В сердце не без червоточины

❝ Тот страждет высшей мукой, Кто радостные помнит времена В несчастии. ❞ Данте Алигьери. Божественная комедия

— Мы что, по их мнению, какая-то помойка? Государство нам будет скидывать разных неудачников до Второго пришествия? — кипятилась графиня де Фонтейн. — До встречи десять минут, а ты мне только что приносишь это досье? Да я просто не приду, это же какая-то невнятная уголовница-эмигрантка с посредственными способностями, которые, возможно, лишь побочка вроде высокой температуры. — Вообще-то биография там внушительная, и она далеко не неудачница, - Мэл подложила страницы на стол начальнице. — Американский паспорт, в Штатах с пяти лет, родной язык почти не помнит, стандартный американский английский без выраженного акцента. И не уголовница. Да, было следствие, находилась под арестом, но все обвинения на сегодняшний день сняты. — Если мы отделились от ЦРУ, это ещё не признание собственной никчёмности, а то, что у нас уже пара сидельцев в основной команде, не значит, что нужно тащить в Башню вообще всех, — сморщилась Валентина. — Что? Твой бойфренд-конгрессмен в их числе, вообще-то. — Вот именно. — Знаешь, Мэл, если бы я знала, что ты будешь мне язвить и перечить буквально каждый божий день, наняла бы кого-нибудь с лучшим чувством субординации. Ладно, встреть её и пусть ждёт меня в переговорной: посмотрим, если хоть что-то из этого выйдет. В последние пару месяцев Валентина явно каждый день вставала не с той ноги, но на то и были свои причины. После Дня Пустоты верхние этажи Башни оккупировали, как они себя называли, "Громовержцы": устраивали там пьяные дебоши и вечеринки, тренировались до кровавых подтёков, приглашали к себе каких-то сомнительных личностей (в основном Шостаков и Старр, конечно, но не исключено, что и остальные) и иногда делали вид, что устраивают стратегические совещания. Вэл с командой теперь ютилась на нижних пятнадцати этажах: апартаменты, офисы, переговорки разместились не самым комфортным образом и без вида на город, что её, разумеется, ужасно раздражало. Впрочем, её в последнее время раздражало почти всё, потому что долбанный конгрессмен Барнс всё-таки добился её отстранения от дел, хоть и временного, в результате чего де Фонтейн вылетела из всех списков самых влиятельных женщин Америки, работала теперь под прикрытием венчурного фонда и кое-как пыталась управлять самой неуправляемой командой на свете. Она выглянула в окно, выходившее на шумную улицу. Накрапывал дождь. Через дорогу от Башни стоял, переминаясь с ноги на ногу, Роберт Рейнольдс — со своим извечным утренним стаканчиком декаф-капучино в руке. Был у него такой излюбленный ритуал для начала дня: подняться с рассветом, побродить по улицам в утренней дымке, зайти в кофейню, потом к открытию в книжный. Пристрастился к европейской литературе. Ну что ж, это всё-таки самая безопасная из всех его аддикций. Эти два месяца он только и делал, что прятался от излишнего внимания и мимикрировал в нью-йоркской толпе. Подстригся, накупил себе красивой одежды — всё сплошь кашемировые свитера и шерстяные брюки. Старался походить то ли на белого воротничка с Уолл-стрит, то ли на скучающего поэта с собственным загородном поместьем в творческом отпуске. С Валентиной здоровался, но от разговоров всегда уходил: дела, бесконечные дела, кофе в парке сам себя не выпьет, а Петрарка сам себя не прочитает. Она кривила губы в усмешке: знал бы ты, мой дорогой, что я для тебя сделала и сколько от тебя же и натерпелась, может проявил бы хоть немного уважения. На резервных местах для гостей Башни тем временем припарковался чёрный Porsche 911 Carrera Cabriolet. Это тоже не ускользнуло от внимания Валентины: на 9 утра была назначена одна-единственная встреча с той самой "уголовницей-неудачницей с посредственными способностями". Вэл решила, что досье надо изучить повнимательнее — не так ты, видимо, проста, Линда Ли, раз приезжаешь без опозданий на автомобиле за 400 тысяч долларов — и принялась читать первые страницы. Примерно с третьей и начиналось самое интересное: осиротела тинейджером, не справилась с тяжбой за дом, а потом вдруг как начала брать стремительные академические высоты, одну за одной... Этим утром Боб Рейнольдс действительно вышел на свою обычную прогулку: трекер активности показывал, что к 9 утра он уже находил восемнадцать тысяч шагов по Манхэттену с обязательной остановкой в Voyager Espresso. На рассвете город ещё окутывал зимний туман, который теперь перешёл в мелкую изморозь, но его это, кажется, совсем не волновало: город нравился ему в любой ипостаси, хотя раньше он его как будто бы ненавидел, Нью-Йорк из прошлого Боба словно вечно стремился доставить ему дискомфорт. Но отличные жилищные условия с лучшим видом на закат плюс прозак и оланзапин по утрам делают своё дело: жизнь окрасилась в новые краски, отличные от серого и глухого синего, присущих его жалкому существованию на морфине и мете в сырых и продуваемых всеми ветрами сковтах и дешёвых флэтшерах на окраине. И вот он стоял через дорогу от Башни, раздумывая, стоит ли ему вернуться в свою комнату к книгам и конспектам или ещё пару часов побродить, хотя бы дойти до Нижнего Ист-Сайда и наконец посетить Многоквартирный музей, мимо которого он уже раз двадцать проходил и только на прошлой неделе узнал, что в этом краснокирпичном доме находится экспозиция, посвящённая эмигрантам прошлого века. Пока он раздумывал над самым, кажется, фундаментальным вопросом этой недели, его внимание отвлёк стук каблуков по асфальту: не то, чтобы он постоянно заглядывался на каждую проходящую девушку, но это... стоп, это что — Линда Ли? Та же чёрная машина, та же торопливая походка, неизменные высокие каблуки и красные подошвы: просто теперь вместо объёмного старательного уложенного медно-каштанового каре у неё длинные тёмные волосы с уже заметной проседью, а вместо кокетливой твидовой двойки по фигуре — глухая чёрная рубашка и широкие чёрные брюки. Но это совершенно точно была она — та женщина, которая совершенно без причины однажды купила ему, незнакомцу на отходняках, билет в один конец в Азию, где он хотел начать свою лучшую жизнь, хотя получилось как всегда не то, что планировалось, но уж что вышло — то вышло. — Эй, — он попытался окликнуть её, но голос как будто сорвался и потонул в шуме проезжающих машин. Как она оказалась у Башни, почему вообще она здесь? Ну, по крайней мере — вопреки собственным обещаниям — она точно жива и выглядит как будто даже лучше, чем в прошлую встречу. Он бросился за ней под сигналы автомобилей и скрип тормозов. — А тебя-то что так заинтересовало? — Валентина, всё ещё наблюдавшая из окна за этой сценой, поджала губы, проследила, как Роберт забегает в Башню и обратилась к своему планшету: "Камеру наблюдения из пятой переговорной". Боб, держась чуть на расстоянии, увидел, как Мэл со всей своей серьёзной обходительностью проводила Линду в переговорную и оставила там в одиночестве. Он поймал себя на мысли, что волнуется: кровь прилила к лицу и стало немного жарко. Что он ей скажет? "Привет, Линда, видишь, я уже не тот жалкий лох, каким ты меня оставила в том дайнере, могу я в качестве благодарности пригласить тебя на кофе?". Или лучше "Привет, я Боб, ты купила мне билеты до Камбоджи, вот только ни до каких бедных кхмерских школьников я не долетел, сошёл в Куала-Лумпуре, околачивался там почти год, торчал, упивался саморазрушением, пытался даже передознуться в туалете, но яиц не хватило, а потом подписался на сомнительный эксперимент и вот мы здесь? А ещё я нихрена не помню и возможно потенциально опасен, ну и наверное будет лучше держаться от тебя подальше, так что извини, зря заходил, хорошего тебе дня и прощай?". Соберись. Он приложил ладонь к сенсорному замку и вошёл в переговорную комнату. Линда поднялась ему на встречу и легко улыбнулась: ни тени узнавания, просто дежурная улыбка вежливости от человека, который оказался здесь по деловому вопросу. Он вновь отметил в ней едва уловимые перемены: девушка как будто немного набрала вес, на щеках заиграл румянец, никакого идеального макияжа, как в прошлый раз, только глаза она по-прежнему подводила тёмным каялом снизу, из-за чего казалось, словно смотрит немного с укоризной. Почувствовал, как терпко пахли её духи: дымный запах кожи, уда и олибанума. Она протянула руку и он почти машинально протянул свою в ответ, так и не решив, что же ей сказать. Впрочем, это вдруг перестало иметь значение. Сначала исчез звук. Потом не стало и переговорной комнаты. Не стало ничего. "Понимаете, надежда есть, сейчас вы не должны отчаиваться. Метастазы уже распространились по почкам, печени, лёгким, даже в костные ткани рёбер, но существует новое лечение, мы будем комбинировать методики и искать ту, что покажет лучшую эффективность конкретно в вашем случае. Смертность от онкологии сейчас минимальна, медицина научилась восстанавливать утраченные органы.... Наша новая методика называется Cell ReCharge, если говорить простыми словами, это инвазивная нейроэнергетическая терапия...". Она сидит в кабинете врача и слушает, но не слышит. Он видит её со стороны, осязает её смятение и растерянность. "Вы ничего не почувствуете, процедура проходит под наркозом". Она просыпается от невыносимой боли на операционном столе. Продолжает и продолжает просыпаться на каждой процедуре, видит своё разрезанное, развороченное ранорасширителями тело — от груди до бедра, и в эту зияющую дыру идут канюли, трубки и проводки. Никто не знает, почему боль продолжает будить её из глубокого искусственного сна без сновидений: анестезиолог увеличивает дозу, наплевав на осторожность, боясь, что однажды она не проснётся вовсе, но каждую из процедур она просыпается, кричит от боли и отключается вновь. Долгий, тянущийся коридор из пробуждений, крика и ужаса. Два месяца спустя она похожа на живой скелет, постоянно мёрзнет, с трудом переставляет ноги, но на удивление её анализы выглядят прекрасно, и терапию прекращают. Едет домой на такси, чтобы сообщить Кевину о том, что здорова, хотя сил едва хватает, чтобы приподнять руку. Он её не встретил. Он вообще не звонил ей последнюю неделю и едва ли отвечал на сообщения: отмахивался, как от назойливой мухи, словно она уже перестала существовать и лишь по инерции досаждала ему. Открывает дверь своим ключом и видит его с другой. С Эммой. Эмма — это её студентка, которую Линда вела до защиты диплома в прошлом году. Ей всего двадцать три... Раздражённый, Кевин просит Эмму подождать в машине. Кричит на неё: "Я не люблю тебя, такая ты мне омерзительна. Я не могу себя заставить даже к тебе прикасаться. Живой вечно морализаторствующий скелет. А она — она принимает меня настоящего, не пытается лепить из меня кого-то получше. Мне надоело быть в твоей тени, в тени твоего успеха, слушать, как ты хочешь от меня достижений, новой работы, замечательная, стойкая, умная Линда Ли, я просто хочу жить свою нормальную жизнь! Без тебя!". Тогда покинь мой дом. Он сбивает её с ног, наваливается сверху, придавив коленом грудь, его руки на её шее. "Почему ты никак не сдохнешь, Линда, почему? Ты живучая сука, просто освободи меня". Она смотрит словно со стороны на себя под его массивным атлетическим телом, видит, как её глаза наливаются кровью, она пытается бороться, но не может, в её руках, в её теле нет силы, только боль. Хватает воздух ртом, но ничего не выходит. И когда уже сознание начинает отключаться, вдруг из её груди исторгается дикий, нечеловеческий крик — и мир вокруг сметает ударная волна. Кевина отбрасывает назад, ломая ему кости: коронеры потом напишут в отчёте о смерти, что "его грудь была мягкая из-за обширного размозжения костных структур, оба бедра и ноги имели множественные переломы, а череп был расколот в середине лба, трещина шла до макушки". Мебель, с такой любовью выбранная ими обоими для гостиной, сминается, словно сделанная из картона. С улицы слышится вой сигнализации, Линда лежит на полу, а с потолка на неё падает осыпающаяся побелка. Но боли она больше не чувствует. Где-то навязчиво капает вода. Линда встаёт и идёт на звук: кап, кап, кап. Проходит через медленно разрушающийся коридор того, что было её домом и оказывается в каком-то... разбитом туалете? Вода на полу, исплёванное мутное зеркало, грязные писсуары. Она смотрит на своё отражение, снимает ремень (а она ведь никогда не носила такие джинсы) и начинает стягивать себе руку выше локтя: отработанным движением, словно точно знает, что делает. "Нет, — говорит она твёрдо своему отражению. — Это не моя история. Я бы этого никогда не сделала. Я бы никогда себе этого не простила". У её ног, свернувшись клубком на грязном и мокром полу, лежит человек, хрипящий от боли. Его угловатые плечи чуть подрагивают под заношенной футболкой, а с предплечья сползает расслабленный кожаный ремень. Из тонких пальцев выпадает тонкий опустошённый шприц. Она видит его растрёпанные тёмно-каштановые волосы и как будто узнаёт. Кладёт руку на его плечо. "Я облажался. Я опять облажался". Линда пытается заглянуть в его заплаканное лицо и видит эти тёмно-синие глаза как раз в тот момент, когда вокруг зрачка проступает жёлтое кольцо. - Боб. Они смотрят друг другу в глаза: она в его синие, со светящимся золотистым гало вокруг зрачка, а он — в её серые, широко распахнутые, ошарашенные, и оба, словно завороженные, не могут отвести взгляд, стоя посреди переговорной комнаты Башни. Ничья длится мгновение — и кто-то выключает свет. — Бригаду медиков в пятую переговорную, — Валентина только что стала свидетелем чего-то странного — а за последние два месяца ничего странного с участием Роберта Рейнольдса не происходило вовсе. По камерам она видела, как он и эта Линда пожали друг другу руки — и через несколько секунд рухнули оба. Но когда она успела добежать до переговорной комнаты, они уже сидели на полу — Роберт закрывал лицо руками, а Линда просто растеряно озиралась, держась за ушибленную голову. — Что у вас тут... — Это... жесть.... — выдохнул Боб и она с облегчением обнаружила, что он не расстроен, не зол, а скорее пребывает в эйфорическом замешательстве. — Что ты вообще делаешь в переговорной? Когда я буду нуждаться в твоей помощи на деловых встречах, я тебя тут же позову, Роберт, — де Фонтейн постаралась придать своему голосу строгой авторитетности. — Извините, но мы вроде как знакомы, — отозвалась Линда Ли, шмыгая носом. — Если это можно так назвать. Были в прошлой жизни. На протяжение часа или что-то вроде того. Роберт поднялся и протянул руку Линде, но она покосилась на него с опаской и поднялась сама, оперевшись на стул. — Линда купила мне билет до Малай... до Камбоджи, — бесхитростно сообщил Боб, словно забыв, что его тысячу раз предупреждали: Валентина — последний человек, перед которым стоит открываться. — И сейчас мы... ну знаете, как это бывает... иногда. — Залезли друг другу в воспоминания? Так у тебя это иногда бывает, Боб? — Линда всё ещё потирала макушку. — Знаешь, есть вещи, о которых я предпочла бы рассказать самостоятельно и точно не каждому. Конечно, я ничему не удивляюсь, ведь у вас тут штаб-квартира новых Мстителей, у каждого свои таланты и у тебя в том числе, но должно же быть какое-то элементарное понятие о приватности. — Извини, — ответил Роберт каким-то совершенно непривычным для себя тоном. Валентина всматривалась в его лицо, пытаясь понять, что сейчас происходит в его мыслях, но это был не привычный вечно-во-всём-виноватый Роберт: в его интонациях, взгляде, позе появились исследовательский азарт и живая заинтересованность. Валентина вздохнула: кажется, тут было что-то, с чем предстояло разбираться. В последнее время у неё был целый штат подчинённых, наблюдающих за малейшими изменениями в настроении Рейнольдса, но с тех пор как он успешно вошёл в терапию и медикаментозное лечение биполярного расстройства, не случалось не то, что ничего аномального — не случалось вообще ничего. Сдержанная радость на вечеринках, вежливость с окружающими, но без откровенности (такое он мог себе позволить только по вечерам с Беловой, когда в пентхаусе на верхнем этаже жизнь замирала: но прослушку в той зоне кто-то особенно умный выдрал с проводами ещё в первые дни после того, как Громовержцы там обосновались — Валентина об этом просто знала). Вообще, Роберта обожали все: и команда, и сотрудники, и даже обслуживающий персонал вроде уборщиц и кейтеринга. Самый бесконфликтный парень на всём Манхеттене — и самый, мать его, теперь бесполезный. — Роберт, будь так добр, оставь нас с мисс Ли наедине. Он кивнул и направился к двери, но на полпути развернулся и сказал: — Линди, я подожду тебя в холле. Это что сейчас было, подкат? "Линди", серьёзно? Следующие полчаса Валентина потратила на то, чтобы пересказать историю Часового Линде: разумеется, старательно обходя острые углы и выгораживая саму себя. Да, вот так получилось, что у нас в эксперименте принял участие не совсем психически стабильный человек. Ну мы не знали всего — он и не рассказывал, кто ж такие вещи про себя рассказывать станет. Да, у него вроде как огромный потенциал, но он его не раскрывает. На контакт идёт с трудом, круг общения ограничен пятью людьми, новые знакомства не заводит. Но с запрещёнными веществами завязал, да. Был тут с ним один инцидент, если помните по новостям, хотя вы же тогда вроде как под следствием были... Вот он и вышел из-под контроля, и нам бы сейчас как-то этот контроль вернуть, только Роберт с тех пор никак себя не проявлял — ни вам экстраординарной реакции, на спаррингах с Агентом США постоянно пропускает удары, разве что синяков на нём никогда не остаётся, ну и вот псионическая активность впервые за эти два месяца как раз с вами и произошла. Посотрудничаем? Линда изменилась в лице, откинулась в кресле, медленно извлекла из кармана вейп и затянулась, а потом обдала всё вокруг сладким облачком пара. — М. Ну вы и мразь. Валентина закатила глаза. Если бы ей платили по доллару каждый раз, когда она это слышит от Громовержцев, её состояние увеличилось бы вдвое, но от действующего ассистант-профессора это впервые. — Слушайте, — продолжила Ли. — Меня к вам направили по правительственной программе, якобы вы помогаете людям с выявленными аномалиями, сказали, что графиня де Фонтейн вышла в отставку и занялась правозащитным активизмом и поддержкой носителей разных там способностей. Я думала речь пойдёт о чём-то вроде тренингов или ретритов, знаете, сессии с супергероями, которые развили свои способности до предела, чтобы вдохновить тех, у кого они весьма скромны, подсказать правильный путь, чтобы их использовать во благо, и бла-бла... Или что вам тут нужно какие-то образовательные технологии внедрить. А вы меня хотите уговорить что-то вытащить из человека, которому это словно бы и не нужно. — Я могу вас нанять. — Я не работаю в найме. У меня своё дело и должность на кафедре, на жизнь хватает более чем. — Знаете, изначально, узнав о ваших особенностях, я думала тренировать вас как собственного телохранителя. Линда снова затянулась и выпустила дым в потолок. Усмехнулась краешком рта. — Я не работаю в найме. И моя физическая форма оставляет желать лучшего: у меня никогда не оставалось времени даже на спортзал, не то что на какую-то специальную подготовку. Я и подтянуться-то не смогу ни разу, знаете, день рук пропускала... всю жизнь примерно. — Мы поможем вам контролировать ваш дар. Линда положила руку на стеклянную столешницу. Стекло под её ладонью задрожало и покрылось круговой сетью мелких трещин, словно паутинкой. — У меня и так всё под контролем. Я знаю, как это работает. — В вашем файле написано, что вы высвобождаете сейсмическую энергию через боль, то есть явно не каждый раз по произвольному желанию. — Меня двадцать раз сшивали и расшивали на операционном столе, каждый раз пересобирая внутренности заново, а половина моих рёбер из титана. Мне больно всегда. Всего вам хорошего. Пришлю вам чек за стол. Валентина решительно преградила ей путь к дверям. — Линда, бога ради, давайте договоримся хотя бы на ОДНО ТЕСТИРОВАНИЕ! Это ВСЕГО ОДНА встреча, — экс-директриса ЦРУ старательно подбирала слова в уме и, кажется, нашла нужную фразу.— Ради Роберта. И, возможно, всего человечества. Линда сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. — Приеду завтра к полудню. Но вы не сможете принудить меня к чему-то неправильному. Боб всё это время ждал Линду, прислонившись к холодной стене в мраморном холле. Она вышла из переговорной — торопливыми шагами, явно не в духе, раздражённо морща лоб: пройдёт мимо, не станет с ним разговаривать, а ведь он уже даже придумал, куда её позовёт на фэнси-бранч. Но она заметила его, остановилась и улыбнулась: не той, дежурной, заготовленной для деловой встречи улыбкой, а настоящей, доброй и детской: — Привет. — Привет, Линннннди, не хочешь.... — Хочу извиниться. Всё как-то так внезапно вышло, извини, если показалась резкой. Это было, скажем, не совсем то, что происходит со мной на регулярной основе, если ты понимаешь... Он смутился: — Да это и не было чем-то запланированным. Просто случайность. Обещаю, что это не повторится, — Боб примирительно протянул ей руку ладонью вверх, и Линда осторожно её пожала. Действительно, на этот раз ничего не произошло. — Вообще-то подозреваю, что повторится, — медленно отозвалась она, не выпуская его ладонь из своей. — Валентина попросила меня снова приехать. Знаешь, она... — Манипуляторша? — Серый кардинал. — Хроническая лгунья. — Ещё и помешана на тебе. — Заноза в заднице, так говорит одна моя подруга. Линда рассмеялась. — Она вроде как твоя начальница. — Да никакая она не начальница нам. Она худшая, — Рейнольдс изобразил, что его передёргивает. — Но Башня Вэл класс. Боб понял, что она всё ещё не отпускала его руку. Так, соберись, парень, это точно хороший знак! — Слушай, может, пообедаем вместе? Линда всё так же улыбалась: — Рановато для обеда. — Тогда кофе? В La Grande Boucherie, здесь минут двадцать идти. Там такие профитроли, словно их испекли на небесах. — Да. — Да? — Конечно. Я подвезу. И ещё, Боб. То, что я сказала тогда... что никогда бы себя не простила за такой выход. Я не осуждаю тебя. Не осуждаю за твоё прошлое. Я помню, как ты хотел исправиться, как хотел вырваться из всего этого. И я рада, что у тебя получилось. Знаешь, у каждого из нас есть свой багаж, который мы волочим за собой всю жизнь, и... ты правда молодец, что не пошёл ко дну со своим чемоданом камней. Я вижу, что ты стал другим человеком, но всё ещё сохраняешь лучшее в себе. Просто хочу, чтобы ты знал. Потом были два часа разговоров: Боб рассказывал истории о том, как пытался сёрфить на волнах Лангкави и получил доской по затылку, о прочитанных книгах, о своих недавно обретённых друзьях, о том, как его постоянно подкалывал Алексей, о том, как задумал научиться играть в шахматы, с ним согласилась учиться Елена, но каждый раз он её обыгрывал и она злилась — не всерьёз, конечно, но обещала в следующий раз сжечь доску с фигурками прямо в гриле под котлетами для бургеров, о том, сколько всего он узнал о Манхеттене за последнее время. Линда делилась забавными историями из своей преподавательской карьеры и сетовала на то, какой скудный кругозор у нынешних бакалавров — не обязательно, конечно, читать Софокла и Гомера, чтобы изучать когнитивистику, но было бы неплохо, на что Боб задумчиво процитировал по памяти: "Ныне первой тебя призываю, дочь Зевса, Афина бессмертная! И сестру твою, деву Артемиду, хранящую нашу страну, Чей на площади главной Трон стоит достославный, И Феба, стрелка несравненного! Три отразителя смерти! Ныне явитесь! Когда-то Отогнали вы жгучий Мор, напавший на город! Явитесь же вновь!"*. Они обнаружили, что какое-то время, всего два года, учились в одной школе** — правда, Линда была на два класса старше, и они друг друга никогда не замечали. Профитроли действительно оказались отменными, а ещё здесь прекрасно мешали эспрессо-мартини на виски Wild Turkey, а не на водке, как в других местах (Линда заказала два, зная, что именно столько коктейлей не влияет на её концентрацию за рулём, а Боб ограничился каким-то безалкогольным Hors Du Bleu с голубикой и бузиной — он признался, что вообще избегает спиртных напитков и кофеина, потому что от них каждый раз "умирал от тахикардии"). Линда с облегчением поняла, что он не стремится выведать у неё подробности истории с Кевином, и в то же время не отдаляется и не осуждает, хотя знает теперь, как она убила человека и не понесла за это наказание. Негласное неосуждение — вот что установилось между ними. Прощаясь до "завтрашнего полудня", она обняла Боба как старого друга — сделала то, что не решилась сделать при первой встрече: его объятия были тёплыми, и в них хотелось остаться.