Искры среди пепла

Первое, что почувствовала Кассиопея, — это тяжёлую, свинцовую голову. Второе — тёплое, твёрдое тело рядом. Третье — приступ паники, такой острый, что её стошнило. Она резко отшатнулась, запуталась в простынях и чуть не свалилась с узкой кровати. Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, безжалостно освещал комнату: разбросанную одежду, её мантию на полу… и спящего Фреда Уизли. Его рыжие волосы были растрёпаны, лицо выглядело умиротворённым и беззаботным. На его шее краснел свежий след от её поцелуя. Кассиопея сглотнула комок в горле. Она сделала это. Сделала самое глупое, самое непоправимое, что только можно было придумать. Она была дочерью Сириуса Блэка. Её удел — одиночество, подозрения и попытки выжить. Её удел — не тёплые объятия и не пьяные ночи с рыжим забиякой, который смотрел на неё так, словно она была обычной девушкой, а не проклятием. Тихо, как мышь, она собрала свою одежду, натянула её на дрожащее тело и выскользнула из комнаты близнецов. В гостиной ещё пахло вчерашним праздником: пустые бутылки из-под сливочного пива, забытые кружки. Она пробежала мимо, как привидение, и заперлась в своей спальне, прислонившись спиной к холодной двери. С этого дня началась её новая, изматывающая рутина — рутина избегания. Она просыпалась раньше всех и уходила на завтрак последней. В Большом зале садилась так, чтобы между ней и близнецами сидели Рон, Гермиона или Гарри. На уроках выбирала места в противоположном конце класса. Если Фред пытался к ней подойти, она делала вид, что не замечает его, или резко отворачивалась к Анжелине, начинала с ней срочный разговор о квиддиче. Она видела его недоумение. Оно сменилось обидой, а потом — холодной яростью. Он перестал пытаться. — Что с тобой? — наконец не выдержала Анжелина, припирая её к стене после тренировки. Команда разошлась, кроме них в раздевалке никого не было. — И не говори, что ничего. Ты смотришь на Фреда так, будто он внезапно превратился в слизеринца. Кассиопея закрыла лицо руками. С Анжелиной она могла быть честной. Почти. — Я совершила ошибку, Анжи. Огромную. — На вечеринке? — уточнила подруга, и по её тону Касси поняла, что та всё знает или, по крайней мере, догадывается. Слухи в Гриффиндоре распространялись быстрее, чем летал Гарри на мётле. — Мы… я и Фред… — Касси не могла выговорить это вслух. — Это нельзя было допускать. Мы друзья и не более. В моей жизни нет места для любви. — Почему, ради всего святого? — Анжелина схватила её за плечи. — Признай, что он тебе небезразличен. И это явно взаимно. — Потому что я — Кассиопея Блэк! — выкрикнула она, и её голос сорвался на шёпот. — Мой отец — убийца, сбежавший из Азкабана! Вокруг меня только и говорят, что о том, как он режет горла всем подряд и как я, наверняка, ему помогаю! Ты слышала, что вчера на ЗОТИ шептались? Что это я впустила его в Хогвартс на Хеллоуин! Что я — его глаза и уши! Она тяжело дышала, глотая воздух. Слухи становились всё злее и изощрённее. Теперь её винили не только в кровожадности отца, но и в каждом происшествии в школе. Треснувшая ваза? Это Блэк тренировалась в проклятиях. Студент с температурой? Наверняка она подсыпала яд. — Зачем кому то такая девушка как я - чуть ли не рыдая произнесла Кассиопея — Мне не нужна любовь. Все это чуждо для меня. Анжелина смотрела на неё с болью и пониманием. —Ты сама себя в тюрьму запираешь, Касс. Хуже, чем Азкабан. Ты заслуживаешь любви и такой парень как Фред способен тебе ее дать. —Я не могу, — прошептала Кассиопея. Единственным утешением оставались уроки Защиты от Тёмных Искусств. В кабинете Люпина всегда было уютно и так по домашнему. Именно этого не хватало в поместье Блэков. Как-то раз после занятий она осталась, чтобы помочь ему разобрать несколько сложных защитных рун. Они работали молча, лишь изредка переговариваясь. — Ремус, — вдруг тихо спросила она, глядя на пергамент с древними символами. — Он всегда был таким... жестоким? Она не произнесла его имени, но Ремус прекрасно понял про кого узнавала девушка. Его лицо, всегда такое уставшее, стало печальным. — Нет, — ответил Люпин твёрдо и без колебаний. — Сириус был дерзким, гордым, порой невыносимым зазнайкой. Он мог быть безрассудным и вспыльчивым. Но жестоким? Нет. Никогда. Он был самым преданным другом, какого только можно представить. Он помолчал, глядя в огонь камина, словно видя в нём призраков прошлого. —Он ненавидел тёмные искусства. Презирал тех, кто превозносил чистоту крови. Он… он был бы прекрасным отцом для тебя. Кассиопея сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали. —Но он предал их. Предал Поттеров. Убил всех этих людей… Люпин резко обернулся к ней. В его глазах вспыхнул какой-то странный огонёк — боль, гнев, отчаяние. — Не всё так однозначно, Кассиопея. Сириус… он всегда ненавидел предателей лютой ненавистью. И то, что он якобы убил их… У Сириуса был свой кодекс чести. Своя правда. И иногда… иногда самая очевидная правда оказывается ложью. Он говорил загадками, но его слова прозвучали для Касси как гром среди ясного неба. Он не верил в его вину. Её крёстный, самый честный и добрый человек, которого она знала, сомневался в официальной версии. — Ты хочешь сказать… что его подставили? — прошептала она, и сердце её бешено заколотилось. Люпин вздохнул и снова посмотрел на неё с бесконечной печалью. —Я хочу сказать, что в этой истории слишком много теней и несостыковок. И что люди, которых мы любим, иногда способны на безумные поступки… но не всегда те, в которых их обвиняют. Береги сердце, Кассиопея. Не позволяй чужим словам ожесточить его. И помни, что твоя кровь — это не приговор. Ты — не твой отец. Он не сказал больше ничего, но его слова жгли её изнутри. Если он не виновен… то что тогда? Кто? И почему все поверили в эту ложь? Она вышла из его кабинета с бушующим хаосом в голове. Мысли об отце, о его возможной невиновности, смешались с непонимаем самой себя, своих чувств. Перед самым входом в гриффиндорскую гостиную её перехватил он. Фред. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его лицо было холодным и незнакомым. — Блэк, — бросил он, и это обращение по фамилии прозвучало как пощёчина. — Я, кажется, понял правила твоей игры. «Поиграла — кинула». Удобно. Она попыталась пройти мимо, не глядя на него, но он шагнул вперёд, преградив ей путь. — Я всего лишь хотел понять. Это было так ужасно? Настолько, что ты не можешь даже смотреть на меня? Кассиопея подняла на него глаза. В её взгляде была вся её боль, весь её страх и то неизведанное чувство, что она рьяно отрицала. — Это была ошибка, Фред, — прошептала она, и голос её звучал хрипло и безжизненно. — Забудь. Пожалуйста, просто забудь. И, оттолкнув его, она прошептала пароль и юркнула в отверстие за портретом, оставив его одного в холодном коридоре. Она бежала к себе в комнату, чувствуя как непонимание своих чувств, побег отца, слухи, все это морально убивало её. Маска безразличия, холода и высокомерия спала. Теперь она не могла скрыть всю ту боль, что испытывала и это добивало её ещё сильнее.