Ночи тьму проглотит свет.

Скажи мне, ты, которого любит душа моя: где пасешь ты? Где отдыхаешь в полдень? К чему мне быть скитальцем возле стад товарищей твоих?     Прекрасные кудри цвета перстой камелии концами щекотали плечи, безликие глаза оглядели пустыню, что, кажется, была нескончаемо жаркой и без единой надежды на оазис или конец и начало трав прелестных. Аргенти искал того, с кем смог бы слиться всеми фибрами души своей, того, с кем они смогли бы достичь того понимания, о котором мечтают авторы произведений стиля романтизма, экспрессионизма и сентиментализма, авторов духовных нравоучений о том, как же нужно любить. Они знакомы уже давно, но вот он пропал, и рыцарь знал, где он. Точно знал, ведь душа его звала душу его и вместе они спевались подобно самым прекрасным соловьям. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют песни. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем. И лишь отвернувшись от своего престалища лицом, Аргенти ступил в тернистый лес. Он шел, кажется, бесконечно долго, но шествие его кончилось лишь на второй час, когда пение птиц кульминировало и горячие слезы покатились по его ладоням, когда мягкие белоснежные перья коснулись его стоп. Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её — стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Рейнджер плачет от горести долгой разлуки. С тех пор, как он начал странствовать, ему приходилось оставлять Агатовый мир уже дважды: но вот он вновь тут, иллюзорные крылья его сокрыты вокрух них двоих, его слёзы горячи и искренни. Бутхилл оплетен терниями колючими, кажется, распят по воле природы, с его ладоней и стоп сочится алая, как сердце, кровь. Аргенти все понимает, целует лоб его нежно и своим копьем перерезает все те лианы, что спутали возлюбленного его. Он не сердчает, лишь грустно поджимает уста свои, прежде чем разжать их в ответ на ласкания уст родных. Заклинаю вас, дщери иерусалимские, не будите и не тревожьте возлюбленного, доколе ему угодно. Они пребывают в том лесу, пока лозы скрывают их от мира внешнего, пока тропа под ними испещрается песком, пока небо не теряет всего своего света. Они сидят и не считают часов. И лишь тогда, когда холод сводит нестерпимой дрожью, когда раны закрываются и губы немеют, Аргенти ведет возлюбленного своего, крепко связав его пальцы со своими, к себе домой, в свое ложе. Они готовят еду, молятся вместе и лишь под утро их тела касаются мягкого матраса. Книга ложится в руки Аргенти, пока Бутхилл ложится к нему на колени и ласкает его талию своими руками, обвивая, словно лозы обвивали его часы назад. Им не холодно и не страшно, их никто не тронет и не побеспокоит, его ровный, тихий голос будет звучать и читать, пока возлюбленный, наконец, найдет покой для души своей в сплетении его фибр с фибрами души родной. Его серые очи будут сокрыты веками, пока родные будут бежать по строкам, и души их найдут покой, не покидая мира сего, лишь оставляя его на время. И вот, спустя время, закроется и книга, отложится на тумбу, и их уста вновь солются, их пальцы вновь сплетутся и их сердца вновь обменяются. лишь оторвавшись, усталый голос Аргенти вопросит: — Ты знаешь, почему тебя так назвали? — Потому что миссией моей было подарить покой и празднество в каждый день семьи моей. — Но обрёл ли ты в том покой, что сотворил? — Нет, покой мой навеки принадлежит тебе и лишь тебе одному.    И на том они затухают, но не затухают сердца их любящие, сплетаясь в одно единое целое, как сплетаются тела их в сладострастии объятий перед упокоением сна. ... Поутру пойдём в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе. Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберег я для тебя, мой возлюбленный! Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня. И проснутся они по утру, влюбленные и невинные, и тела их на подушках пуховых будут сплетены подобно лозам. И для него, прожившего всю жизнь во сне, такое счастье в реальности бесценно. и для него, в прошлом одинокого и не нашедшего понимания, он — бесценнен. От любви до ненависти один шаг, а они безноги, безлики и едины. — Ты прекрасен, Аргенти, ты прекрасен.. Глаза твои голубиные под кудрями твоими великолепны, а кудри твои подобны спелой вишне. Как бант из ленты шёлковой губы твои, шея твоя бледна и фарфорова, как колонна музея прекрасного. Весь ты прекрасен, возлюбленный мой, и пятна греха нет на тебе! Бутхилл страстно шепчет, вздыхает и льнет своими устами к его. Его сердце безудержно стучит подобно барабанному бою, всё не может утомиться и кровь бежит к его щекам. — И ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен. Уста твои красноречивы, очи твои подобны твоему златому нимбу. Руки твои нежны, будто шёлк, и речи твои, словно вино. И сердце Аргенти также стучит, такт сливается в единый бой нежности и сладострастия, и их пальцы вновь переплетаются в акте любви. Матрас вновь прогибается, и Бутхилл позволяет себе грех ласкать тело его своими ладонями, вторгаться в его лоно своими устами и дарить ему волны будоражия и изгиб спины его в купе с стоном. И волосы-занавески с шеи его трепетны, касаясь бёдер его, и касания его нежны, лаская.    И лишь спустя томительно нежные ласки, они выходят снова в свет, чтобы одарить своим счастием яблони и виноградные лозы. Они стоят на коленях, взявшись за руки, и благодарят бога за их встречу и воссоединение. И разъединяются лишь на мучительно долгие часы рутинной работы, чтобы вечером встретиться вновь, и вновь наполнить их единство счастьем и не стесняться более себя и друг друга, подарить друг другу чувства и переживания сердец своих и восполнить все горести и радости в единстве и посвятить друг другу свои молитвы о благополучии и рукописи о любви.