только в темноте.

Невозможно сказать, что они знали друг друга номинально: ненароком приходилось встречаться и на общих брифингах, на заданиях, где чаще всего нужно было общаться кратко и по делу. Но переговоров было настолько мало, что, услышав голос где-то совсем рядом, Кёниг сначала не понял, кто с ним заговорил. И, признаться честно, не был уверен в том, что хочет отвечать. — Проблемы? Это был Райли. Саймон «Гоуст» Райли, если быть до конца точным, и появление его не стало сюрпризом, но и не было окончательно и точно неприятным — просто всякий раз, когда он оказывался рядом, что-то между ними менялось, накалялось и превращалось в что-то необъяснимое. Кёниг всегда думал, что дело в схожести. В том, что они чем-то могут невербально делиться, пусть даже не совсем хотят этого, не позволяют себе шагать дальше. Общения в привычном виде пусть и не было, они не обменивались с друг с другом ничем, кроме рабочих мелочей и рапортов, однако… — С лифтом — да. А уж собственный его голос, самого австрийца, зазвучал хрипло и сухо. Он прокашлялся, стараясь избегать с Райли прямого контакта, как зрительного, так и физического. Плечо Саймона почти дотронулось до его плеча, и хоть Райли был ниже, но это не исключало однозначной реакции. Кёниг сделал шаг в сторону, надеясь, что это не показалось жестом неприязни или, чего хуже, отвращения. Саймон был одет в кожаную куртку, от которой разило холодом. Он только что с улицы — светлые волосы от дождя стали на пару оттенков темнее, но его это не тревожило. И без маски, точно так же, как и Кёниг: это всегда работает удивительным образом. Рядом с Саймоном скрываться не хотелось и не требовалось, но это чувство, такое блеклое и похожее на копошащуюся в груди мошку, так и не покидало. Привлекательным себя Кёниг никогда и не считал: во-первых, лицо пересекает длинный шрам от брови до губ, и хоть он уже белый и рубец ощутим лишь про самом прямом контакте кожи к коже, это не меняет сути. А Саймон на него посмотрел. Однажды, потом ещё раз, и не имело значения, в камуфляже ли или в гражданской одежде — его взгляд был ровным и уверенным, без неприязни. И опять же, думать об этом — ломать голову. И Кёниг ненавидит придумывать себе проблемы. Он уже и не ждал лифт, а стоял, прижавшись спиной к стене и готовился закурить, но так и сжал ладонь с зажигалкой в куртке. Саймон ухмыльнулся, горьковато: разговор так и останется в тупике. Может, схожесть — это и не так плохо. Они не привыкли открывать лицо на службе, обоих считают опасными и нелюдимыми, порой грубыми, но как иначе? Немного слабины — и всё, ты под чужим ботинком. Очередная зелень сможет лепить из тебя фигурки на детский утренник. — Ты поедешь или нет? — вздохнув, Саймон всё-таки посмотрел ему в лицо. — Какая разница? — Кёниг чуть склонил голову, на пару секунд прикрывая глаза, чтобы восстановить былое равновесие. Пусть Райли и сам с собой несправедлив, — и кто бы ещё говорил, — но в нём есть что-то. И это «что-то» нравится Кёнигу до странного подрагивания в мышцах. — Не знаю. И недоговорённость. Она есть, хоть её и не видно, и неловкое молчание не лучше этих всех глупых вопросов. Они ведь не соперники, а скорее магниты с одинаковыми полюсами, но… Тихий звон немного расслабляет, действует, как спуск с поводка. — Приехал. — Кёниг говорит то ли себе, то ли Райли, и в лифт они заходят вдвоём. Свет в кабине блеклый, неприятный, почти офисный. Он бликами разлетается от заклёпок на кожаной куртке Саймона, когда лампа мелькает от перепада напряжения. Кёниг снова ищет упору в стенке, на этот раз с зеркалом. Саймон и близко и далеко — и одновременно смотрит и нет. Не избегает, а чего-то ждёт. Да и… Кёниг сам ждет. А чего? Темноты. Скрытности и возможности закрыть глаза и не видеть красноватой дымки. Возможности… быть собой? Или напротив — не чужим даже для себя человеком? Он ждёт, пока лампа погаснет, а лифт остановится по нажатию кнопки. Диспетчера нет: звук грохота кабины разносится в голове одновременно с осточертевшей идеей о начале действа. Ладно, он не стесняется. В темноте всё дозволено, и вообще — что произошло в потёмках, когда глаз Саймона не было видно, то и остаётся в потёмках. Как и многое другое. Как и мысли по ночам, кто вообще их помнит на утро? Все всё знают. Алгоритм давно изучен, но к нему всегда тяжело подходить с рациональной точки зрения. Трезвая голова, полная разномастных импульсов, не сразу даёт отклик. А вот тело — другое. Прохладные пальцы Саймона касаются груди, раздаётся громкий выдох. Кёниг делает шаг назад, чтобы удостовериться в том, что нашёл упор. Мерное гудение из едва работающих динамиков даже близко не перекрывают всё происходящее. Собственное дыхание начинает душить, ведь прикосновения — это проклятие, но в то же время и нужда. В темноте Райли не стесняется. Он поддевает носом его подбородок, заставляя откинуть голову, и Кёниг втягивает побольше воздуха, чтобы его же и выпустить, когда к горячей коже чуть ниже уха прикоснутся мужские губы. Он успевает только вытянуть руку, чтобы схватить Райли за ворот футболки и завалить его на себя, и это ощущается добровольной сдачей в плен. Это лучше, чем быть собой. Это несравнимо и почти… иноземно. Хоть и неправильно. Движения губ размеренные, от каждого по телу блуждают мурашки, в голове мешается, а кислорода становится меньше. Остановиться бы. И поскорее. Но в темноте дотрагиваться до бритого лица Саймона приятнее, чем смотреть. Пальцы гладят его, постепенно теряясь, и Райли вкладывается в руку, мажа губами по ладони. Прелюдия. Некрасивая, неэстетичная, но от неё не хочется отказываться ни под каким предлогом. Он знает, что его хотят. Саймон тоже знает, ведь если бы хоть что-то было не так — он бы не позволял поднимать на себе футболку. И его кожа под ладонями австрийца такая мягкая, гладкая, несмотря на напряжение и плотное крепкое тело. От темноты начинает мутить, — или уже не от неё, — и Кёниг берёт Райли за волосы, мягко, но уверенно оттягивая, чтобы вжаться в его рот губами и тут же лизнуть, провоцируя на продолжение. Беспорядочный хаос из рук, пальцев и поцелуев, — где угодно и куда угодно, — доводит до иступлённого скулежа, скрывать который всё тяжелее и тяжелее. У них так мало времени, но оно просто необходимо. — Блять… — Райли сглатывает, отталкиваясь и тут же перехватывая Кёнига за лицо. Его руки уже тёплые, пальцы чуть шершавые, но это всё ещё оно: в темноте каждый выдох, опаляющий кожу, ощущается втрое сильнее. Слух ловит только стоны, щёлканье языков и клацанье зубов. Никто и слова больше не говорит, но это явно — Кёниг жмётся к бедру Райли, давая понять, что уже готов. Но сделать это здесь они не могут. И никогда не могли. Саймон углубляет поцелуй, всем телом вдавливаясь в чужое, пока Кёниг пускает ладонь к его бедру, сжимая слишком сильно. — Нет. — он отходит, почти отталкивая Райли от себя, когда загорается свет, и поправляет одежду. Проводит рукой по бритой голове, закрывает глаза и восстанавливает дыхание. Лифт снова движется, и Кёниг прекрасно знает, почему остановился. Ещё немного, и он бы однозначно закончил — и не нужно никаких дополнительных фрикций. — Знаешь, меня это уже достало. — Райли морщится и выходит из лифта первым, пропадая на безлюдной парковке. — Меня тоже. — говорит Кёниг в ответ, но его вряд ли уже слышат.

***

Сколько ещё они будут скрываться в темноте? В незнакомых местах или малознакомых и тех, где их никогда и не нашли бы. За углом, в технических помещениях, в подвалах многоэтажек, во временных квартирах или постоянных нервных переживаниях. Их мелкие встречи повсюду, и ни одна из них нормально не закончилась. — Раньше это было удобно, да? — Саймон вновь на него смотрел, но лица видно не было, — Ну… ты же помнишь, как это было…? — Помню. — Кёниг кивнул, не дав ни договорить, ни найти подходящие слова. В Румынии. Чёрный длинный коридор частной военной корпорации, отсутствие камер видеонаблюдения и целая минута свободного времени. Полные напряжения головы и тела, забитые мышцы, грубая хватка и сдавленный выдох прямо в ухо. Сначала было сопротивление. Саймон не сразу понял, что с ним собираются делать, но сил хватило только на то, чтобы безвольно дёрнуться, когда Кёниг впервые дотронулся до его подбородка рукой, а пальцы жёстко сжали челюсть. Он держал его, долго и размеренно целуя, очень неаккуратно, но тогда от спешки не было шансов собраться и сделать так, как надо. Было хорошо, но непрофессионально. Приятно, но мало, катастрофически мало. И всё же — дальше они не зашли. А сейчас они, даже будучи под целой тонной страха от настоящей встречи, в безопасном месте, не могут друг к другу прикоснуться. Такое необыкновенное ощущение — быть рядом с Саймоном в кромешной тьме, но в огромной и пустой спальне, где кроме них слышно лишь гудение за окнами пятого этажа. Порой их прорезает лучом света, который они и не могут опознать: то ли прожектор на одном из соседних зданий, то ли чей-то крайне яркий фонарь бьёт в стекло и провоцирует, но в такие моменты было видно, как Райли облизывается или кусает губы. Или гладит себя по переносице. А ещё — прикрывает веки, выглядя так, будто вот-вот упадёт в обморок. — Сколько ты не спал? — Кёниг хрипит от длительного молчания. — Не хочу разговаривать. — Тогда к чему всё это? — Понятия не имею. Им комфортно. Нет ощущения скованности, а вот какого-то дикого отчаяния — полно. Его хватает на обоих, и от него в глотке давится слишком разочарованный вздох. Кёниг слышит шорох подушек, затем затяжное мычание, схожее с болевым. Двигается чуть выше на кровати, откидывается и смотрит в потолок так, будто вообще его видит. На деле же там вновь этот мягкий фонарный свет, упирающийся в восточную часть комнаты. — Я тебя вообще возбуждаю? — негромко спрашивает Саймон самым спокойным тоном. — Что? — Кёниг не поворачивает головы, но хмурится. Оскорбительно. Гнусная издёвка. — У тебя стоит на меня? — Ты сам знаешь. Снова шум постельного белья, сдавленное мычание, мельком вскинутые крепкие руки. Райли снял куртку и швырнул её на пол, оставшись в кофте и джинсах. Он так и продолжил лежать, согнув ногу в колене. Несколько секунд молчания заставляют Кёнига покрыться целым вихрем из мурашек. По всему телу, одновременно, как по щелчку пальцев — и всё от одной только мысли. Он ведь может делать… что угодно. И ему не хочется себя останавливать. Иначе это будет продолжаться бесконечно. Поэтому зажмуривается, поднимается и в одно движение оказывается сверху. Ноги Райли ожидаемо напрягаются, а сам он вырывается из хватки, в которой оказываются обе его руки. Кёниг сжимает запястья так сильно, как только может, и поднимает их над головой Саймона. — С чего… что ты… — Райли захлебывается дыханием ровно до тех пор, пока австриец не опускается ещё ниже и не затыкает его рот своим. Лучше пусть молчит. Пусть молчит и продолжает дальше дёргаться под ним, заставляя возбуждаться всё сильнее и сильнее. Пусть провоцирует, толкается языком глубже, жадно хватает лицо обеими руками, пока ему дают хоть немного свободы. — Хочу. — только и говорит Кёниг, не продолжая и не договаривая. Он стягивает с себя футболку, которая уже липла к спине, и упирает одну руку в кровать, второй вытаскивая край кофты из-под ремня Саймона, лишь бы достать до горячей кожи. Ещё немного — и можно будет кончить, но слишком, слишком рано. Райли остаётся внизу, когда с него стаскивают джинсы, и даже когда Кёниг в полной темноте наклоняется и ведёт губами по его животу, не может ни застонать, ни вскрикнуть. — Не молчи. — то ли шепчет, то ли шипит Кёниг, ощущая, как уже слишком, чересчур готов войти в Райли. Слюны оказывается вполне достаточно, но первые разы всё равно болезненные, тяжёлые. Неторопливые. Саймон начинает оглушительно громко дышать, почти рыча, но жмётся лицом в шею австрийца так, что почти царапает зубами. Его совсем не видно, но он под его телом — готовый, напряжённый, яркий от чёрной краски по плечам и рукам. Саймон принимает его: медленно, с воем, перемешанным в рычании, и вжимается пальцами в туловище, спину, плечи — везде, где может дотянуться. Конечно. — Ты тяжелый. — шепчет Райли, лишь усугубляя ситуацию. УЗКО. Слишком, почти до оргазма, но спешить некуда. Пока на языке остаётся соль, а Саймон продолжает стонать ему в рот, Кёниг не планирует останавливаться, даже чтобы отсрочить окончание. И это лучшее, что с ним когда-либо было. Зубы Райли грубо и жёстко кусают его плечо, и приходится застыть, чтобы вытерпеть жгущую боль, разлившуюся по груди и шее. Теперь можно двигаться... Неторопливо, вводя член по сантиметрам, а затем обратно, чтобы англичанин под ним… — Нет. — Что? — Райли почти выплёвывает слова. Одной рукой прижимая Саймона к кровати за горло, Кёниг тянется к лампе у самого изголовья кровати. И дотягивается. Холодный и неприятный свет белой лампочки освещает всё так, как Кёниг никогда и не видел. Никогда в жизни. Потный и мокрый Саймон под ним, вбирая в себя его член, жалостливо сводит брови. Его губы скривлены в похабнейшей эмоции, чёлка прилипла ко лбу. И он смотрит ему в глаза. Прямо в глаза, пока тот продолжает двигаться. Пока не входит до конца, пробуждая в Райли хрип, а в себе — восхищенный восторг. Такой, который топит всё живое. — Ты, блять, просто великолепен, Райли. — Я сейчас кончу… — задыхаясь, мямлит в ответ тот, и его веки начинают дрожать в следующую же секунду. Красиво. И странно. Когда Кёниг заканчивает, громко простонав какое-то давно забытое ругательство, то ещё несколько долгих мгновений смотрит на лицо Саймона. Оно всё в мелких белёсых шрамах, худое, но выглядит удивительно эротично. Хорошее слово — эротично. А при свете даже такой убогой лампы Саймон Райли вглядывается в Кёнига и улыбается краем губ. Немного криво, устало, но довольно. Он проводит рукой по волосам, откидывает голову на подушки. Вновь молчит, пока Кёниг стирает всё оставшееся скомкавшейся простынёй. — Когда следующий шаг? — негромко спрашивает Саймон. — О чём ты? — При свете. Полностью. — Думаю, не стоит ждать. Кёниг, укладываясь на спину, заваливает Саймона на себя. Теперь его именно его, Кёнига, лицо оказывается под слишком внимательным наблюдением.