я рекс го секс

      сону в утреннем свете, красиво очерчивающем его голую спину, абсолютно прекрасен. сонхун тянется к нему ладонью и проводит пальцами по изгибу позвоночника — сону отзывается лисьим сонным фырчанием и чуть поворачивает лицо, заспанное и нежное.       у него мягкие щёки, пухлые блестящие губы и дрожащие длиннющие ресницы. каждый раз в сонхуне что-то умирает от этой картины — просто от того факта, что вот эта лисица теперь его аж на законодательном уровне. они поженились буквально две недели назад и поехали на месяц в грецию, есть оливки и нежиться под роскошным греческим солнцем.       сону… округлился. сонхун знает, что это значит — совсем скоро течка. и от этой мысли хочется глупо тявкать и зарыться во всю чужую мягкость, больно прикусив. пометив каждый миллиметр.       его лиса. его омега. его муж.       — воды… — шёпот у сону шелестящий, нежный, а губы немножко обсохли. он плохо стал переносить жару, почти всё время лежит в прохладном номере и постоянно хочет быть ближе — так, что даже в туалет одного отпускать не желает. сонхуну это кажется милым просто до безумия, как и всё, что касается нынешнего сону. вот этого мягкого, разморённого греческим зноем лиса.       сонхун садится и подаёт сону стакан воды с лимоном. тот так и не разлепляет глаза до конца, когда садится и делает крошечный глоток. чуть морщится.       — ки-и-исло…       — да? может, стух за ночь?       хотя сонхун пробовал — на его вкус всё с ним хорошо.       сону мотает головой и делает ещё глоток, пока сонхун придвигается ближе, так, чтобы муж мог устроиться вплотную, как любит. тот, отставив стакан, укладывается прямо на сонхуна, буквально придавливая к кровати.       — давай не пойдём на море сегодня? проведём весь день тут?       это не похоже на сону — тот обычно в любое время дня и ночи из шортиков выпрыгнет, лишь бы покупаться подольше. но сонхун лишь мягко кивает и чешет сону между ушами. потом чмокает в нос.       — и чем займёмся?       — у нас так давно не было собачьих дней, хуни… — в чужом голосе сквозит что-то капризное и тоскливое, а сам сону приподнимает голову и смотрит прямо на сонхуна своими невозможными янтарными глазами. шевелит ушами и красиво взмахивает ресницами.       — я думал, мы отложили их до возвращения, — сонхун не может скрыть глупую собачью радость от словосочетания “собачий день”, а хвост под одеялом заходится в бешеном темпе, разгоняя вместе с ним и сердце. сону, кажется, абсолютно доволен реакцией и легко ловит хвост своего мужа, сжимая.       — я хочу сейчас. как мой хороший мальчик хочет меня трахнуть?       и это финиш. хвост хочет зайтись ещё сильнее, до сбитых простыней, а внутренний альфа радостно гавкает и подминает под себя своего омегу. у сону красиво топорщатся тёмные, отросшие волосы, и сам он весь сладкий и будто слегка молочный. сонхун не знает, откуда этот запах, но как же его сносит с этой нотки.       — в воде, — диктует радостно внутренний альфа, и чужие янтарные глаза в удивлении расширяются.       дома они часто трахались в душе, но тут в номере есть роскошное джакузи, в котором они проводят каждый вечер с вином и закусками. хотя сону в последние пару дней от алкоголя отказывается, — видимо, не хочет ещё больше нагружать организм перед течкой — поэтому они пьют молочные коктейли.       сону становится тяжелее, но такую предтечную тяжесть всегда приятно носить на руках. он обвивает сонхуна всеми конечностями и чуть выгибается. когда сонхун его поднимает, тонкое одеяло падает обратно на кровать, оголяя само лисье совершенство. сону, будто застеснявшись взгляда сонхуна, прижимается к нему ближе и опускает подбородок ему на плечо.       — чего я там не видел, малыш? — мягко спрашивает сонхун, подхватывая сону под бёдра. обводит его задницу ладонями — карамель и корица проступают ярче, почти смывая уже полюбившуюся молочную нотку.       — у меня будто… — голос у сону совсем невнятный, он мягко вжимается губами сонхуну в шею, — что-то не так…       — с чем?       сону мотает головой — уши шлёпают сонхуна по щеке, и он не может сдержать смех.       — ты говоришь так перед каждой течкой, лисёнок. помнишь, боялся футболку при мне снять?       — нет, не так не так.       — а как не так?       сонхун ставит сону на коврик у джакузи и отходит чуть назад, чтобы осмотреть своего омегу. тот тут же прикрывает ладонями соски и отворачивается, опускаясь на коленки, чтобы включить воду — сонхун не может не тявкнуть совсем влюблённо.       — ты такой красивый…       сону в ответ глядит мутно и как будто всё ещё слегка сонно.       — нужно почистить зубы. поможешь хозяину, щеночек?       сонхун не удивляется такому приказу — в конце концов, им же ещё целоваться. но вот что его удивляет, так это то, что сону просит помочь. сону. помочь. обычно из него просьбу получается выдавить только членом, а тут…       поэтому конечно сонхун помогает. он же хороший мальчик, а сону — самый лучший в мире хозяин. особенно когда так эротично посасывает зубную щётку, так и не оторвав ладони от груди.       джакузи успевает набраться наполовину, когда сону, махнув хвостом, погружается туда с мягким тяжёлым плюхом. сонхун залезает следом, глупо улыбаясь — по воде расходится рябь от его хвоста.       — ты чего за грудь держишься? — сонхун за локоть разворачивает сону к себе и осторожно отнимает его ладони от груди. молочная нотка будто возвращается, а сам сону тут же стремится побыстрее прикрыться обратно.       — они странные. ну… соски, — он будто стыдится, потому что опускает голову, а потом и опускается сам, усаживаясь прямо на гидромассаж. сонхун команду понимает и тут же его включает — сону смешно взвизгивает.       — ничего не странные. покажи.       сонхун, очевидно, не маммолог, а просто заботливый муж. и да, он хочет увидеть соски своего омеги. а какой альфа бы не хотел?       сону чуть раздвигает пальцы — кольцо блестит на безымянном — и показывает грудь, прикусывая губу. сонхун щурится и опускается перед ним.       — очень красивые. как и обычно.       — они темнее и больше. нет?       сонхун наклоняет голову, пытаясь понять — одно ухо смешно заваливается. сону с этого моментально хихикает.       — не думай так много. тебе не идёт.       сонхун дуется, а потом тянет сону на себя и мягко касается губами его груди.       красивый лисий стон разрезает бурчание воды и покрывает спину мурашками — сонхун тут же жадно обхватывает сосок и начинает посасывать. чувствует, как сону раздвигает ноги, и не может нарадоваться.       — ты стал таким сладким, хозяин, — сонхун не может нализаться, проходится по груди языком снова и снова — сону под ним весь дрожит и звонко, красиво стонет, рот у него буквально не закрывается, — ты и так был сладким, но сейчас…       чужие пальцы чешут его между ушей, и сонхун заходится в каком-то утробном урчании, когда переходит на шею и обводит языком метку. он обновлял её совсем недавно, в брачную ночь две недели назад. воспоминания о ней заставляют невольно улыбнуться — сону провёл на узле рекордные шесть часов и под конец, кажется, вообще не соображал, а весь следующий день едва мог ходить и путал право и лево, так что пришлось менять билеты.       — х-хозяин хочет… — едва дыша, выталкивает сону и жмёт локтем на кран, перекрывая воду и отключая гидромассаж, — чтобы щеночек взял его сзади…       сонхун с тоской думает о том, как хочет прямо сейчас вылизать своего мужа, но он всё ещё хороший мальчик и всё ещё обязан слушаться. даже если собачий день похож на свою обычную версию лишь очень отдалённо.       почему-то сейчас не хочется кусаться и баловаться, хочется в точности подчиняться сону — поэтому сонхун помогает ему устроиться на бортике и поднять задницу повыше. осторожно разводит бёдра шире и накрывает киску ладонью.       сону выгибается с протяжным “да-а-а!” и оборачивается, красиво взмахнув ресницами. двигается чуть назад, будто прося ещё — и сонхун, легко надавив ему на поясницу, даёт ещё.       оглаживает на ощупь клитор и жмёт пальцами на вход — тот впускает внутрь сразу два пальца совсем легко. возможно, потому что сону слез с члена ближе к трём часам ночи. коричневый хвост красиво призывно покачивается, а сонхун не может налюбоваться — сону выглядит, как мечта. и ведёт себя, как мечта. и пахнет, как мечта.       приходится зарыться лицом ему в лопатки, растрахивая пальцами под визгливые стоны, а потом, нанюхавшись, приподняться и поцеловать в губы. задушить корично-карамельную сладость, вылизать всё вплоть до дёсен и огладить свободной рукой мягкую задницу. сжать до покраснения и прикушенной чужими острыми зубками губы и отстраниться, довольно урча и улыбаясь.       — ой… у тебя… — сону обводит пальцем нижнюю губу сонхуна, а потом слизывает капельку крови, мокро глядя в ответ.       хищник. сону — блядский хищник.       и сонхун этого хищника сейчас трахнет.       член входит с таким звуком, будто их тела за какие-то несколько часов сна страшно друг по другу соскучились — сонхун выдыхает тявкающий стон под сладкое фырчание сону и обхватывает его бёдра, сжимая покрепче. ночные синяки только начали проступать — буквально подсвечиваются на бледной коже.       сону хочется исцарапать, искусать, буквально съесть — а кто сонхун такой, чтобы этому сопротивляться?       — п-плохой мальчик! — взвизгивает сону, когда сонхун прокусывает ему плечо. очевидно, что по чужим щекам льются крупные слезинки. это так же очевидно, как и то, что сону это заводит — киска хлюпает явно не от воды, та ведь чуть ниже.       внутри скользко, член двигается легко, растягивает стенки — сонхун опускает одну ладонь на чужой живот и мягко его оглаживает. сону тявкает, натужно и коротко, а потом отъезжает на локтях дальше, будто сбиваясь с ритма. киска сжимается как-то резко, невпопад, будто её обладатель уже…       сонхун останавливается и ловит взгляд сону — тот смотрит стыдливо, почти испуганно.       — всё… хорошо? — спрашивает сонхун и убирает руку с чужого живота. сону несколько раз кивает, что-то неразборчиво фырчит и ещё раз кивает. сонхун принимает это за просьбу продолжать.       и меняет тактику.       выпрямляется и, держа за бёдра, начинает натягивать на себя. сону взвизгивает и окатывает пенящейся водой — одно движение коричневого хвоста, и сонхун мокрый до самых ушей.       — эй! — внутри пробуждается что-то по-настоящему альфаческое, когда сонхун, забыв про правила собачьего дня, становится куда резче. снова накрывает сону собой, ставит ладони на бортик и проходится языком по ранке на чужом плече — сону отзывается визгом и брызгами.       бёдра шлёпаются размеренно, равномерно, доводят медленно под набухающий узел — сону смиренно принимает каждый толчок, каждый шлепок, каждый укус и, боже, как же он пахнет…       с каждой секундой молочная нотка становится всё ярче, будто ещё немного, и он превратится в молочный корично-карамельный коктейль, который сонхун выпьет залпом и не подавится.       — хёни… — внезапное уважительное обращение вырывает сонхуна из мыслей о трахательных коктейлях, — можно на спину?       приходится остановиться и перевернуть сону. уложить его на коврик и раздвинуть ноги пошире. то, что обычно плоский живот стал чуть более округлым, доводит сонхуна и его внутреннего альфу до какого-то абсолютно щенячьего восторга. он входит снова — и сону опускает ладони на свои соски, сжимая и выхныкивая что-то совсем нечленораздельное.       — хочу тоже, — гулко отзывается сонхун и накрывает пальцы сону своими, сжимая крепче. сону вскрикивает и жмурится, поворачивая голову вбок. сонхун снова натягивает его на себя, будто игрушечного, и с довольным урчанием наблюдает, как сону таращит по коврику и как красиво его волосы мокрыми завитками оседают на голубых волнах махровой ткани.       сону — само совершенство. и то, как блестит обручальное кольцо на его пальце — идеально, даже божественно. у сонхуна плохо с эпитетами и метафорами, но одно он знает точно: вот такой сону, с дрожащими ушами, мокрым, шлёпающим по воде хвостом и, блять, да, потемневшими сосками — лучшее, что может увидеть человек в своей жизни.       увидеть выебанного, мягкого сону и умереть. можно и в париж не ездить.       сонхун наклоняется над ним — шлепки становятся ярче, громче, проникновение — глубже — и пытается учуять молоко. обводит носом щёку, утыкается в шею, сгибается, чтобы уйти ниже.       молоком пахнет от груди — сонхун тут же цепляет зубами чужой палец в попытке оттащить от соска и добраться до него самому. сону шлёпает его по лбу, явно промазав, и убирает руку вбок.       альфа внутри утробно рычит — сонхун повторяет, но тише и нежнее, то ли чтобы не напугать, то ли потому что он всего лишь смешанный двух пород собак. а потом обхватывает сосок и облизывает. прикусывает, перекатывает во рту и почти останавливает движения внутри — потому что сону слишком вкусный, от него невозможно оторваться. не сейчас. нет.       — х-хуни, хв-хватит… — прохныкивают сверху совсем по-лисьи, и сонхун поднимает голову, дико глядя на сону — тот красиво вытирает слезинки и чуть двигает бёдрами, — я… я хочу кончить. пожалуйста?       сону редко что-то просит вот так — даже в сексе, поэтому сонхун просто не может ему отказать. выскальзывает почти до конца, чтобы вогнать член до набухшего узла. потом снова и снова и снова. выпрямляется, с тоской пускает слюни на набухшие темнеющие соски и опускает пальцы на клитор. сону закрывает ладонью глаза, уголки губ у него красиво изгибаются вниз, будто он плачет.       сонхуну нравится.       и сону тоже. точно нравится — это понятно по тому, как сладко он пахнет.       сону всегда нравится медленнее и глубже, а сонхуну — вот так, как сейчас, резко, рвано, быстро. взять своё, пометить, утащить себе. типично для альф, особенно для чистых — сонхун знает, что сону никогда не назвал бы его типичным альфой, зато много рассказывал о других, типичных. сонхун не знает, в чём разница, но верит сону — тот бы никогда не вышел замуж за кого-то, кто думает исключительно узлом.       и всё же… сонхун, яростно желающий вогнать узел внутрь, чувствует себя сейчас совершенно типичнейшим.       а потому выскальзывает и решает довести себя рукой, оглаживая клитор сону в том же темпе.       сону сводит ноги и, хныча, укладывает ладони на живот — кончает с громким стоном, красиво заливая бортик джакузи. сонхун проходится пальцами по складкам, а потом потирается о них головкой. хочется скользнуть внутрь, вытрахать из сону остатки сознания, а потом снова повязать и не выпускать с себя часов двенадцать минимум — сонхун так сильно хочет этого, так ярко представляет, как сону подрагивает под ним, как трепещут бабочками его ресницы, как раздувается от количества спермы живот…       он проталкивает внутрь лишь головку — и кончает в родное тепло и влагу. всё внутри вспыхивает и вздрагивает, до звёзд под веками. сону под ним крупно дрожит и сжимается. приоткрывает янтарные глаза и мажет по нему голодным взглядом — сонхун, едва отошедший от оргазма, дико смотрит в ответ.       молочный запах.       потемневшие соски.       округлившийся живот.       — сону…       сонхун вылезает из воды к своему мужу и помогает ему приподняться.       — ты ведь…       сону моргает притворно непонимающе и садится. сводит дрожащие ноги и обвивает себя мокрым хвостом.       — ты…       сонхун не может найти подходящих слов.       — забеременел?       предположение звучит почти наивно, но сону внезапно улыбается совсем широко и ласково, а потом залезает к сонхуну на колени и мягко чмокает в губы.       — ага. а ты у меня такой догадливый, щеночек…       сонхун готов глупо гавкать примерно сутки, но, чтобы не позориться, лишь притягивает сону к себе.       и вот так это случается. на полу в ванной дорогущего отеля, где они оба мокрые и едва дышащие после секса. и впереди самый вкусный в жизни сонхуна завтрак (да, что-то кроме киски его мужа), счастливейший остаток отпуска и что-то долгожданное и тёплое, распускающееся у сону под сердцем.