я рекс го секс

      — сонхун! ещё один укус, и я достаю намордник!       сону никогда бы не подумал, что можно встретить любовь всей жизни в приложении для поиска секс-знакомств. ни у одной его подруги омежки так не было, да и у друзей омег тоже. просто это невозможно априори, потому что хороших альф отрывают с руками и ногами в реальной жизни. у них нет ни единого шанса дойти до установки фьюра.       но каким-то образом до этого дошёл сонхун. сону соврёт, если скажет, что был в абсолютном восторге от лаконичного “го секс” в своих личных сообщениях, но вот фотки пресса и вид… о, да.       смешанный с овчаркой хаски с потрясающими голубыми глазами. сону влюбился в эти глаза.       и в этот пресс.       и в этот член…       тем более когда увидел всё это вживую — у них толком даже потрахаться не получилось, потому что сонхун очень переживал и отделался куни (и лёгким испугом), ведь, оказывается, это была его первая попытка познакомиться вот так.       и сразу до помолвки.       потому что сонхун — вообще первый, кто не спросил у сону, почему это он не рыжий, если в графе вида указано “лиса”. а сону просто чернобурая лисица, но, конечно, о таких тонкостях тупые альфы не в курсе.       и неважно, что сонхун тоже был не в курсе, важно, что он даже не додумался спросить — просто сидел на полу в номере, который они сняли на ночь, и смотрел снизу вверх, глупо виляя хвостом. сказал, что красивее никого никогда не видел. а потом подарил сону лучшее куни в жизни.       наутро они совместно удалили фьюр и больше в него не возвращались.       серебряное кольцо приятно холодит безымянный палец уже полгода — они решили пожениться летом, прямо перед днём рождения сону. осталось только пережить весну и желательно не залететь, потому что сонхун… ну… сонхун.       у собачек свои странности, сону это прекрасно понимает и даже приветствует вообще все виды кинков. особенно ему нравится вспоминать, как сонхун впервые стащил у него ошейник и долго просил застегнуть и немного придушить. а ещё нравится, что их пет-плей продолжается даже спустя четыре года отношений и, кажется, никуда не собирается уходить.       до сонхуна в позиции питомца всегда был сону, и это дико задевало его лисью гордость. теперь же у него есть свой щеночек. ну, большой такой. в ошейнике и периодически на поводке.       а, когда ведёт себя совсем плохо, в наморднике.       и нет, это у них не всегда так, просто по воскресеньям они решили делать так называемый собачий день. а в гон аж два дня, потому что сонхун — хороший мальчик и заслужил трахать свою лису, звеня ошейником, все выходные.       и сону правда так и не понял, отшибает ли гон вообще всё человеческое в сонхуне или это он так прикидывается… во всяком случае без подавителей, которые на выходных сону ему милостиво разрешает не пить, он просто неуправляем. кусается, подминает под себя, скулит и тявкает. хочет ошейник, поводок, отлизать и ощенить.       и не то чтобы сону здесь что-то не устраивало.       вот и сейчас угроза намордником вообще-то скорее игривая, чем пугающая. потому что сонхуну так нравится. а сону нравится, как больно сонхун кусается.       поэтому звонко взвизгивает на новый укус, расползающийся немеющей болью по ляжке, и легко дрыгает ногой, чтобы сонхун дал ему встать.       сонхун не даёт, крепко удерживая за коленки, и зализывает укус.       — ты очень плохой мальчик, сонхун. хозяин разочарован.       эти слова заставляют чужие чёрно-белые уши прижаться к голове. сонхун смотрит на него так тоскливо, что сону становится его почти жаль. если бы все ляжки не были искусаны почти в кровь за это утро, может, сонхуна бы и пощадили.       — слезь. быстро.       сонхун с тихим подвыванием сползает вбок и укладывается на спину. он голый ещё с душа, где успел трахнуть сону под тёплыми струями, вжав щекой в розовую плитку. кажется, на лице до сих пор краснеет отпечаток вылепленного цветочка.       когда сону встаёт, показательно недовольно качая хвостом, футболка сонхуна на нём задирается сзади — это понятно по тому, как громко сглотнули с кровати.       — кто разрешал тебе смотреть на мою задницу, а?       сону оборачивается, ловя взглядом, как сонхун тут же уткнулся глазами в потолок. какой хитрый, вы только гляньте. но сону всё равно приносит из гардеробной намордник и, грубо удерживая сопротивляющегося сонхуна за шею, застёгивает его с громким щелчком.       — сниму, когда убежусь, что ты хороший мальчик и не будешь кусать хозяина.       сонхун скулит совсем печально, снова прижимая уши к голове, и смотрит так, что сону хочет немедленно снять этот долбанный намордник и зацеловать каждый миллиметр этого глупого лица. но сдерживается и просто чмокает в лоб, усаживаясь к сонхуну на колени. поправляет ему волосы.       — будешь хорошим мальчиком?       сонхун несколько раз быстро кивает — его член тут же призывно дёргается, а запах усиливается. персик с мятой почти жгут ноздри — сону обожает, когда вот так. невесомо чешет между ушами, чтобы сонхун просто почувствовал, что может получить в награду за послушание — тот тут же прикрывает глаза и явно хочет высунуть язык.       — хозяин… — сонхун выдыхает это сипло и едва слышно, когда сону убирает руку, — я хочу тебя трахнуть.       и сколько бы они ни были вместе, у сону каждый раз от такой прямолинейности сердце плюхается куда-то в желудок. а сонхун уже держит его за бёдра, ласково поглаживая пульсирующие укусы.       сону легко шлёпает его по рукам.       — а ты заслужил?       хвост сонхуна, шебуршащий до этого по постели, замирает. взгляд становится совсем тоскливым.       — а как мне заслужить?       большой жалкий щеночек. сону лениво ведёт бедрами, как бы невзначай задевая уже стоящий член — в гоне, кажется, он стоит вообще двадцать пять часов в сутки. да, из двадцати четырёх.       — не трогай меня, когда я тебя оседлаю. только смотри. ослушаешься — останешься без собачьих дней до конца месяца.       сону кажется, что сонхун готов заплакать, поэтому мягко гладит его по щеке, успокаивая. конечно никто без собачьих дней не останется, сону от них кайфует точно так же, если не больше.       но надо припугнуть. а сонхун такой доверчивый! идеальная мишень.       как раз пытается через намордник поймать ртом палец сону и мягко чмокнуть в самую подушечку. смотрит жалобно и несколько раз кивает. потом осторожно вскидывает бёдра — член упирается прямо в растраханный вход.       годы, блять, тренировок.       сону вздрагивает и сглатывает. ночью у них была сцепка, а потому он даже толком не успел стянуться, когда утром его взяли снова, теперь уже в душе. живот до сих пор кажется припухшим от количества спермы внутри, и сону, если честно, пиздец как это нравится.       они всё равно уже семья. сонхун видел его всяким и провёл с ним столько течек, что, не существуй противозачаточные, у них был бы уже целый выводок щенят и лисят, для которого пришлось бы строить целую усадьбу. ну, может, после свадьбы и будет — в этом вопросе сону консервативен, как никто.       розоватое апрельское солнце красиво преломляется в голубых глазах сонхуна, когда он снова приподнимает бёдра в попытке насадить на себя. сону тут же шлёпает его по тазовой косточке и хмурится.       — хуни, почему ты сегодня такой непослушный?       даже через намордник видно, как сонхун радостно улыбается. его хвост снова заходится по и без того сбитой простыне, а глаза горят озорством. какой же он глупый…       сону смахивает ему чёлку и второй рукой решительно обхватывает его член, сдавливая покрепче — сонхун отзывается жалким скулежом и снова резко дёргает бёдрами.       — нельзя. чему я тебя учил? — сону старается звучать как можно более строго и показательно хмурится, а потом совсем легко погружает в себя головку. она проскальзывает внутрь, как к себе домой — ночная сцепка даёт о себе знать. сону откидывает голову назад, блестя меткой, и протяжно тявкает под громкий скулёж сонхуна. звуки сплетаются, как персик с карамельным попкорном, и идеально дополняют друг друга, как синнабон и мята.       и д е а л ь н о.       у сону с сонхуном всё идеально.       — х-хозяин… ещё… можно ещё?..       сону сам хочет ещё, потому что насытиться сонхуном (и его членом) просто невозможно. а потому опускается до узла одним резким движением — тут же взвизгивает и жмурится.       — х-хозяи-и-ин… такой у-узкий… — проскуливает сонхун. сону разлепляет глаза и смотрит на него сверху вниз. а потом обхватывает за шею, немного сжимая.       — мы забыли… забыли… про… — сону ещё не начал двигаться, а уже сбил всю дыхалку.       — про ошейник, — помогает сонхун, чуть двигая бёдрами. напоминает, что хочет ещё.       — мхм, — выдыхает сону, пытаясь справиться со своими ощущениями. собственный хвост неосознанно гладит сонхуна по ногам, пока сам сону осторожно проводит ладонью по низу живота через футболку — тот тут же простреливает каким-то бешеным, болезненным удовольствием.       господи, как же хорошо. ленивый утренний секс после душа — буквально самая крутая вещь на свете. вот это вот мерное покачивание бёдер, как сейчас — сону двигается совсем лениво, смазанно, даже не вверх-вниз, а скорее круговыми движениями.       — я… побуду вместо ошейника… милый… — мягко профыркивает он, вытрахивая из сонхуна скулёж.       туда-сюда. туда-сюда. круги, выбивающие из них обоих столько звуков, что, наверное, не выдержит ни одна звукоизоляция.       — соседи, наверное… думают, что мы с тобой… ммм… вообще… не спим, — дробя слова стонами, выдавливает сону. покачивания бёдер становится резче, быстрее. сонхун под ним, едва дышащий от стимуляции и немного перекрытого холодной ладошкой дыхания, отвечает проступающей через намордник улыбкой.       — и что готовим здесь… аххх… армию чернобурых ще… щенят, — блестящие голубые глаза смотрят с таким неподдельным восторгом, что у сону плавится сердце. он замечает, как крепко сонхун сжимает простыню, чтобы не дай бог не притронуться. сону легко проводит пальцами свободной руки по чужому предплечью. обводит выступающие вены и непроизвольно облизывается — в такую красоту хочется уцепиться зубами.       круговые движения замедляются. сону приподнимает футболку, показывая, насколько полный ещё с ночи, а потом стягивает её вообще, откидывая куда-то назад. сонхун выдыхает совсем восхищённо — голубые глаза загораются восторгом.       — нравится, хуни? — сону ослабляет хватку на шее сонхуна и оглаживает свой живот, — это ты меня таким сделал. как самый лучший мальчик.       сонхун стонет ярко и звонко, а потом тянется ладонью — хочет потрогать тоже. сам же себя останавливает буквально в миллиметре от живота и одёргивает руку, словно обжегшись.       — смотри, какой ты стал послушный. мой сладкий мальчик, — сону отпускает чужую шею — сонхун тут же глубоко свистяще вздыхает и сам же себе её сжимает, голодно глядя на сону. движения теперь идут вверх-вниз, традиционно и глубоко, только совсем медленно. сону любит так, а сонхун любит быстро и жадно.       и это прекрасно гармонирует. может, поэтому их пара такая крепкая?       — сону… — сонхун выдыхает это сладко и медленно, будто смакует, — я хочу быстрее…       сону, и без того увеличивающий темп, отвечает на это тяжёлым мокрым взглядом.       — как ты должен меня… меня… на… зывать?       сонхун тут же прикусывает губу.       — прости… хозяин…       — умничка, — сону легко шлёпает сонхуна по щеке в награду и зарывается пальцами ему в волосы, почёсывая. внутри всё бурлит, лениво, медленно, смешанно. сперма и смазка, попкорн и персик, синнабон и мята.       и сону, как хороший хозяин, наращивает темп. обхватывает собственные соски для дополнительной стимуляции — всё внутри сжимается, выдавливая из него стон за стоном, а из сонхуна — какой-то первобытный, глубокий вой.       — да-да-да-дааааа! — сону так охуенно, потому что сонхун под ним, выстанывает, выскуливает, хочет большего, но подчиняется любой прихоти, потому что сону здесь главный, потому что сону здесь хозяин и сону решать, что сонхуну можно, а что нельзя.       и пусть за пределами этой квартиры и собачьих дней всё у них как у обычных пар… ради таких моментов, как сейчас, стоит жить и стоит любить кого-то настолько милого и глупого, как сонхун.       сону и сам не замечает, как ладони сонхуна осторожно опускаются ему на бёдра, поглаживая и помогая двигаться так, как сону хочет. толчки всё ещё глубокие, но куда быстрее — сону взвизгивает на каждый, принимая сонхуна всего до самого узла снова и снова. чувствует, насколько растрахан, насколько разъёбан и насколько сильно хочет ещё и ещё.       до победного.       омега внутри требует семени. а уж что будет в течку…       — я… я хочу залететь… аххх… в следующую течку… — сону тявкает это в очередной толчок и ловит взглядом широко распахнутые голубые глаза сонхуна, — от своего щеночка… ты ведь…       член так глубоко, пульсирующий, горячий, уже готовый излиться в сону, дать ему столько спермы, сколько нужно, и даже больше. чтобы вытекло, чтобы потом сонхун вылизывал его, как течную суку, от того, что устроил внутри.       — ты ведь был таким хорошим мальчиком…       горячий оргазм сонхуна будто окатывает сону внутри какой-то невероятной волной — голубые глаза закатываются в удовольствии, а язык явно проступает даже через намордник. сону дрожит и жмурится, не может двигаться дальше и слезть — тоже.       собственный оргазм не так важен, как наградить сонхуна в собачий день. как дать ему столько раз, сколько ему захочется. как позволить вылить столько спермы, сколько в нём ещё осталось.       сону не понимает, когда они меняются и почему его так бережно укладывают на кровать — из киски буквально льётся.       — хозяин… — голос у сонхуна уже совсем человеческий, мягкий, — расстегнёшь?       сону приоткрывает глаза и тянет руки к нависающему над ним сонхуну. в животе всё пульсирует и тяжелеет, а пальцы трясутся. сорванный оргазм ощущается так плохо, что хочется плакать.       — тогда можно я сам расстегну? и вылижу хозяина после себя?       сону весь дрожит, когда несколько раз быстро кивает. сонхун щёлкает намордником и откидывает его куда-то вбок. а потом опускается между ног сону, широко раздвигая ему бёдра, и с громким хлюпом засовывает язык внутрь.       — боже! хуни!       сону визжит, потому что даже в куни сонхун делает так, как ему нравится. быстро и жадно. так, чтобы ни одна карамельно-коричная капля не упала на одеяло. всё должно достаться ему и только ему.       — такой… ах! жадный! — сону запускает пальцы сонхуну в волосы, когда тот начинает грубо сосать клитор и проходится по нему зубами. потом снова возвращается языком внутрь, вылизывая так, будто от этого зависит его жизнь.       жадный и жалкий. сону обожает, что сонхун такой.       жадный до него, жалкий для него. жадный рядом с ним, жалкий под ним. жадный, когда кусает, лижет, берёт снова и снова, жалкий, когда умоляет застегнуть на нём ошейник, позволяет скакать на себе в любом темпе и использовать себя, как большую хвостатую секс-игрушку.       всё взаимно. абсолютно каждый аспект.       — блять! какой ты… ах! мой хороший мальчик!       оргазм мокрый — заливает сонхуну лицо, плещется по простыням. сону дрожит, потому что это не заканчивается. будто кто-то внутри проткнул ему шарик с водой (или мочевой пузырь).       просто сонхун так много раз доводил его до сквирта, что такое стало уже постоянным явлением в их отношениях.       сонхун утыкается мокрым лицом сону в бедро и едва дышит.       — нам снова нужно менять простыни… — замечает сону совсем буднично, почёсывая сонхуна между ушей. смотрит в потолок, пытаясь прийти в себя, а потом… — блять, сонхун! да хватит кусаться!