Salvatore

Глава 1

Анна Мария Сальваторе родилась и выросла в окружении величия. Старинные стены замка Сальваторе, увитые виноградом и лимонными деревьями, хранили в себе память веков, а её фамилия звучала гордо и весомо на всём острове. Сицилия в те годы жила под тяжёлой рукой испанских наместников, и каждое знатное семейство оберегало свою честь, словно самое драгоценное сокровище. Но гордость отца Анны, старого графа, обернулась бедой. Род Альварадо, сравнительно новый, поднявшийся лишь благодаря щедрости короны, требовал признания своих титулов и равенства с древними домами. Граф Сальваторе, помнивший ещё времена, когда его предки делили остров с норманнами и арабами, презрительно отверг подобные притязания. Ответом стало нападение. В одну из летних ночей, когда море шумело за каменными стенами, а воздух был наполнен ароматом жасмина, люди Альварадо ворвались в усадьбу. Анну вырвали из её покоев, где на столике ещё оставались раскрытая книга и недоеденный десерт. Она не успела даже осознать, что происходит. Дни в заточении слились для неё в один бесконечный кошмар. Подвал, в котором её держали, был лишён света, влага стекала по стенам, крысы шумели в темноте. Вокруг не было ничего, только холодный камень, на котором она лежала, и глухая тишина, изредка нарушаемая шагами сверху. Сколько времени прошло — неделя, месяц, Анна уже не знала. Но той ночью, когда судьба решила изменить её жизнь навсегда, всё случилось стремительно. Дверь подвала с лязгом распахнулась, грубые руки схватили её, и девушка, не имея сил сопротивляться, оказалась под открытым небом. В темноте горели факелы, и в их свете она впервые увидела лица тех, кто распоряжался её жизнью. Один из людей Альварадо бросил короткое приказание, и пленницу потащили к повозке, что ждала у ворот. Не добившись от графа Сальваторе признания и уступок, враги решили обесчестить его род самым жестоким образом — продать единственную дочь в рабство. Так Анна оказалась на палубе корабля, стоящего на якоре в сицилийской бухте. Её посадили среди других пленниц, женщин и девочек, вырванных из разных уголков Средиземного моря. Здесь не было различий между дочерью графа и простой крестьянкой— всех объединяли верёвки на запястьях и безысходность в глазах. Для Анны, привыкшей к бархатным тканям, серебряной посуде и уважительным поклонам слуг, это было падением, равным смерти. Когда утро озарило море, один из надзирателей задержал взгляд на ней. Его глаза блеснули интересом, и, обернувшись к товарищу, он сказал на чужом, резком языке: — Хороша девка. Продадим в гарем султана, да подороже. Анна не поняла смысла сказанного, но тон его голоса не оставлял сомнений. Судьба её решалась здесь, в этой тесной толпе, где она была лишь товаром. Так в одну ночь графиня Сальваторе утратила всё — имя, достоинство, свободу. Она стала частью каравана душ, чья дорога вела на Восток, туда, где законы и обычаи её родины были чужды. Что ждало её на чужой земле, было ведомо только Богу. Но Анна чувствовала, что прежняя беззаботная жизнь ушла навсегда. Гарем дворца Топкапы Анна ступила за мраморный порог, и перед её глазами открылся мир, о котором в Сицилии только шептались. Гарем султана — огромный лабиринт из залов, коридоров и покоев, украшенных изразцами и тонкой росписью. Здесь царила тишина, прерываемая лишь лёгким шелестом одежды и звонким смехом наложниц. Воздух был пропитан ароматами розового масла и ладана. Но юную графиню не впечатлила эта роскошь. Она знала её с самого рождения. В её доме на Сицилии своды залов также сверкали фресками, а сад благоухал не хуже восточного. Анна вошла сюда не с изумлением, а с высоко поднятой головой, словно хотела бросить вызов этому месту. Когда настал черёд осмотра, её усадили на ковёр. Лекарша в белой накидке подошла ближе, движением руки раздвинула колени, и Анна, вспыхнув, отпрянула. С презрительным взмахом она отбросила её руку и громко, почти криком, произнесла на родном языке: — Не смей трогать меня! В следующую секунду звонкая пощёчина полоснула её по щеке. Калфа — женщина средних лет, надзирательница гарема, — сверкнула глазами и подняла палец, угрожая молчаливым предупреждением. Но Анна, забыв страх, вскочила, и голос её звенел так, что притихшие вокруг рабыни обернулись: — Как ты посмела коснуться меня? Я графиня! Мой отец владеет всей Сицилией! В толпе раздался шёпот. Служанка, молодая женщина с чёрными волосами, тихонько выступила вперёд. Низко поклонившись калфе, она заговорила мягко, умоляюще: — Лалезар калфа, эта девушка знатного рода. Она говорит, что графиня Сицилии. Не наказывайте её, она ещё не понимает, куда попала и кем является теперь. Калфа нахмурилась, её голос остался ровным и холодным: — Передай ей, что отныне она рабыня. Она принадлежит султану Мураду-Хан Хазретлери. И о своей прежней жизни пусть забудет. Служанка перевела слова. Они прозвучали как приговор. Сердце Анны болезненно сжалось, но она поняла, что дальнейший протест может обернуться бедой. Губы её задрожали, но она заставила себя успокоиться и медленно опустилась обратно на ковёр. Осмотр продолжился. Лекарша действовала уже осторожнее, её руки были холодны, но не грубы. Анне почти не было больно, и она закрыла глаза, стараясь не замечать чужих прикосновений. Затем их повели дальше, в просторную залу, где ряды низких кроватей стояли одна возле другой. Голоса наложниц сливались в гул, смех, иногда короткие перебранки. Анне указали место в конце ряда. Она застыла, потрясённая. В её доме каждая мелочь была создана для удобства: просторная комната, балкон с видом на море, ванна из мрамора, зеркала в золотых рамах. А здесь — десятки женщин, одна рядом с другой, общее пространство, общий запах, общий сон. Она опустилась на тонкий матрас, дрожь пробежала по её телу. — Не смирюсь, — подумала она, стискивая зубы. — Отец вернёт меня домой. Я уверена. Но за тонкими решётками окон сгущалась ночь, и только далёкие звуки молитвы, доносившиеся из глубин Константинополя, напоминали, что её судьба уже решена чужой рукой. На следующий день Утро в гареме началось не с пения птиц, а с резкого голоса, пронзающего тишину. Анна вздрогнула и открыла глаза. Над рядами кроватей возвышалась женщина с суровым лицом, говорившая на чужом, гортанном языке. Её голос был непреклонен, словно удар грома, и все наложницы вокруг, будто по команде, вскочили со своих лож. — Лалезар калфа, — произнесла одна из рабынь, обращаясь к ней. Анна уловила имя, повторила его с явным акцентом: — Ла...лесар… Калфа метнула на неё быстрый взгляд, и девушка тут же поднялась и начала одеваться. Их повели по длинным коридорам в помещение, похожее на учебный класс. На низких столиках лежали дощечки и кисти, а на стене висел большой лист с тщательно выведенными буквами. Учитель, худощавый мужчина в тёмной одежде, указал на первый знак и произнёс его вслух. Рабыням велели повторять. Анна неловко повторила звук, словно пробуя на вкус чужое слово. Сначала казалось, что буквы переплетаются в узор, не имеющий смысла. Но постепенно её ум начал улавливать закономерность. С каждой попыткой непонятные знаки становились ближе, а звуки яснее. После письма и чтения их ждал другой урок. В комнату вошла женщина в ярком платье, с браслетами на руках, и заиграла лёгкая мелодия на сазе. Учительница жестом пригласила наложниц встать и показать движения. Это был восточный танец — плавный, полный скрытой силы и женственности. Анна, хоть и кипела внутренним протестом, почувствовала, как музыка и ритм увлекают её. Тело двигалось само, повторяя изгибы и шаги, словно память о них жила в крови. Учительница остановилась напротив неё, наблюдая, а затем с довольным выражением лица произнесла несколько слов. Смысл остался тайной, но тон был понятен — похвала. После занятий девушек отправили на работы: каждая получила задание, и Анне досталась уборка в галерее. В руки ей дали грубую тряпицу, но у девушки были другие планы. Склонившись над мрамором, она бросила быстрый взгляд по сторонам. Калфа стояла далеко, занятая другими. С тихим вздохом Анна отложила тряпку и осторожно проскользнула в сторону. За тяжёлой дверью оказался сад. Тень кипарисов ложилась на дорожки, пестрели цветы, журчал фонтан. Это было место, где наконец можно было вдохнуть свободно. Анна прикрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Здесь не было стен подвала, ни ледяного камня, ни тягостного гула чужой речи. На мгновение ей показалось, что она снова дома, в саду отцовского замка, где ветер приносил запах моря. Но шаги за спиной напомнили: свобода здесь — лишь мираж. Обернувшись на звук, Анна заметила фигуру, появившуюся из-за деревьев. Мужчина двигался неторопливо, будто владел всем временем и пространством. Густая тёмная борода оттеняла резкие черты лица, а глаза, тёмно-зелёные, глубокие, словно сама тень леса, впились в неё так, что по коже пробежал холодок. Это был взгляд, к которому нельзя было остаться равнодушной. Не злой, скорее пристальный, всепроникающий. Казалось, он видел её насквозь, не оставляя ни одного укромного уголка для мыслей. Анна, вместо того чтобы опустить глаза, встретила этот взгляд с упрямым достоинством. Она не дрогнула, не отвела глаз. Мужчина остановился лишь на мгновение, и в этой тишине сад словно замер. Потом он всё же продолжил путь и, не сказав ни слова, прошёл мимо, оставив после себя лишь шлейф терпкого, густого аромата мускусного парфюма. "Странный… — подумала Анна, невольно провожая его глазами. — Смотрел так, будто я ему задолжала". Её размышления прервал резкий крик: — Анна! Голос Лалезар калфы разнёсся над садом. Женщина стояла на дорожке, её глаза метали молнии, а рука властно указывала в сторону дворца. Анна закатила глаза, но не посмела ослушаться. С тяжёлым вздохом она вернулась во дворец, вновь взяла в руки мокрую тряпицу и принялась протирать мраморные колонны. Последнее, чего ей хотелось, это оказаться в темнице из-за такой мелочи. Она ещё не знала, кем был тот мужчина в саду. Не знала, что не только встретилась лицом к лицу с самим султаном Мурадом, но и совершила неслыханное — не поклонилась. Это считалось тяжким оскорблением, за которое и головы лишались. Но повелитель, вопреки правилам, не велел наказывать нахалку. Он прошёл мимо, оставив её без кары. Почему? Этот вопрос словно повис в воздухе, не находя ответа. Мурад Мурад передвигался по саду размеренным шагом, тень его растворялась среди кипарисов. Здесь он привык находить краткие минуты покоя, вдали от государственных забот. Но сегодня его внимание привлекла фигура, застывшая у фонтана. Девушка. На молодом лице мягкие, правильные черты, кожа светлая, а тёмные волосы струились по плечам. Она смотрела прямо на него. Ни страха, ни привычного почтительного трепета в её тёмных глазах. Только прямой, почти вызывающий взгляд. На мгновение Мурад замедлил шаг. Внутри что-то кольнуло — не раздражение, скорее удивление. Все вокруг склонялись ещё до того, как он подходил, и редко кто решался поднять взгляд выше пола. Эта же наложница, похоже, не знала, перед кем стоит. "Значит, новая — мелькнула мысль. — Не научили, не успели. И потому не поклонилась". Вслед за её взглядом он ощутил лёгкую искру любопытства. Она держалась гордо, словно вовсе не считала себя рабыней. Калфа крикнула, и султан уловил имя, которое прозвучало среди звуков сада: — Анна! "Анна — повторил про себя Мурад. — Точно новенькая, раз даже имя не сменили. Откуда ты такая, Анна?" Мысль повисла, но султан не стал углубляться. Её дерзость могла показаться пустяком, могла стать причиной жестокого наказания, но именно такие моменты порой оставались в памяти, как маленький след на чистом мраморе. Он прошёл мимо, словно её вовсе не существовало. А потом, не оборачиваясь, снова погрузился в привычный ход мыслей о делах — о войне, о мятежах, о налогах, о том, что ждало его государство. Но имя девушки всё же задержалось в его памяти. Анна Вечером наложницы, усталые после уроков и работ, отправились в баню. Коридоры дворца освещали масляные лампы, их мягкий свет ложился золотыми пятнами на изразцы и мрамор. Анна шла вместе со всеми, прислушиваясь к их перешёптываниям. Внезапно шаги смолкли. Напротив показалась девушка в роскошном наряде: тонкая ткань переливалась, словно россыпь самоцветов, волосы её благоухали жасмином, а в движениях ощущалась абсолютная уверенность. Лалезар калфа резко обернулась к своим подопечным: — Кланяйтесь! — её голос прозвучал твёрдо. Она сама почтительно склонилась, произнеся сдержанным тоном: — Айше султан, доброй вам ночи. Госпожа, не замедлив шага, едва заметно кивнула. Её взгляд не задержался на девушках — он скользнул поверх них, как свет луны скользит по воде. За ней двигалась свита, верные её служанки. Наложницы вновь зашептались, но строгий голос калфы оборвал их: — В хаммам, девушки! Тёплый пар окутал Анну, едва она вошла внутрь. Широкий зал из белого мрамора, арки, отражение огня ламп в воде. Пар клубился в воздухе, наполняя его ароматами эвкалипта и лаванды. Женщины сбрасывали одежды, словно оставляли за порогом дневные заботы, и вода с шумом смывала с них усталость. Для Анны это стало облегчением. Горячая вода ласково коснулась её кожи, словно возвращая жизнь в озябшее тело. Она сидела на гладком камне, закрыв глаза, и позволяла пене стекать по плечам. Мысли её снова вернулись к мужчине из сада. «А он ничего... — вдруг мелькнуло. — Правда, немного суров». Осознав свои собственные слова, Анна невольно улыбнулась. Что за глупость — думать о ком-то, кто смотрел на неё так, словно она провинилась. И всё же воспоминание о зелёных глазах не отпускало. Она смыла с себя пену, провела рукой по лицу и задержалась перед отражением в отполированном мраморе. Лёгкая улыбка играла на её губах. — Ты всё та же, Анна Сальваторе, — шепнула она самой себе, как бы желая напомнить о том, кем является. Надев тонкое ночное платье, девушка вернулась в общую спальню. Там, среди более чем двадцати лож, где каждая наложница уже укладывалась, Анна тихо легла на своё место. Она слышала чужое дыхание, чувствовала тепло соседних тел, и всё же мысленно оградилась, не позволяя себе раствориться в этой толпе. Так закончился её второй день в гареме — день, полный открытий и мыслей, которые не давали покоя. Следующим утром Анна проснулась раньше остальных. Солнце едва касалось верхушки деревьев, а в гареме уже раздавались первые голоса служанок. Вспомнив вчерашнюю встречу с богато одетой госпожой, девушка не могла сдержать любопытства. Она подошла к Зейнеп хатун, служанке, тоже родом из Сицилии, и тихо спросила: — Зейнеп, а кто была та женщина, что встретилась нам возле хаммама? Служанка мягко улыбнулась и объяснила: — Это Айше хатун, главная фаворитка султана Мурада и мать его наследника. После валиде султан она — вторая женщина в гареме. Анна нахмурилась и подумала: «Вторая после валиде…» — А кто такая валиде? — спросила она, заинтересовавшись еще больше. — Валиде — мать султана, — ответила Зейнеп. — Она управляет гаремом. Нашу валиде зовут Кёсем Султан. Эта женщина держит в руках всю власть. Анна слегка прищурилась, размышляя про себя: "Если обратиться к ней, может, она вернёт меня домой. Но как мне её увидеть?" Она направилась на уроки, держа спину прямо, плечи расправленными. Анна подчинялась внешне, повторяя слова османского языка, танцуя и участвуя в занятиях, но в душе оставалась гордой графиней. Она не позволяла себе забыть, кто она есть, и знала, что подчинение — лишь временная необходимость, чтобы избежать наказания. Тем временем во дворце жизнь продолжалась своим порядком. Султан Мурад обсуждал с другом и советником Силахтаром положение на границах с Персией, а Айше в своих покоях осторожно качала на руках маленького шехзаде Ахмеда. Анна шла по коридорам, наблюдала за всем вокруг, запоминала каждую деталь гарема. Её разум работал на стратегию: вести себя так, чтобы не навлечь гнев, но и не потерять собственное достоинство. Она знала, что её положение здесь временно, а сила рода всё ещё с ней.