Искры среди пепла

Воздух в «Дырявом Котле» был густым от запаха жареной картошки, старого дерева и тревоги. Тревога витала за каждым стуком кружек о столешницу, в каждом взгляде, брошенном на запылённое окно, выходящее на Косой переулок. Сбежал Сириус Блэк. И этот факт висел над всем миром волшебников, как дамоклов меч. Для семьи Уизли, собравшейся за большим угловым столом, это было личной угрозой. Для Гарри — навязчивым кошмаром. Для Гермионы — поводом лишний раз углубиться в «Тёмные силы: руководство по самозащите». А для Кассиопеи Блэк это было погребом, который обрушился ей на голову, заживо похоронив под обломками своего же имени. Она сидела, вжавшись в стену, стараясь быть как можно меньше, невидимее. Её стакан с тыквенным соком был не тронут. Комок в горле не позволял сделать ни глотка. Она ловила на себе взгляды других посетителей — быстрые, испуганные, осуждающие — и каждый раз опускала глаза. Убийца. Предатель. Псих. Его дочь. «Кровь всегда проявит себя, Кассиопея, — звучал в памяти ледяной голос её бабушки, Вальбурги Блэк. — Ты можешь пытаться скрыть это, притворяться, но однажды твоя сущность вырвется наружу. Как у твоего отца. Я лишь молюсь, чтобы я не дожила до этого дня». Вальбурга не дожила. Она умерла за год до побега Сириуса, оставив Кассиопею на произвол судьбы в этом полном жестокостью мире. Воспитание под её началом было не взращиванием, а подавлением. Дом на площади Гриммо был склепом, где любое проявление радости считалось вульгарным, а слёзы — слабостью недостойной чистокровной волшебницы. Её учили смотреть на других свысока, но внутри вселять чувство неполноценности именно в неё. «Ты — последняя из Блэков. И самая слабая. Ты должна быть вдвое сильнее, вдвое умнее, вдвое холоднее, чтобы просто заслужить право носить эту фамилию». И вот теперь её отец, человек, чьё имя было синонимом жестокости, сбежал. И все смотрели на неё, ожидая, когда же «кровь проявит себя». — ...и поэтому дополнительные мантии-невидимки просто необходимы! — горячо говорил мистер Уизли, пытаясь отвлечь всех от мрачных мыслей. — Представляете, если совместить их принцип с... — Артур, потом, — мягко прервала его миссис Уизли, бросая тревожный взгляд на Гарри, который мрачно ковырял вилкой пирог. Кассиопея поймала этот взгляд и снова сжалась. Молли смотрела на Гарри с болью и заботой. А на неё — с жалостью и опаской. И это было в миллион раз хуже. Рон, набив рот едой, пробормотал Гермионе: —Говорят, он может превращаться в черную собаку. Мэди-Эйбл слышала это от своего дяди, который работает в Министерстве... Фред и Джордж, обычно самые шумные за столом, сегодня были непривычно тихи. Они перебрасывались краткими фразами, но их искра, казалось, притушена общей тревогой. Вдруг Фред поднял взгляд и поймал её застывший, испуганный взгляд. Он не улыбнулся. Он просто немного кивнул, как будто говоря: «Я здесь». И почему-то от этого комок в горле у Кассиопеи сжался ещё больнее. Теперь, в «Дырявом Котле», она снова чувствовала себя маленькой девочкой который приснился самый страшный сон, только вот этот сон превратился в её жёсткую реальность. — Кассиопея — вдруг раздался тихий, но чёткий голос. Это сказала Джинни, сидевшая рядом. Она не смотрела на Кассиопею, уставившись в свою тарелку.— Ты... ты вообще что-нибудь о нём помнишь? За столом наступила мёртвая тишина. Даже мистер Уизли замолчал. Все смотрели то на Джинни, то на Кассиопею. Горло её сжалось. Воспоминания? Они были обрывочными, как сны. Высокий мужчина с чёрными, как у неё, волосами, подбрасывающий её в воздух и громко смеющийся. Громкий, раскатистый смех, который заставлял смеяться и её. И потом — тишина. Долгая, холодная тишина дома Блэков, где имя Сириуса стало ругательством. — Нет, — прошептала она, и голос её звучал хрипо. — Не помню. — Но тебе должно быть не всё равно! — настаивала Джинни с пылом тринадцатилетней девочки, для которой мир делился на чёрное и белое. — Он же хочет убить Гарри! Он предал родителей Гарри! — Джинни! — строго сказала миссис Уизли. Но было поздно. Каждая фраза была как нож. Предатель. Убийца. Его дочь. Кассиопея вскочила с места так резко, что скамья заскрипела. —Мне нужно... отдохнуть — выдавила она, не глядя ни на кого, и бросилась прочь из-за стола, к узкой лестнице, ведущей в комнаты. Она услышала, как миссис Уизли что-то укоризненно сказала Джинни, и быстрые шаги за своей спиной. Она не оборачивалась. Она влетела в свою маленькую комнату под самой крышей и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной, словно ожидая, что за ней вот-вот придут. Сердце бешено колотилось. Перед глазами стояло лицо отца с той единственной фотографии, что хранилась в доме — надменное, холодное, лицо истинного Блэка. Таким его хотела помнить Вальбурга. Таким его знал весь мир. Но где-то глубоко внутри жил другой образ. Образ человека, который смеялся и подбрасывал её в воздух. Кто он был на самом деле? Безумный убийца? Или...? Нет, она не смела даже думать об «или». Быть дочерью предателя было невыносимо. Но дать себе надежду, что всё не так, и потом снова её потерять... это было бы смертельно. В дверь тихо постучали. —Касси? — это был голос Фреда. Не Джорджа, именно Фреда. Более низкий, более серьёзный. — Всё в порядке? Она не ответила, закусив губу, чтобы не расплакаться. Показывать слабость было нельзя. Никогда. — Джинни дура, она не хотела, — продолжил он за дверью. — Она просто... переживает за Гарри. Мы все переживаем. Она знала, что он прав. Но от этого не было легче. Вот только почему никто не переживает за неё? Ведь это её отец преступник сбежал. Ведь это ей вечно ходить с этим клеймом, а не чёртову Поттеру. — Знаешь, — сказал Фред после паузы, и она услышала, как он прислонился к двери с другой стороны. — Если бы мой отец был маньяком-убийцей, я бы, наверное, тоже сбежал в свою комнату. И, возможно, взорвал бы что-нибудь для начала. У нас есть парочка «Взрывателей настроения», если хочешь. Неожиданно из её груди вырвалось нечто среднее между всхлипом и смешком. Это была такая типично фредовская шутка — неуместная, абсурдная и невероятно добрая. Услышав этот звук, Фред продолжил тише: —Он — это он. А ты — это ты. Все здесь это знают. Ну, кроме идиотов. А на идиотов всегда есть шутки, которые бьют без промаха. Она медленно выдохнула. Слёзы отступили. Он не говорил, что всё будет хорошо. Он не говорил, что её отец невиновен. Он просто сказал, что она — это не он. И что у неё есть своё оружие против тех, кто думает иначе. — Спасибо, Фред, — прошептала она так тихо, что он вряд ли услышал. Но, кажется, он услышал. Потому что через щель под дверью просунулся маленький, свёрнутый в трубочку кусочек пергамента. Она подняла его и развернула. На нём был нарисован карикатурный Малфой с ослиными ушами и надписью: «Образец для следующей партии «Ушастых леденцов». Одобрено и протестировано Фредом и Джорджем Уизли». Она прижала рисунок к груди и впервые за этот долгий, ужасный день почувствовала, что комок в горле начал рассасываться. Мир всё ещё был враждебен, её отец всё ещё был безумным убийцей, а её имя — клеймом. Но в этой темноте появилась одна маленькая, рыжая точка света, которая отказывалась её бояться. И этого пока было достаточно.