В сердце не без червоточины

❝ Так мощно дрогнул пасмурный провал, Что я подумал — мир любовь объяла, Которая, как некто полагал, Его и прежде в хаос обращала. ❞ Данте Алигьери. Божественная комедия

— Я ищу не какую-то новую информацию о Роберте Рейнольдсе или боже упаси о Линде Ли. Мне нужен рычаг воздействия, инструмент контроля, который даст нам хотя бы секунды форы, — инструктировала Валентина де Фонтейн команду медиков и нейроспециалистов. — Во время вчерашней псионической связки Ли и Рейнольдс деактивировали друг друга на 6,2 секунды. Сегодня мы должны понять природу этого взаимодействия — и его перспективы. Так как нам уже известно о псионических возможностях Рейнольдса, логично предполагать, что в сцепку они входят по его инициативе, однако обычно подобные инциденты длятся быстро и проходят без потери сознания. Что у нас случилось вчера? Это мы и попробуем выяснить. Лаборатория на двенадцатом этаже была готова принять своего главного гостя, того самого человека, для которого она и была создана несколько месяцев назад, — уютная, совсем не похожая на тот бронированный ящик, в котором ему до этого доводилось бывать. Штат исследователей расширился, хотя Валентина прекрасно знала, насколько им не по душе этот проект: слухи расходятся быстро, и о том, что околачивающийся по Башне и около парень с манерами голден-ретривера на самом деле является бомбой замедленного действия, все уже если не знали наверняка, то точно догадывались. Кого-то в проект удалось завлечь неприличными суммами гонораров, но были и те, кого вправду двигало стремление к открытиям. — Слушайте, Вэл, я могу ошибаться, — Мелисса Голд специально улучила момент, когда все были заняты финальными проверками и никому не было дела до этой беседы. — Но как будто бы мне показалось, что между ними что-то могло завязаться... — Между Рейнальдсом и Ли? — Да. Что-то вроде... симпатии? — Уверена, что это просто его стиль нетворкинга, — Валентина давно заметила, что Роберт тянулся к людям и, кажется, был готов стать лучшим другом каждому, кто обращался с ним вежливо. Даже в их команде отщепенцев-Громовержцев любая провальная идея встречалась им с радостным согласием: кого бы ещё Шостаков смог затащить на семичасовую дискотеку из советских хитов 80-х на Брайтон-бич? А ведь Рейнольдс его потом в дюбеля пьяного до Башни дотащил, в кровать уложил и ещё рядом тазик и банку с рассолом поставил (Валентину аж передёрнуло при одной мысли о том, что кто-то по доброй воле мог выпить три литра pickle juice). — Хотя знаешь, я буду рада, если у них что-то сложится. Близкие контакты — это тоже хороший инструмент, если нам удастся договориться с Ли, разумеется. Здесь, конечно, тоже маячила проблема: Линда Ли произвела на Валентину впечатление прямой, резкой, уверенной в себе и строптивой молодой женщины, не идущей на уступки и не заинтересованной в переговорах. Её осанка и манера держаться выдавали в ней стремление к инициативе и, возможно, даже к власти: сама Валентина четверть века назад была примерно такой же. Только она к своим тридцати уже прекрасно знала, что добиться своего можно лишь хитростью и другими грязными методами, в то время как Линда — судя по её биографии — жила по принципу "учись хорошо, упорно трудись и многого добьёшься". С этой девицей придётся хорошенько поработать, чтобы переманить на свою сторону, — интересно, какая риторика придётся ей по душе? "Мы делаем эти открытия не ради одного человека, а ради всего человечества", "Наука дала нам возможность заглянуть за пределы познания, и мы не можем упустить этот шанс, который приведёт нас к...".... Звук лифта, останавливающегося на этаже, не дал ей додумать свои мысли. Прибыли Роберт и Линда: Вэл не сомневалась, что он встретил её на парковке, и с самого утра была точно уверена, что заявятся они непременно вместе, а не по очереди. Рейнольдс чуть придерживал Линду за локоть и выглядел явно лучше, чем обычно — глаза блестят, на щеках румянец, а Ли, сосредоточенная и собранная, старалась скрыть своё волнение от посторонних глаз. Валентина проводила их в освещённую холодным светом комнату без окон с двумя уже подготовленным креслам, установленным друг на против друга, и лаборанты начали крепить на них датчики: на виски, шею, грудь, локтевые сгибы. Между ними установили тонкую балку с крепящимися на запястья кольцами, подрагивающими чуть заметными огоньками, и у Боба пробежали мурашки по спине, когда ему обрабатывали руки гелем-проводником. — Не боишься? — обратился он к Линде, сидящей напротив на самом краешке кресла. — Не знаю. Ты это держишь под контролем? — Не всегда, но мне кажется, я уже кое-что понимаю в том, как это работает. Увидим. Может ничего не получится — и разойдёмся по домам... — Или на кофе, — она попыталась разрядить обстановку. — На кофе с фисташковыми круассанами, Линди! — он широко улыбнулся. — Тут знаешь, в двух кварталах... — Готовы, дети мои? — натянуто-беззаботно прервала его Валентина, которая всё это время стояла рядом и пыталась хоть как-то внутренне себе объяснить эту неожиданно возникшую связь между нелепым Рейнольдсом и Линдой, меланхолично-вежливой и чуть надменной. — Думаю, да, — замешкался Роберт и бросил вопросительный взгляд на Линду, на который она ответила едва заметным кивком. — Да. — Если что, я буду за этой дверью. Стерильное помещение и иллюзия одиночества. Они видят только друг друга, хотя в паре метров от них, скрытая звуконепроницаемыми непрозрачными стенами, — целая команда, следящая за каждым их вдохом, за каждым биением пульса и сердца. Камеры фиксируют малейшие движения зрачков. "Надеюсь, хотя бы в мысли они не пролезут", — подумалось Линде. Боб протянул ей левую руку ладонью вверх — как будто это был какой-то его жест, извиняющийся, безобидный, бесхитростный, как и он сам. Ли осторожно вложила свою ладонь в его и заглянула в спокойное, беспечное лицо, в его синие глаза, в глубине которых тут же озорно проступила золотая искорка. На полу сидит ребёнок: кажется, лет двух, не старше. Мягкие каштановые кудри и милое доброе личико, в пухлых ручонках зажат потрёпанный медвежонок. Линда склонилась над ним. Детей она никогда не любила, но этот малыш выглядел странно-сосредоточенным для своего возраста, как будто смотрящим не вовне, а куда-то внутрь. — Привет, — она протянула к мальчику руку и поняла, что не может дотронуться до него. Всё вокруг было нереальным, сотканным из тончайших паутинок памяти... Памяти Боба. — Я до сих пор не знаю, как отношусь к нему. Я пытаюсь заставить себя его полюбить, но... Он классный ребёнок. Правда, очень хороший. Лучшего даже представить нельзя. Но иногда он плачет, и мне хочется..., — голос словно шёл из другой комнаты. Линда пошла на звук — и увидела двух молодых женщин, сидящих за столом с пирогом и пьющих вино. — Наверное, мне не стоило рожать его в двадцать два, — закончила одна из них, миниатюрная брюнетка с нелепым пучком на голове. — О, Энни, дорогая, у тебя просто затянулась послеродовая депрессия, я о чём-то таком читала, — ответила ей вторая — чуть постарше, рыжеволосая, с сигаретой, зажатой между пальцами с длинными острыми красными ногтями. — Ты что-нибудь слышала про валиум?* Пара таблеточек, бокал вина, и ты как заново родилась, поверь мне. А когда совсем херово, я просто тащу у мужа из аптечки викодин — и это отвал всего. Бобу четыре. Он стоит в тени куста огромной голубой гортензии — так, что родители, ссорящиеся в саду, его не замечают. — Почему ты не сказала, что принимаешь? Ты вырубилась за рулём, когда ехала забирать мою мать со станции, чудом никто не пострадал! Как долго ты на этих чёртовых таблетках, Энн? Где ты их прячешь? — Я просто хочу жить нормальной жизнью, как раньше. — Какой нормальной жизнью? Таскаться по клубам со своими подружками? ЭТО твоя нормальная жизнь, Энни: этот дом, этот ребёнок, и вот этот человек, которому теперь придётся признаться всем вокруг в том, что его жена — зависимая. Бобу шесть. Мать помогает ему собираться в школу и вдруг не выдерживает и начинает его трясти: — Ты всё испортил, понимаешь?! Ты — мой камень на шее, и с тобой я иду ко дну. Бобу восемь. Вместе с отцом они катаются на лодке по пруду. Отец, отрешённый, равнодушный, — на вёслах, а Боб пытается фотографировать на папин телефон кувшинки и случайно роняет его в воду — и видит, как, мерцая, аппарат отдаляется, уходя ко дну. —Ты совсем идиот, Бобби? Двумя руками держи, это ты не слышал? Отец притягивает мальчика к себе за шиворот и выбрасывает за борт. Тот пытается выплыть, но каждый раз, как только его лицо оказывается на поверхности, отец придерживает его веслом, топит его и ждёт, когда Боб начнёт отключаться: только тогда позволяет ему сделать один вдох — и снова, снова повторяет свою отцовскую пытку. Линда и сама словно оказывается под водой вместе с ним и видит, как то меркнут, то вспыхивают вновь лучи солнечные лучи, скользящие по поверхности пруда. Когда наказание заканчивается и отец втаскивает мальчика обратно в лодку, тот ещё долго лежит на её дне, пытаясь отдышаться. — Ублюдок, — сплёвывает отец. Бобу десять. Он с отцом выходит из кабинета директора, где им только что пришлось слушать рассказ о драке с одноклассником. — Но он первый начал, — пытается защитить себя Боб. — Он два месяца каждый день говорил мне, что моя мама наркоманка! Отец припечатывает его о стену: — Твоя мать и есть наркоманка, и все это знают. Не отсвечивай лишний раз, Бобби. Мне надоели твои вечные проблемы. Скрип тормозов. Дешёвенькую старую "Шевроле" заносит на февральской наледи в сумерках, — и машина влетает всей своей правой стороной в чей-то кирпичный забор. Бобу тринадцать. Сотрясение, смещение позвонков, оскольчатый перелом предплечья, металлические спицы в правой руке. Боль такая, что звенит в висках. Избавить от неё может только морфин. В тот день Энни Рейнольдс забрала из дома только самое нужное, решившись уйти от мужа. Она была обдолбанной. Энн не пострадала, но ей была назначена программа реабилитации по решению суда: это означало, что Бобу придётся теперь остаться с отцом наедине. Бобу пятнадцать. Энни так и не вернулась домой: она подала на развод, поселилась у подруги и забирает Боба лишь на выходные. Его впервые ловят с рецептурными препаратами, суд назначает регулярные встречи с офицером пробации и обязательные тесты на наркотики. Отец, узнав об этом, хватает его за волосы и бьёт лицом о стол. Следующую неделю Боб может только пить бульон через трубочку: вместо губ кровавое месиво. Бобу шестнадцать. Он приходит домой поздно и видит, что свет не горит. Испытывает облегчение от того, что отца нет дома, что ему не придётся объяснять, отчего у него дрожат руки и зрачки расширены — парень закинулся метом ещё в обед, но его всё ещё шарашит. Идёт в гостиную и видит работающий телевизор. Линда догадывается обо всём первой и кричит — "Не включай свет!", но Боб уже нашаривает в темноте выключатель. Его отец сидит в кресле в странной, неестественной позе, его голова безжизненно покоится на груди. На похоронах Энни, исхудавшая, с чёрными кругами под глазами и спутанным гнездом седых волос на голове, не выпускает из рук сигарету. Когда все уходят, она улучает момент и сплёвывает на рыхлую могильную землю. Боб подаёт ей руку. Бобу восемнадцать. Он сам не ожидал, что с судимостью в старшей школе его примет колледж на программу по истории искусств. Энни отвечает, что у неё нет денег, чтобы платить за него. Она просит его съехать из её квартиры. Бобу двадцать два. Уже два года он колесит по Штатам автостопом с рюкзаком за плечами: случайные знакомства, случайные связи. Нигде не задерживается, ни с кем не обменивается номерами. Чтобы переждать зиму, устраивается ресепшионистом в отель где-то в Западной Вирджинии: постояльцев в это время года почти нет, и единственное его развлечение по вечерам — мастурбировать в подсобке с косяком в зубах. Бобу двадцать три. Он возвращается в Нью-Йорк и селится в сквоте с другими джанкис. Подрабатывает то тут, то здесь за кэш. Отпускает волосы ниже плеч — кудри постоянно путаются, что и не расчешешь. На вечеринке знакомится с Паолой, загорелой бразильянкой с сочными бёдрами. Через полгода, после неловкого торопливого секса в палатке на берегу озера, не принёсшим ни ему, ни ей удовлетворения, она скажет: "Я не вижу перспектив в том, чтобы быть с тобой. Я чувствую, что ты навсегда останешься никем. Прости". Бобу двадцать шесть. Он снова встречается с матерью. Энн выглядит гораздо лучше: она завершила длительную терапию и отлежала в клинике. Она чиста. "Прости меня за то, что смогла дать тебе только эти страдания. Ты был хорошим ребёнком. А мы были херовыми родителями. Но я закрыла для себя эту главу". Бобу двадцать восемь. Он стоит у разбитого зеркала с куском стекла, приставленным к горлу, смотрит на своё отражение, размноженное осколками. По щекам катятся слёзы. Он не может решиться и только режет себе ладони. Бобу двадцать девять. Он улетает в Азию. Пропускает рейс до Пномпеня и остаётся в Куала-Лумпуре, находит случайных друзей и они отправляются на остров Лангкави. Сёрфинг, волны, выгоревшие кудри, незащищённый секс с какой-то островитянкой за тридцать, она конечно же исчезает на утро, прихватив всю его наличку — а ведь ещё вчера вечером её влечение было таким искренним, она смотрела на него, как на кусок торта во взбитых сливках, хотя эта связь казалась ему неправильной, неверной... Занятых денег хватает только на паром, и он решает добраться до столицы своим ходом — всего-то восемь часов стопом. Но до темноты удаётся доехать только до Пенанга. Здесь он никого не знает и пытается стрельнуть дозу бесплатно, и какой-то человек говорит ему, что есть другой выход. Бобу всё ещё двадцать девять. Он просыпается от резкой боли в висках в стерильно-светлом помещении и смотрит на два бездыханных тела у своих ног. Яркий холодный свет ослепляет Линду, и через мгновение вокруг нет ничего: ни Боба, ни лаборатории, ни его мёртвых. Нет ни пола, ни потолка, нет ни единой опоры. Нет притяжения. Нет воздуха. Нет ощущений. Она озирается и видит тёмное пятно в конце бесконечной въедливой белизны, которое приближается к ней, обретая едва уловимые черты человеческого силуэта со взъерошенными волосами, становится всё больше и больше, пока наконец их не разделяет... впрочем, расстояния здесь тоже нет. Оно протягивает ей руку, тонкие пальцы из чёрного тумана теней. Линда не чувствует, исходит ли от него злоба или агрессия. Не чувствует ничего. Она и сама тянется к этому силуэту, надеясь, что так получит хоть какие-то ответы; её пальцы погружаются в нечто прохладное, как воздух из сырого подвала, как мёрзлая земля в осеннем лесу ранним утром, и в где-то в сердце становится так тоскливо, рождается такая тягучая пусто.................. Линда не сразу поняла, что происходит. Как будто чувства возвращались по очереди. Сначала вернулось осязание: она сидела с широко раскрытыми глазами, из которых лились слёзы, в каком-то неудобном кресле. Сжала пальцы — ничего. И никого. Потом вернулся звук. Остервенелый писк медицинских приборов, суета вокруг. Последним вернулось зрение. Перед ней был Боб: побледневший, он откинулся на спинку кресла, прижимая руки к груди. Ему словно не хватало воздуха: губы посинели, из носа вылилась тонкая струйка крови, а вокруг зрачка тлело и медленно гасло золотое кольцо. Возле него уже суетились люди в белых халатах, но никто не рисковал к нему хотя бы притронуться. — У меня... у меня сейчас сердце встанет, — пробормотал он, стараясь удержать на Линде расфокусированный взгляд. Она рванулась к нему, но бесконечные проводки удержали её на месте — не было времени их снимать, поэтому Ли запустила в них свою ударную волну, но не рассчитала силу и все приборы повалились на пол, разбиваясь и угасая. Осторожно она коснулась пальцами его щеки, надеясь, что это не вызовет новое падение в неизвестность. Почувствовала, как он всем телом дрожит, совсем как в тот раз, когда они впервые встретились рядом с офисом Хэзер Гленн, обняла, едва дотрагиваясь, и почувствовала, как он прильнул щекой к её волосам. Для врачей это, кажется, стало разрешающим сигналом, и один из них произнёс сквозь маску: — Мистер Рейнольдс, мы вам сейчас поставим капельницу. — Ничего не надо мне колоть, — со стиснутыми зубами прорычал Роберт. Помещение словно слегка завибрировало и Линда почувствовала, как закладывает уши. — Смотрите, — доктор примирительно показал ему пакет с напечатанным на нём составом. — Это раствор Рингера с электролитами и магнезией, ничего плохого и ничего запрещённого. По показателям у вас острая гипотензия 40%, будет чудом, если вы сейчас встанете с этого кресла. Боб послушно протянул руку и закрыл глаза. — Нельзя спать, — по щеке его похлопала совсем юная и маленькая медсестричка с большими голубыми глазами, испуганно блестевшими поверх медицинской маски. — Мисс Ли, вам лучше выйти, но всё в порядке, бояться не стоит. — Уже чуть легче, — нервно кивнул Боб. — Можешь идти. На негнущихся ногах она направилась к двери — и выйдя из опытной комнаты, получила заряд тока под рёбра, который сбил её с ног. Молодой крепкий мужчина быстрым движением заключил её шею и запястья в тяжёлые чёрные кольца, и перед ней возникли роскошные замшевые туфли Валентины де Фонтейн. — Прежде чем ты начнёшь скандалить, качать права, обвинять меня на чём свет стоит и дальше крушить муниципальное имущество, мы с тобой побеседуем. Кстати, это Уильям Холт-младший. Мужчина рывком поставил Линду на ноги и, как осуждённую, повёл за де Фонтейн. — Как же чудесно, что все данные передаются нам моментально, — ворковала Валентина, прохаживаясь по своему кабинету. Ошейник и наручники, как было несложно догадаться, сдерживали энергию, которую могла бы выпустить в неё Линда. — И вот у меня возник вопрос. Линда Беатриса Ли, что ты от нас утаиваешь? — Ничего, — хрипло отозвалась пленница, которую Холт усадил на ещё более неудобный стул, чем в лаборатории. — Я открытая книга. Всегда. — Вот это, например, — Валентина потрясла перед её носом своим планшетом со сканом какого-то документа с гербовой печатью, по которой извивалась латинская надпись «Novus ordo seclorum»**. — Отчёт Госдепартамента о твоей регистрации как человека с аномалией. "Некая энергия, нечто среднее между сейсмической и ударной волной, аккумулирующаяся из болевых и прочих доставляющих дискомфорт ощущений". И всё? Линда кивнула. Ей было решительно непонятно, чего хочет эта женщина, почему она решила терзать её тело после того, как терзала разум. — Наши данные показали псионическую активность как у Роберта Рейнольдса — но это не новость — так и у тебя. Это словно коридор, из разных концов которого к друг другу выдвигаются двое. Я знаю по себе, как Роберт умеет копошиться в воспоминаниях, его как будто притягивают худшие. Но вот это? — Валентина снова ткнула ей под нос планшет, на сей раз с каким-то графиком. — Это ведь ты движешься по этому коридору. Ты вошла в его сознание. — Я ничего не умею. Возможно, он сам меня впустил. — Впустил, чтобы показать что? — Валентина сверлила её глазами. Всё её показное участие и радушие вмиг улетучились — женщина понимала, что с Линдой Ли вряд ли получится договориться, с ней придётся действовать грубой силой. — Снимите с меня этот ошейник и дайте стакан воды. Мне не нравится то, что вы видите во мне какую-то бешеную псину. Я могу решить вопросы цивилизовано. — Разнести аппаратуру было очень цивилизованным шагом. — Тогда пытайте, — наглая девчонка уставилась ей прямо в глаза. — Уильям Холт-младший выглядит как профи в этом деле, да, Билли? Валентина внимательно изучала её лицо. Достойная противница подрастает. Хорошая смена. Могла бы воспитать из неё полноценную преемницу, если бы совпали в интересах и ценностях. Графиня вздохнула и нажала на кнопку на собственном столе. — Стакан воды принесите в мой кабинет. — С лимоном, две дольки, — твёрдо добавила Ли. — С лимоном, — повторила Валентина. Холт снял с Линды ошейник и браслеты, как бы случайно при этом продемонстрировав ей кобуру с пистолетом. И только тогда, когда она сделала пару глотков пересохшими губами и затянулась выуженным из кармана брюк вейпом, Ли наконец заговорила. — Я видела детство Боба. И взросление. И юность. Всё то, чего о нём не знала. Видела его мать... — Энн Рейнольдс, в девичестве Майер, бывшая наркоманка, сейчас работает бухгалтером в Висконсине. Много лет боролась с депрессией с помощью веществ, — Валентина снова показала ей файл на планшете: на фотографии была та самая женщина из воспоминаний Боба. Перелистнула файл — и открылся снимок отца. — А это Гленн Рейнольдс, неконтролируемые вспышки агрессии, домашний тиран и абьюзер... — Умер от инфаркта в 41 год в собственной гостиной, — не глядя, продолжила Линда. — Это я тоже видела. Боб нашёл его тело. Валентина помолчала немного. — Ваша псионическая сцепка длилась три минуты. За это время ты увидела так много? — Почти всю его жизнь. И я... не только это видела. Я чувствовала его смятение. Его боль. Его разум в огне. — Парадокс Роберта, — поджала губы Вэл. — Раньше он так не раскрывался. "Мне не раскрывался", — добавила она мысленно. С Громовержцами-то он был не дурак поболтать о своём прошлом. — Мы думаем, что у него странная форма коморбидности: биполярное расстройство и пограничное расстройство личности одновременно, длительные фазы мании и депрессии и при этом ежедневные эмоциональные колебания, страхи быть покинутым, импульсивность... Два месяца назад мы начали терапию — пока выглядит как рабочая схема, но как она покажет себя дальше, неясно. — С ним сейчас всё в порядке? — осторожно уточнила Линда. — Все показатели рухнули, как от кровопотери, — Валентина снова уткнулась в планшет. — Артериальное давление резко поднялось и также резко упало, а вместе с ним гемоглобин, гематокрит, эритроциты, плюс тахикардия — выглядело это словно он гиповолемический шок пережил, но полчаса прокапался и как новенький. Рейнольдс... — Может это как-то быть связано с той странной фигурой, которую я там видела? Валентина побледнела. — С какой фигурой? — Я видела, как проходил тот эксперимент в Малайзии. Что что-то пошло не так и двое человек погибли. — Семеро. Погибли семеро, — безжизненным голосом отозвалась де Фонтейн. — Не важно. И потом я увидела некую тень. Темнее ночи. Вроде бы и человеческая фигура, но и нечто бестелесное. Холодное, как утренний туман. Обволакивающее. — Что оно тебе показало? — графиня была явно взволнована, её ноздри широко раздувались, а глаза блестели от подступающих слёз. — Ничего. Мы соприкоснулись руками, и всё закончилось. — Ничего? — женщина облегчённо выдохнула, но одна слезинка всё же успела сорваться с её ресниц. — То есть никакой враждебности, никаких видений? — Ничего. Оно не было враждебным. Валентина опустилась в своё директорское кресло и, схватившись за голову и смяв свою идеальную укладку, пробормотала: — И прошла Линда Ли долиною смертной тени, и не убоялась она зла***... Я очень надеюсь, что ты больше это не увидишь, но если такое всё же случиться — ни в коем случае, ни под каким предлогом, ни ради чего или кого бы то ни было — никогда не разговаривай, не взаимодействуй и даже не пытайся взаимодействовать с Пустотой... Потому что это именно то, что однажды нас всех уничтожит. Линда поднялась с места: — Мне так не кажется. И я не хочу продолжать участие в ваших экспериментах над Бобом. Они ему нелегко даются. В других вопросах можете обращаться, если готовы и дальше со мной говорить без ошейника и наручников и вот этого вот, — она кивнула на Холта — мельтешения. За приборы можете выставить счёт. Линда направилась к дверям, смерив уничижительным взглядом Холта-младшего и мысленно надеясь, что он не всадит ей пулю в затылок. Но ничего не произошло. У самого выхода Ли обернулась: — И ещё я хочу увидеть Роберта сейчас. Валентина подключила гарнитуру и осведомилась у Мэл, где находится Рейнольдс, после чего ответила: — Он в пентхаусе на верхнем этаже. Спустись на первый и найди лифт номер семь: если повезёт, поднимешься на нём. Я у этого подъёмника в чёрном списке. Когда за девушкой закрылась дверь, Вэл дрожащими губами беззвучно произнесла: — Да поможет тебе Господь, Линда Беатриса Ли. И может однажды меня простит. Боб задумчиво смотрел на город, сидя в кресле с раскрытым томиком раритетного издания "Божественной комедии" на коленях: чтение ему не давалось, мысли прыгали со строчки на строчку. Он был уверен, что Линда больше никогда не вернётся — и успокаивал себя мыслью, что это лучший исход для каждого из них, ведь он мог только всё испортить, не более; а когда где-то в коридоре послышалось дребезжание прибывшего лифта, надеялся, что это вернулась команда: они обещали, что прилетят сегодня. Очень хотелось поговорить с Еленой, рассказать о последних двух днях и встрече с этой девушкой из прошлых жизней. Утреннее происшествие выжало его морально и физически, но всё же он точно знал, что оно случилось не зря. Раздались неуверенные шаги, и этот голос с едва уловимой хрипотцой позвал: — Боб? Ты здесь? Он резко поднялся и увидел её — взволнованную, озабоченную, встревоженную Линду, которая облегчённо выдохнула, едва только его заметила. Он не решился первым пойти к ней на встречу, но она сама, быстро цокая каблучками, подбежала к нему и заключила в объятия, на которые он, конечно же, ответил. — Я думал, ты не придёшь и вообще... Всё как-то не так вышло. — Ты с ума сошёл? Я же говорила тебе, Боб, моё правило — в неосуждении. Я пытаюсь, я хочу тебя понять, и мне правда жаль, ты не заслуживал того, что с тобой случилось, никогда не заслуживал. — Просто пытался как лучше, но всегда выходила какая-то лажа. — Да нет же! — Ты знаешь, я ведь и не помнил всего этого. Знал свою историю, и про аварию, и про смерть отца, но сами эти моменты, они как будто стёрлись, — он начал нервно ходить по лаконично обставленной гостиной. — Были и перестали существовать. Как будто что-то меня каждый раз выключало, но теперь они все разом вернулись, и я вижу картину более целостной. — Это нормально, говорят, так работает защита психики. — Скорее, провалы в голове. Как тёмные колодцы. Но у меня были и хорошие дни, Линда. Я любил жизнь, действительно любил. Иногда я думал, что смогу всё — стоит только взаправду захотеть, и даже если потом всё получалось хреново, сама память об этих моментах давала мне силы идти дальше. Он смутился своего патетического тона и осёкся: — Хочешь что-нибудь? Нам вчера пришла доставка от Wild Fork Foods****, ну и там... хвосты лобстеров, рёбрышки и много ещё всякого. — Не буду отказываться. Они переместились в кухонную зону, где Боб с каким-то особым восхищением показал Линде их "голосовое управление всего, с которым ты даже холодильник можешь не открывать", а она отыскала мини-бар, выудила оттуда уже покрытую пылью бутылку безалкогольного калифорнийского рислинга и разлила по изящным хрустальным бокалам на длинных ножках. Облокотилась о столешницу. — И ты живёшь здесь один? — Обычно нет. Мы тут в основном впятером, но ребята сейчас на чём-то вроде корпоратива в Майами. — А ты почему не поехал? — Не знаю. Мы дружим, но на самом деле не работаем вместе. Ещё решил прочитать Данте за эту неделю и не отвлекаться. Плюс надоело немного быть тем самым трезвым парнем, который единственный всех потом по кроватям разводит и закрывает счёт. Да и от штата Флорида у меня так себе воспоминания. — Любишь литературу? — Наверное, — Боб отпил чуть вина из своего бокала. — Весь прошлый месяц читал греков. Весь этот — средневековые баллады. А тут недавно наткнулся на старое издание "Божественной комедии", — он растерянно поискал глазами книгу и вспомнил, что оставил её у кресла. — С этими иллюстрациями Россетти... И утонул в восхищении: столько в ней мудрости и глубины. Я даже подумал, может, стоит пойти изучать литературу? — Я думаю, что определённо стоит, — отозвалась Линда. — Могу тебе в этом помочь, если нужно выбить грант на обучение. Сделаем заявку. У нас в Колумбийском прекрасный Core Curriculum*****, Чикагский университет — один из центров гуманитарной мысли, можно ещё в Пенн... — Не знаю, решусь ли, — пожал он плечами. Дзынькнула печка, и Боб торжественно извлёк из неё дымящиеся хвосты лобстеров с запечённой молодой картошкой: — Кроме меня тут всё равно никто ничего толком не готовит, либо шаурма и бургеры доставкой, либо протеиновые шейки, третьего как будто бы и не дано. Но если что-то на кухне делается и пахнет на весь этаж, то сметут всё и даже посуду никогда не помоют. Она рассмеялась. Неужели этот человек, настолько открытый миру, полный радостной мысли действительно мог быть опасным? Неужели этот же лучезарный Боб Рейнольдс употреблял с четырнадцати лет несколько раз пытался покончить с собой?... — Знаешь, я вчера вечером понял, что хочу тебе показать. Помнишь ту музыкальную группу, которую старшеклассники создали в нашей школе в 2010-м? — Кажется, нет. Мне было 14, я тогда точно не школьными бэндами увлекалась. — Я нашёл их на "Спотифай" и они до сих пор вместе и делают классную музыку, не то, что раньше. Не знаю, как подключить здесь динамик, но могу поделиться наушником, — он протянул ей беспроводной бадс и что-то начал искать в своём телефоне. Какое-то время они просто молча сидели рядом, плечо к плечу, поедая своих лобстеров и слушая меланхоличный женский вокал: I hope you spend your days Writing verses on your page May your life be a Walden Pond swim Taking showers in the cold And your glasses filled to their brim And I hope you treat your heart Real nice and real smart May your life be a Walden Pond swim Can't be worthless seeing stars Buying rocky-road for me and him Stay in that water and keep where you're feeling fine but I'm just the daughter of a man who lives on oak and wine And I swim like my father And remember hard days driving miles across county lines And I hope you realize Why the clouds are always crying May your life be a Walden Pond dive Shaking flowers at the ground While you live the life you did at five****** Когда запись стихла, Боб тихо произнёс: — Я не знаю, правда ли ты готова принять правду обо мне. И не знаю, рассказала ли тебе об этом Валентина. Но если ты помнишь то разрушение на Манхеттене два месяца назад, когда рухнули два вертолёта и потом никто даже не успел среагировать... это тоже моя вина. Я из тех минут почти ничего не помню, но люди рассказывают, говорят всякое. Из-за этого они меня отсюда не отпускают. Линда опустошила последний бокал. — Давай договоримся, что это последний раз, когда ты за что-то передо мной извиняешься. Жизнь — это не соревнование кому хуже, но я расскажу и свою историю. Я переехала в Штаты, когда в нашу страну пришла война, бомбы падали с неба и мы неделями прятались в подвалах. До этого мои родители работали в оборонной промышленности, но со статусом беженцев в неё не устроиться, так что пришлось начинать всё сначала. Мы не жили бедно, но не жили и богато: обыкновенная семья в Норт-Арлингтоне. Мои родители любили друг друга, а я всегда чувствовала себя побочным эффектом этой любви, и на меня её как будто не хватило. Любили друг друга и умерли в один день, как в сказке: оставили меня в летнем лагере на озере Себейго и полетели на Кубу, самолёт упал в Мексиканский залив, а потом оказалось, что они до этого наткнулись на каких-то мошенников-страховщиков и у нас — точнее, уже у меня одной — отобрали дом. Мне было шестнадцать. Жила в шелтере, подрабатывала тем, что выгуливала собак до школы и после, училась ночами. Еле выбила стипендию в Гарварде — взяли, наверное, из жалости. И работала, работала не зная отдыха, каждую свободную минуту. Отключалась от недосыпа в автобусах, когда ехала стоя. Падала в обмороки от голода. Глаз дёргался до самой докторской степени. Даже не целовалась ни разу семь лет — с шестнадцати до двадцати трёх, но и потом всё было не то. Мой первый стартап прогрел и оставил меня с убытками в триста тысяч долларов. А потом как-то в один прекрасный день всё наладилось. Встретила Кевина, влюбилась по уши, так радовалась, что он что-то брал на себя в нашей паре: ездил в супермаркет, стирал, чинил мою машину, следил за счетами, хотя потом оказалось, что переписал на себя половину моих накоплений. И я заболела — наверное, оттого, что всё в себе держала столько лет и ни разу никому не пожаловалась, всегда улыбалась. Эту часть истории ты знаешь — и к чему это привело, тоже. Тут у нас явно что-то общее: экспериментальное лечение и в итоге... силы только какие-то слабые, непутёвые оказались. Но в первый раз я тоже налажала. Там ведь помимо Кевина была ещё и Эмма. Она сидела в машине снаружи, ждала его — не знаю, знала ли она, что он душил меня в тот момент или нет... Но машину расплющило так, что её еле достали. И теперь она овощ. Ходит под себя. Не разговаривает, только мычит и плачет. Я оплатила ей импланты, которые не прижились. И это мой багаж, Боб. Он сидел, уставившись в пустую тарелку. — И что было потом? — Был суд. Моя терапевт по дружбе помогла мне нанять прекрасного адвоката, слепой, но великолепный оратор и глубокий эмпат. Мэтт Мёрдок. Мы много говорили, пока я была под следствием — и я думаю, он понимал меня. Возможно, что и у него есть свой дар, о котором он не рассказывает: по крайней мере, мне так казалось... Но он убедил присяжных в том, что это была самооборона. И я сама себя в этом убедила. Так что у нас куда больше общего, чем средняя школа, Боб Рейнольдс. Только вот я не грызу себя за собственное прошлое: я всегда знала, что должна была идти только вперёд, и если и совершала ошибки, то потому, что тогда, в тех обстоятельствах, не могла поступить иначе. Если бы я не проявила свою волну в тот момент, когда Кевин, ну... — Тебя бы сейчас не было в живых, — понимающе закончил он. — Но я думаю, что если уж так получилось, то зачем-то я здесь ещё нужна. Я смогла это отпустить. Отпусти и ты, — Ли положила подбородок ему на плечо. Комнату озарили первые всполохи закатного солнца — в январе оно начинало садиться рано. - Пойдём посмотрим, — Боб легко потянул Линду за рукав, и она не стала сопротивляться. Нью-Йорк был как-то по особенному хорош в лучах зимнего заката. Они играли на орнаменте соседней Крайслер-билдинг, подсвечивали центр Манхэттена, Ист-Ривер и виднеющиеся вдалеке мосты Нью-Йорка. — Это моя сторожевая башня, Линди, — задумчиво произнёс Боб после затянувшегося молчания. — Каждый вечер я смотрю отсюда на город и думаю, что однажды смогу быть ему полезным. Знаешь, я всю свою жизнь мечтал быть героем. Защитить маму от отца, одноклассников от булли, помочь всем бездомным и обиженным... А потом что-то случилось — что-то, что дало мне этот шанс, и я снова не справился. Я чувствую, что не справляюсь и не справлюсь с этой ношей, но в то же время я понял важную вещь: что быть героем можно не для всего мира, а для себя и самых близких людей в простых понятных вещах. Замечать красоту вокруг. Вовремя платить по счетам. Никого не обижать и не быть грубым. Делиться чем-то хорошим, что удалось узнать. Не лезть с разговорами, когда не надо — и поддержать, когда в этом нуждаются. — Никого не осуждать и не винить, — добавила Линда. Повернулась к нему, чтобы что-то ещё сказать, но, повинуясь какому-то странному порыву, просто притянула к себе и поцеловала в губы. Боб, как всегда, был очень тёплым, почти горячим, куда теплее, чем все другие мужчины, к которым она оказывалась так близко — да и в принципе теплее, чем другие люди. Он ответил на её поцелуй, прижал к себе решительно — и она ответила тоже, скользнув рукой вниз, начала расстёгивать ремень его брюк, и вдруг оступилась на своих каблуках, чуть не упала, и отстранилась от него. — Прости... чёрт... Боб, прости. Это, наверное, лишнее. И встретилась с его спокойным взглядом. — Нет. Если ты этого хочешь, то я тоже. У нас правда не принято в таких случаях оставаться здесь, в общей зоне. Если ты не против, лучше уйдём в мою комнату. Линда сбросила наконец свои неудобные туфли и торопливо пошла, ведомая им, босиком по тёмному паркету. Едва закрылась дверь его небольшой уютной студии, он начал расстёгивать её блузку из чёрного шёлка, а потом, лежа на ней, целовал её неистово и безумно — её глаза, полуоткрытые губы, бледную тонкую шею, на которой билась трепещущая жилка, а она запускала снова и снова свои длинные пальцы в его каштановые волосы. Между ними не было никакой неловкости: всё произошло именно так, как должно было произойти, совсем не как это было раньше с Паолой, Кевином или другими. Боб был смелым партнёром, и она отвечала на любое его движение, любовалась его прекрасным телом (кто бы мог подумать, что прячется под этими плотными свитерами), синими глазами, сильными руками, очерченной ключицей, каштановыми локонами, спадавшими на его глаза и даже морщинкой, то и дело пролегавшей между бровями. Да и сам он не меньше был восхищён её мраморно-бледной кожей, маняще мерцавшей на тёмно-синих простынях, и даже толстый, грубый шрам, тянущийся от левого бедра до левой груди, не умалял красоты её античной фигуры. Когда всё закончилось, Линда откинулась на подушках, и по всей комнате прокатилась лёгкая дрожь — её волновая энергия. В этот же самый момент у двери материализовалась темноволосая девушка со словами: — Пиздец... Сама дверь чуть не слетела с петель от удара, и на пороге появилась сначала коротко стриженная блондинка, которая тут же закрыла глаза рукой и с сильным акцентом сказала: "Твою маааать...", а потом и крепкий мужчина со светлой щетиной, который оглядел мизансцену, улыбнулся и одобрительно изрёк: "Вот это мой малыш Бобби!".