I should be..

Чуть нахлестываясь и будто подгоняя друг друга, волны омывали ноги. Легкий бриз трепал мои и без того запутанные волосы, нежно оглаживая лицо и забираясь под одежду. Поджав колени к груди я наблюдал за горизонтом: солнце почти скатилось за воду, напоследок поджигая небо. Его яркие блики, спокойно дрейфующие в прозрачной воде, завораживали и ослепляли. Ярко красные, кое-где оранжевые облака, будто вата, парили в розовой дымке только подходящего сумрака, собираясь в причудливые картинки над головой. Как же удачно располагалась наша бухта! Вокруг воды простирались величавые скалы, загораживая маленький пригород от ужасных ветров. Выход в океан находился прямо напротив города, каждый вечер даруя людям отличные закаты. Я часто сидел на этом берегу, позволяя слабым, почти нежным волнам омывать мои стопы после тяжелого дня в продуктовой лавке, как и сегодня. Вода мягко касалась берега, с шелестом откатываясь назад в пучину неизвестности. Где-то ввыси, надрываясь, кричали чайки, периодически пикирующие к водной поверхности в поисках ужина. С вымученным вздохом я прилег на сухие, прогретые за день камни и поморщился от неудобного положения. Перед глазами тут же предстало залитое, будто огнем, небо. На секунду или несколько я замер и, распластавшись на грубой поверхности, глубоко задышал, насыщая легкие теплым воздухом воды океана. Раскинув руки и ощущая кожей шероховатость камней, я нежился в объятиях солнечных лучей, улыбаясь в пустоту. Только здесь я мог позволить себе просто быть и наслаждаться жизнью. Мысли разнобоем клубились и тяжело оседали в моей голове, точно пыль из-под копыт резвой лошади. Но я ни на чем не задерживал свое внимание на долгий срок, позволяя эмоциям быстро исчезать, вспыхивая будто случайно включенная лампочка. Честно говоря, в какой-то момент я потерял счет времени, погрузившись в слабую дремоту. Очнулся я неожиданно, и резко сел, потирая сонные глаза. Солнце уже полностью исчезло за горизонтом, и на небе стали появляться первые звезды. Лениво потянувшись, я широко зевнул, рассматривая по прежнему необычайно завораживающий пейзаж. Вставать, а уж тем более идти домой не хотелось вовсе, поэтому я решил, что могу посидеть еще некоторое время. Расфокусированно наблюдая за отражениями звезд в воде, я размышлял о своей поверхностной жизни простого подручного в мелкой рыбацкой лодчуге. Сколько себя помню, я всегда был там. Будто эта продуктовая лавка была частью меня, а я - ее. Поначалу я лишь крутился рядом с еще тогда молодой женщиной- хозяйкой этого маленького бизнеса - госпожой Чхве - рослой, крепкой, с раскосыми, как у лисицы глазами, которые она недобро прищуривала, когда злилась, с большой копной почти всегда нечесанных волос, в одном и том же ярко-голубом в оранжевый цветочек платье. Вот такой я помнил ее тогда, будучи глупым семилетним мальчишкой. Почему то она сразу меня очаровала, хотя и была со всеми груба, а особенно недолюбливала детей. Но, не смотря на ее пугающий взгляд и ужасную манеру речи, я все равно вился у лавки, иногда прикарманивая мелкую рыбешку или остатки морской сущности с разделочной доски. Но почти всегда попадался. Сейчас я с легкой улыбкой вспоминаю те времена, когда госпожа Чхве находила меня, укромно, так казалось лишь мне, сидящему и жующему эту самую кражу в всего квартале от ее магазинчика совершенно не прикрываясь, и тащила обратно - отрабатывать. Такое наказание было совершенно никому не в тягость, но я был упрямым ребенком, любящим повредничать. Полагаю, судьба свела нас с госпожой Чхве из-за похожих характеров, потому как на мои «истерики» она отвечала своей скупой эмоциональностью, расчетливостью хлестких слов и не меньшим упрямством. Поначалу я всегда проигрывал в этих странный боях и свое поражение демонстрировал ярко, с нескрываемой злобой сортируя только прибывшую рыбу. Дел то и было, что отбрасывать всякие мелкие рыбешки в один довольно крупных размеров, но прохудившийся на дне ящик, а крупную рыбу складывать в целую корзинку, потому как большие морские животные ценились гораздо больше. Но напомню, что я был глупым и, может даже, немного манерным ребенком. Я прикладывал немало сил, чтобы спорить с госпожой Чхве, требуя работу полегче. Но когда пышущая яростью женщина отправляла меня выкидывать рыбьи головы или еще что-то более мерзкое, я впадал в истерику, заявляя, что настолько грязная работа мной выполняться не будет. Наверное, тогда, когда я еще только начинал знакомиться с торгово-рыбным промыслом, меня можно было понять: семилетний ребенок, выросший в тени уличных игр и веселой компании. Я был загнанным и нелюдимым, совершенно не способным на что-либо. Но она приняла меня и обучила очень многому, часто заставляя работать через силу. Когда я научился делать то, что мне говорят, а не бесконечно спорить и припираться, то открыл для себя мир договоренностей, что значительно облегчило мне жизнь. Я полюбил эту работу и хозяйку с черствым сердцем, что всегда была рядом. Когда мне исполнилось четырнадцать я получил право стоять за кассой: так мы называли груду наставленных друг на друга коробок, расположившихся у стены. Что ж, я сильно гордился этой новой, необычайно высокой для меня должностью. Но что было гораздо ценнее, так это то, что госпожа Чхве позволила звать ее просто «нуна», клича меня «глупым тонсеном». Вот так мы и жили: каждый день, спозаранку, я вбегал в еще пустой, будто тоже спящий магазин, и, не задерживаясь в душном помещении, несся на задний двор, затем по винтовой лестнице, в маленькую пристройку над магазином; в дом госпожи Чхве. То была маленькая, обветшалая комнатка с одноместной кроватью, крохотным ящиком, служащим тумбой и маленьким оконцем с видом на океан. Стены дома были совсем заплесневевшими, а деревянный пол кое-где прогнивал. Но несмотря на ужасное качество жилищных условий, нуна старалась то и дело придавать комнатке какой никакой уют: иногда она приносила полевые цветы, росщие вдоль дороги или красивые камни с пристани, украшая ими все пространство… *** Усмехнувшись, я на секунду опустил глаза вниз и, подняв первый попавшийся небольшой камень, покрутил его меж пальцев, а затем бросил в воду. Тишину пронзил довольно громкий всплеск быстро потонувшего предмета. Я оглядел спящий горизонт и неспешно поднялся, поежившись от холода. Ночь уже полностью вступила в свои права, затапливая пространство черной мглой, но сонный город ощущался точно декорация, которая должна была вот-вот вспыхнуть. Что-то было не так. Мое внимание тут же привлекли громко и часто ударяющиеся волны, потирающиеся о крупную гальку. Ветер поднялся и стал заметно холоднее. Доселе приятная ночная мгла больше не казалась мне спокойной и распростертой для моих визитов. Вся природа как будто напряглась, ожидая чего-то неумолимо приближающегося. С открытой воды к нам в бухту наступали, клубясь и будто множась грозовые тучи. Океан бурлил, вздымая волны все выше с каждым порывом. Ветер все больше набирал силу, жестоко дуя мне в лицо неумолимым порывом: он забирался под мою одежду, будто пытаясь порвать ее изнутри, путал волосы, полностью заслоняя обзор, толкал к воде, стремясь утопить. Хлынул дождь. Неожиданно на горизонте появился крупных размеров корабль, идущий прямо в эту самую бухту, будто совершенно не замечая стихийного бедствия, происходящего вокруг. Прислонив руки к лицу наподобие козырька, я силился разглядеть судно, но непогода была столь ужасной, что я не смог рассмотреть даже корму. Отвернувшись от неизвестного агрегата, я поспешил домой, перепрыгивая через уже появившиеся лужи. *** —Где ты был, щенок?! - взревел отец, как только я переступил порог дома. Прежде я никогда не видел его таким трезвым. Но хоть бутылки в его руках не было, внешний вид оставался таким же потрёпанным и грязным. Разорванная в рукавах и на вороте рубаха, меньше на порядка два размера плотно облегала толстые руки и тело. Штаны, которые он всегда носил закатными до колена, давно выцвели и были похожи скорее на половую тряпку, чем на предмет хоть чьего-то гардероба. Кафтанов старик совершенно не признавал, в любую погоду выходя без верхней одежды. Как то я купил ему легкое льняное пальто, отдав по тогдашним моим меркам огромные деньги, но ни о чем не жалел в тот момент. Несясь по узким улочкам и едва вписываясь в повороты, я спешил подарить отцу вещь, которая будет согревать его не только из-за своего материала, но и моей заботой. В тот день я застал его вусмерть пьяном и поэтому невменяемом состоянии, что совершенно меня не насторожило, потому как с малых лет я наблюдал данную картину почти ежедневно. Он сидел на пороге дома, вяло облокачиваясь на скрипучую дверь, что при каждом отцовском вздохе издавала ужасный скрежет. Поморщившись, я замедлил бег, и, осторожно огибая разбросанные бутылки, двинулся к родителю. Он не сразу обратил на меня внимание, пребывая в странного рода думах, что меняли мимику его лица почти ежесекундно. Но неожиданно он поднял на меня свои затуманенные глаза, не сказав ни слова. Также молча я протянул ему пальто, от неловкости перекатываясь с пятки на носок. Возможно, в какой-то момент, в тот вечер я разглядел его настоящую натуру, которую старик так старательно прятал, но и больше он мне никогда так не открывался, всегда лишь попрекая по любому поводу… Получив подарок, он долго рыдал на моем плече, между всхлипами вновь и вновь прикладываясь к бутылке. Непомерная радость тогда затопила все мое нутро и в эйфории я отправился спать. Сейчас же я понимаю, что пальто и в данный период времени бы долго не продержалось, но в то время мне лишь исполнилось двенадцать, и вера, еще не совсем погребенная под суровой и жестокой правдой мира, теплилась в моем маленьком тщедушном тельце согревающей надеждой. Зря. Целую неделю я действительно был счастлив, наблюдая отца в новом элементе гардероба. Он гордо ходил по узким улочкам нашего убогого пригорода, слегка выделяясь в новой обновке. Тогда я дал себе право немного помечтать о возможном нормализующемся будущем, о том, что отец наконец снова примется за работу и мне больше не придется платить самому за нашу богом забытую квартиру. И снова ошибся. Через восемь дней после самой дорогой и приятной, а главное первой такой покупки в моей жизни, я жестоко разочаровался: пальто, на которое я столь кропотливо копил, было продано за бесценок ради жалкой бутылки пива. Прорыдав в своем углу, я дал обещание самому построить счастливое будущее за свои деньги. С тех пор отец всегда носил одну и ту же одежду, не заботясь о собственной чистоте, поэтому был отлично узнаваем соседями и местой шпаной, которая над ним измывалась. Кажется, они звали его «пропащий ли», бегая за ним по пятам. В силу своего малого возраста хулиганы не могли придумать чего-то более оскорбительного , поэтому ограничивались этим и еще парочкой других слов, которые, по правде, долго не задерживались в их диапазоне. Но вот «пропащий» прикипел и так отца стали кличить все без разбору. Иногда обозленные чем-то дети вымещали зло на нем, не задумываясь, пакостя. Чаще всего это были сырые яица, прилетающие ему в спину, в дождливую погоду они прыгали перед отцом в лужи, забрызгивая его полностью. Но обычно это не доставляло моему старику особых проблем: он их просто игнорировал. Насколько я знал, шутки дворовых мальчишек, не были из ряда вон выходящими, но даже если было по-другому, разве я мог что-то сделать, чтобы присечь подобные издевательства? Пожалуй, нет, поэтому не отсвечивал, предпочитая делать вид, что не в курсе происходящего. Но все же когда какие-то обрывки жестокой детской фантазии и ее воплощения я заставал, то проходил мимо, будто не знаю этого местного пьяницу. Это не привлекало бы сколько лишнего внимания с той поправкой, что абсолютно все в районе знали, что мы родственники, что, конечно, усложняло мне жизнь. Взрослые люди то и дело бросали на меня сочувствующие взгляды, а ровесники не хотели со мной водиться, держась особняком своим узким кругом, а дети и вовсе пытались и из меня сделать свою игрушку, но я быстро пресек какие-либо попытки издевательств. Если в более юном возрасте я и был ущемлен столь жестким отношением, то сейчас сам не подпускал к себе не единой души, маскируя свою уязвимость и неумение общаться обидными подколами и холодной отстраненностью. Отец тоже совсем не старался наладить связь с единственным сыном. Он почти не разговаривал со мной, изредка лишь требовал купить алкоголя. Пару месяцев назад у него, правда, водились деньги на это нехитрое удовольствие. Где и как он их доставал, я не знал, да и не то, чтобы пытался рассекретить. Но в последнее время он был на мели, и зависимость, не восполняемая новыми порциями дешевого пива или другого хмеля, делала с ним страшные вещи. Нередко он поднимал на меня руку, и если раньше я бросался в слезы и убегал, а чуть повзрослев, стал пытаться защищаться, то сейчас лишь терпел хаотичные и неровные удары, прикрыв глаза. Физической боли они мне не доставляли. Из-за пропитого столько лет подряд алкоголя у старика неконтролируемо тряслись руки, что он даже был не способен сжать их в кулаки. Спирт сотворил с этим человеком ужасные вещи: Он был похож на мертвеца, ищущего пристанище. Его кожа была серой и дряхлой. Лопнувшие капилляры полностью закрашивали глазное яблоко красной дымкой, делая его еще больше похожим на бешеное животное. Грязные, сальные волосы, завивающие на концах, почти все уже были седыми, делая лицо более бледным. Вздувшиеся вены на лбу и шее напоминали мне тюремную решетку, за которой ему было самое место. Я бы даже усмехнулся своему сравнению, но время и место не позволяли. — Я подрабатываю в ларьке у госпожи Чхве. Я же говорил вам. - опустив глаза в пол, я все еще мялся у двери, не решаясь подойти к нему ближе. Меня как будто сковало изнутри нехорошее предчувствие, а если бы я зашел, то совсем не смог извернуться от хаотичных ударов. Сегодня выяснять отношения совсем не хотелось. На это отец промолчал, хмуро уставившись в сторону и поджав губы. Я видел, как ему было нечем себя занять и это побуждало в нем нечеловеческий гнев и раздражительность. Его грязные, почти черные в ногтях пальцы сжимали подлокотники бедного кресла, заставляя мебель жалостливо скрипеть, будто старая дворовая собака. Правая нога отбивала странный ритм, невпопад постукивая почти развалившимся каблуком по пыльному паркету, размазывая грязь и мелкий мусор. Тяжело вздохнув, я оглядел глазами пространство: Мое привычное уже несколько лет место обитания было похожее скорее на заброшенную кладовку, чем на полноценный дом. Маленькое пространство в одну комнату было заставлено коробками и разными бесхозными вещами. Естественное освещение проникало сюда через небольшое окно у самой двери, но до меня совсем не доходило из-за нагромождений. Я спал в самом дальнем и наиболее теплом углу на довольно старом, но в хорошем состоянии футоне , любезно подаренным Госпожой Чхве. Отец же ютился практически посреди комнаты, меж коробок на кресле, больше похожим на рухлядь. Потертая совершенно во всех местах обивка, кое-где слезала, являя взору ржавые, едва не рассыпающиеся на части пружины. Из развлечений у него была лишь выпивка и утренняя газета за фунт и двадцать центов, которую он мог перечитывать неделями. - А деньги где, сопляк? - снова подал голос отец, требовательно поджимая губы в единую белую полосу. Все его лицо в это мгновение еще больше выцвело и потухло, а морщины еще сильнее выступили на коже, будто паутина. - Еще не конец месяца. - быстро нашелся я с ответом, умолчав о том, что иногда мне отдавали деньги раньше, как, например, сегодня. Старик промолчал и обратил свой взор куда-то в сторону, будто ему было противно само мое нахождение в этом доме. Пару секунд я еще наблюдал за ним, стоя около двери, но мне быстро это наскучило. Шатко переступая через нагромождения, я двигался к своему углу, стараясь проползать у левой стены, подальше от отца. Плечо, да и вся рука в целом неприятно натиралась о грубую стену, царапая мою кожу, но я упрямо переставлял ноги, не думая хотя бы немного отойти. Дождевая вода стекала с меня ручьями, с неприятными и слишком громким для тишины этой комнаты звуком. Я двигался к футону почти наощупь, не заботясь поправить волосы, прилипшие ко лбу. За все время моего передвижения отец не смотрел на меня, о чем-то глубоко задумавшись, но как только я достиг своего угла, громко подскочил с насиженного места и, стремительно преодолев малое расстояние, скрылся на улице, хлопнув дверью. Шумно выдохнув через нос, я почувствовал как мое, до этого струной вытянувшееся тело немного расслабляется. Холод от мокрой одежды тут же полностью завладел моим вниманием, вынуждая поскорее найти сухое белье. Сменив одежду, я грузно рухнул на футон, подняв клубы пыли со всех сторон. Утомленный тяжелым рабочим днем и грубым отцом, я провалился в беспокойный сон, под шум дождя. *** Не знаю, сколько по времени прошло с тех пор, как я отключился. Меня резко вырвали из сна громкие голоса людей, находившихся по ощущениям прям под окном или стоящих со мной в одной комнате.. Отец никогда не приводил своих собутыльников сюда… Не размыкая век, я прислушался теперь уже к приглушенному разговору, но не мог разобрать ни слова. Неожиданно входная дверь с шумом распахнулась, ударивших о стену. Внутрь комнаты ввалился человек. Не помня себя от страха, я подскочил со спального места, привыкая к свету фонарного столба с улицы. Разглядев в шатающимся теле своего отца, я слегка выдохнул и уже было открыл рот, чтобы привлечь минимальное внимание, но так и замер, потому что следом за стариком вошли еще трое мужчин. Нахмурив брови, я инстинктивно отступил к стене, рассматривая нежданных гостей. Первым, кого я заметил был широкоплечий, но довольно низкорослый парень с угольно-черными волосами, чуть падающими на глаза, и грозным лицом, че рты которого я не мог рассмотреть из-за скудного освещения. Одет он был в простую, слегка затертую, но чистую тельняшку моряка и широкие шорты до колена, а обут в простые рабочие ботинки. Пройдя в комнату, мужчина остановился у окна и, скрестив руки на груди, замер, рассматривая меня в ответ. Вторым вошедшим оказался молодой парень, который был полной противоположностью качку. Его короткострижженные, ярко белые волосы выделялись на фоне грязной стены моего дома, а рост был до того высок, что его макушка едва не касалась потолка. Одет длинноногий был более изящно: расстегнутая на пару пуговиц легкая клечатая рубашка обнажала его светлую кожу, а темные плотные брюки наоборот, выглядели, будто толстая броня. Черты лица высокого мужчины были гораздо мягче, чем у качка, но взгляд его был цепким и слегка напыщенным, будто разглядывающим даже внутренности. Меня передернуло, что не укрылось от внимания блондина, вызвав у него едва заметную ухмылку. Мне это не понравилось. Наконец, в дом зашел последний человек, и мое сердце гулко ударилось в грудную клетку, тут же набирая бешеный ритм. Молодой человек был очаровательно прекрасен: он был хорошо сложен, а ростом, наверное, был чуть ниже меня. Довольно длинные, цвета темного шоколада волосы мягко спадали на лоб, оттеняя лицо, чуть заостренные скулы прибавляли ему возраста и мужественности, но тогда я уже мог сказать, что он был не старше меня. Его брутальность смягчали чуть пухлые щечки, делая парня похожим на какого-то грызуна. Одет красавчик был с изыском и какой-то властностью, что визуально возвышала парня над его спутниками. Белоснежная рубашка с рюшами добавляла шарма и без того харизматичному незнакомцу, а черный строгий жилет подчеркивал фигуру, как и в тон ему брюки. Засмотревшись, я не сразу заметил, как красавчик рассматривает меня в ответ. На его губах играла будто ободряющая ухмылка, а глаза блестели неподдельным интересом. Невольно я напрягся, почувствовав опасность. Тягостное молчание и три испепеляющих взгляда давили на меня, напряжение потихоньку сгущалось. Неожиданно красавчик, который стал казаться мне все более странным, сделав пару шагов вперед, с улыбкой проговорил: - Ну что ж, красивый, пакуй чемоданы, ты был продан нам в качестве залога.