сильно любит. Увидев брезгливость на любимом лице, Шим убрал руку с плеча Чона. Больше не удерживаемый им, Юнхо поднялся на ноги сам, но не протянул руки Чанмину. — Какой же ты придурок! Эгоистичный, самоуверенный придурок! Для тебя человеческие жизни игрушки что ли? — Юн, я должен был попробовать. Должен был попытаться сделать всё от меня возможное. Пойми меня, — умолял Чанмин. — Ну, и как? Сделал? — Юнхо больше просто не мог говорить спокойно. — Всё что ты сделал — это сделал несчастными троих людей, включая себя. — Ты прав. Во всём прав. Чанмин сидел на полу, хотя ничто уже не мешало ему оторвать задницу от паркета. Ничто не держало. Юнхо его не держал. Чанмин поднял глаза на стоявшего буквально в шаге от него Чона и внезапно подумал, что когда-то между Юнхо и Джеджуном тоже был один шаг. Вот только бывший Чона предпочёл повернуться спиной и сделать шаг в противоположном направлении. От Юнхо. Точно так же, как и Чанмин два года назад. А Юнхо остался. Стоять. Ждать. Ждать ли? Или это был его собственный выбор — позволить любимому человеку сделать этот шаг в ту или другую сторону. И принять этот выбор. Потому что… Вся мировая литература, всё искусство мира кричали на протяжении всех веков: если любишь — отпусти. Так почему же Чанмин оказался глух и слеп? Чего он добился, оставаясь в своём браке, который не был браком ни одного дня? Он выполнил свой долг перед родителями — у них теперь есть внук, в котором они души не чаят. Так кому будет легче, проще, если этот фарс продолжится? Чанмину? Его жене? Ребёнку? Родителям? Фанатам? Юнхо? Юнхо… Единственный. Любимый. Желанный. Чанмин сам не заметил, как оказался на коленях. Он сделает этот трудный шаг. К Юнхо. Потому что все иные пути для них были отрезаны. И если можно сравнить душу человека с птицей, то у Чанминовой крылья есть, а летать не может. Нет попутного ветра. Ведь именно Чон всегда был для него ветром, который поднимал. Поддерживал. Позволял парить над всем миром. Если Юнхо не будет с ним каждую минуту жизни, то зачем они вообще тогда нужны Чанмину, эти крылья? — Прости, прости меня. Я действительно поступил малодушно и эгоистично. Я не должен был отказываться от тебя и нашей любви. Чанмин глубоко вздохнул и задержал дыхание, словно собирался прыгнуть с обрыва или с самолета. И именно от Юнхо сейчас зависело, раскроется ли его парашют. Шим принял для себя единственно верное решение. А когда заговорил, то голос его звучал на удивление уверенно. Чанмин даже заставлял говорить себя медленно, делая паузы, если Юнхо вдруг захочет высказаться. Но он молчал. — Я принял решение. Мы оформим развод. Я дам хорошие алименты жене… И вернусь к тебе… Если ты примешь меня обратно… Последние слова повисли в звенящей тишине кухни. Чанмин смолк. Он ждал отказа с презрением в любимом голосе. Юнхо когда-то давал ему свободу выбора. Теперь очередь Шима. Нужно быть честным и справедливым. Нужно быть сильным. Юнхо молчал. Может он не считал больше Мина достойным своей любви. Так же как было когда-то с Джеджуном. Чон не прощал предательства. Липкий страх медленно полз вверх по позвоночнику. Шим потупил взгляд. Строго напомнив себе, что даже если и так, то он заслужил это, Чанмин продолжил: — Но я не брошу сына. Если моя жена… Бывшая жена… Позволит, я обязательно буду принимать участие в воспитании ребенка. Казалось, что Юнхо просто разучился говорить именно с ним, с Чанмином. Угрюмая тишина давила на нервы. — Юнхо, я люблю тебя. Моё сердце всегда тебя выбирало. Прости мне, что однажды я сделал иной выбор. Но именно он позволил мне осознать, кем ты являешься для меня. — И кем? Голос Юнхо звучал равнодушно. Но не для Чанмина, который был знаком с каждым его оттенком. — Ты моя жизнь, Юнхо. Без тебя меня тоже нет. Эти два года стали пыткой, словно мне цедили воздух в лёгкие. Чанмин всегда был реалистом. Поэтому сейчас, понимая, насколько у него мало шансов, он боялся поднять глаза и увидеть в любимых глазах свой приговор. Он не сможет. Без Юнхо. Никогда не мог. Шим вздрогнул, когда ладонь Юнхо легла на его макушку. Потом тонкие пальцы зарылись в густые вихры. Потянули вниз, заставляя запрокинуть голову назад. Чанмин распахнул глаза, чтобы принять вердикт с мужеством. Но Юнхо снова медлил. Он склонился к нему и спросил тихим шёпотом на ухо до мурашек на коже: — Ты уверен? В своём выборе. Шим даже не сразу понял суть вопроса, парализованный его близостью, теплотой его тела и знакомым едва уловимым ароматом кожи. Юнхо никогда не менял парфюм. Древесные ноты дорогого бренда смешивались с естественным запахом его кожи и создавали свой собственный неповторимый шлейф. Так пах только Юнхо. Его Юнхо. Как завороженный, Чанмин кивнул, уверенный в собственном выборе, но не уверенный в решении Чона. Ответ был неожиданным. Слова похожие на клятву прозвучали возле самых губ Чанмина: — Потому что больше я тебя не отпущу. Как теплый сургуч, дыхание любимого растеклось по дрожащим губам Шима, запечатывая его слова поцелуем.