Salvatore

Глава 2

Прошло несколько месяцев. Анна постепенно приспособилась к жизни в гареме, пусть и считала его своим временным пристанищем. Она научилась неплохо изьясняться на их языке, умела читать и писать, но всё это не уменьшало её внутреннего протеста. Девушка продолжала считать себя лишь временной пленницей и подчинялась, только чтобы не получить наказание. Однажды к покоям валиде подошла служанка, держа в руках свёрток бумаги. Никто другой о его содержании не знал, ни наложницы, ни калфы — только Зейнеп. Она тихо зачитала письмо лично Кесем султан, переведя его с сицилийского: "Я, Джузеппе Лоренцо Сальваторе, граф Сицилии, глава семьи Сальваторе, обращаюсь к вам, Махпейкер Кесем Султан, с особой просьбой. Моя единственная дочь, Анна Мария Сальваторе, попала в гарем вследствие грязных интриг моих врагов. Девушка благородных кровей, обещана королю Франции Людовику XIII в качестве невесты. Я готов предложить щедрый выкуп взамен на возвращение моей Анны в семью. Благодарю за внимание." Анна не могла знать о письме. Она продолжала свои занятия, читала, писала и училась танцам, пока в покоях валиде решалась ее судьба. Валиде Кесем, сидя на своём троне, внимательно слушала слова служанки. Её глаза слегка сузились, лицо осталось спокойным, но в мыслях она уже оценила ситуацию и предложение графа: — Кто вошёл в гарем, выйдет только мёртвым, — тихо проговорила она самой себе. — Девушка останется у нас. Никто другой не узнал о письме и о реакции валиде. Для Анны мир оставался прежним, но внутри гарема уже начались перемены, которые могли повлиять на её судьбу. Несколько дней спустя Кесем Султан стояла на балконе, наблюдая за Анной. Даже в скромном наряде девушка держалась так, словно владела этим дворцом. Каждое её движение, лёгкий поворот головы, взгляд — всё говорило о воспитании аристократки, о тонкой уверенности в себе, о внутреннем достоинстве, которого здесь редко кто мог достичь. "Немудрено, — подумала Кесем, — сам Людовик к ней сватался". Она отвела взгляд, пряча улыбку, едва заметную на губах. Внутренне валиде уже было ясно: перед ней не просто пленница, а девушка, обладающая тем редким качеством, которое нельзя купить ни золотом, ни драгоценностями. Вскоре в гареме началась церемония наречения новых имен. Каждой девушке предстояло получить своё имя — символ того, что она теперь принадлежит этому месту, что прежние титулы и имена больше не имеют значения. Анна сидела в напряжении. Её собственное имя, дарованное отцом, было для неё святыней, и она не понимала, как сможет принять чужое. Очередь дошла и до неё. Калфа приблизилась, в руках держа табличку с новым именем. Голос был ровным и окончательным: — Твоё имя — Бихтер. Анна лишь кивнула, не произнеся ни слова. Слова были сказаны, имя дано, но в душе она оставалась прежней: графиней Анной Сальваторе. Вокруг другие наложницы, наречённые простенькими именами вроде Афифе и Чичек, зашептались: — Бихтер, означает превосходная. — Это уж точно, — добавила другая. — Любит она нос задирать. Шёпот влек за собой любопытство и зависть одновременно. Анна, почувствовав взгляд соседок, лишь чуть приподняла подбородок, словно подтверждая их слова. Она понимала: внешне она подчиняется, но внутренне — никогда. Наречение именем стало финальным шагом в обучении девушек. Отныне они были готовы к своему главному предназначению — становлению наложницами султана, а если повезёт, то и матерями его детей. В коридорах гарема раздавались тихие разговоры, девушки обсуждали свои новые имена, возможности, кто как будет стараться привлечь внимание падишаха. Для большинства это было долгожданное событие, ведь ночь с султаном означала возвышение, признание, шанс подняться в иерархии гарема, обрести власть и влияние. Анна смотрела на остальных, слушала об их мечтах и планах, и внутри неё лишь росло чувство отчуждения. Она знала, чего стоят эти ночи — и понимала, что для неё это не путь наверх, а ловушка. Если султан обратит на нее внимание, это будет означать окончательную потерю того, что ещё осталось от её прежней жизни. Шанс на возвращение домой, к семье — всё это исчезнет, если его взор заметит девушку. Нет, — твердо подумала Анна, — я не стану его игрушкой. Она осознавала всю тяжесть своего положения. Внешне нужно было продолжать выполнять обязанности, следовать правилам, улыбаться, танцевать, учить язык. Но внутренне Анна хранила надежду, что она не станет ещё одной рабыней в гареме. Она верила, что сможет вернуться домой.

В ту ночь Анна легла на кровать среди других девушек. Они уже мечтали о взгляде султана, о том, чтобы привлечь его внимание. Она же думала о доме, о своей семье. И в этих мыслях находила силу, которая не даёт ей смириться со своим положением. Пару дней спустя Анна старалась избегать праздников, чтобы не столкнуться случайно с султаном. Несколько девиц, окончивших обучение одновременно с ней, уже провели ночь с Мурадом. Они шептались между собой, описывая его как сильного, красивого, страстного, но строгого. Анна слушала их рассказы с внутренним отвращением. — Променяли свою волю на утехи с чужаком, — подумала она, насупившись. — Но если им и нечего терять, то меня ждут дома. Графиня не понимала или не хотела понимать, что большинство девушек здесь — сироты, оставшиеся без родных после вражеских набегов. Никто не станет вызволять их из гарема, и не остаётся ничего, кроме как смириться и выживать любыми способами. Однажды, во время общей прогулки по двору, девушкам приказали выстроиться в ряд и поклониться. Султан шёл медленным, размеренным шагом, оценивая каждую из них. Анна украдкой глянула на него и вдруг узнала того мужчину, с которым встретилась взглядами ещё в первые дни. Того самого, которому она тогда не поклонилась. "Интересно, — подумала Анна, во взгляде появилась злая насмешка. — и меня даже не наказали. Это ваш строгий султан?" Когда Мурад проходил мимо, их взгляды встретились. Его глаза, тёмно-зелёные и проницательные, остановились на ней. Уголки губ приподнялись в едва заметной улыбке. Анна мгновенно отвела взгляд, чувствуя, как сердце бьётся сильнее. Ей это было ни к чему — она не хотела становиться очередной любовницей, кем и считала фавориток султана. Мурад едва заметно приподнял брови. Его удивило то, что эта девушка не ловит его взгляд, как все остальные. И в этом было что-то необычное, почти интригующее. Для Анны же это было лишь очередным подтверждением: её воля ещё жива, и она не позволит гарему сломить себя. После обхода дворца Мурад остановился на террасе с видом на внутренний сад, где тихо журчал фонтан. Силахтар, его давний друг и советник, подошёл, поклонившись султану. — Повелитель, — начал Силахтар, привычно улыбаясь, — сегодня девушки как никогда старались угодить вам. Мурад лишь слегка кивнул, глаза его блестели. — Да, — сказал он, словно сам себе. — Но не все... Силахтар поднял бровь, ожидая продолжения. — Бихтер хатун, — продолжил Мурад, — я видел её. Она не ловит взгляд, не пытается привлечь внимание. Ни улыбкой, ни кокетством. В гареме это редкость. Силахтар рассмеялся тихо, почти фыркнул: — Хазретлери, у вас в гареме сотни наложниц, и все ищут вашу милость. Если кто-то пренебрегает шансом, обычно это либо глупость, либо скрытая хитрость. — Это не хитрость. — сказал Мурад, прохаживаясь вдоль террасы. Силахтар лишь сказал, кивнув: — Такие девушки вызывают интерес. Сильные и гордые – это настоящая редкость. Или уловка для привлечения внимания... Мурад улыбнулся уголком губ, взгляд его скользнул к саду: — Интересно, — пробормотал он, — как долго она продержится? Силахтар рассмеялся, привычно: — Хазретлери, вы всегда ищете необычное в обычном. Но, ваше право. Возможно я ошибаюсь и она действительно отличается. Мурад молча кивнул, и между ним и его давним другом повисла тихая интрига, словно невидимый зазор между порядком гарема и тем, что невозможно предсказать. Отец Анны, граф Сальваторе, не оставлял надежды вернуть свою дочь. Даже обратился в письме к предполагаемому жениху своей дочери, самому королю Франции Людовику XIII. Спустя некоторое время в Топкапы прибыли редкие гости — послы Франции. Визит удивил многих, но ещё больше шокировал повод: король Людовик требовал освобождения Анны Сальваторе, ведь она была обещана ему. Эти новости разожгли азарт Мурада. Его тёмные глаза блеснули при виде послов: — Она теперь зовётся Бихтер, — сказал Султан ровным голосом, — она часть моего гарема. Король может искать себе другую невесту. В Европе полно принцесс. Послы, не привыкшие к столь твёрдому ответу, склонили головы, стараясь скрыть взгляд. В их глазах читалась смесь недовольства и удивления. А Мурад, словно наслаждаясь своей властью, повернулся к саду, где Бихтер прогуливалась, не подозревая о происходящем. После переговоров Мурад, не спеша, направился в сторону сада. Тени вечернего света мягко ложились на мраморные дорожки, и лёгкий ветер колыхал листья деревьев, словно предвещая тихую драму. Приближаясь, Мурад наблюдал за Бихтер. Девушка стояла неподвижно, казалось что её внимание устремлено куда-то в пустоту. Губы её едва шевелились, будто она с кем-то разговаривала. Но рядом никого не было. Мурад сделал шаг ближе. — Бихтер... — негромко произнёс он Девушка вздрогнула и повернулась — Повелитель... — в голосе звучала лёгкая растерянность — Ты с кем говорила? — спросил он, глядя ей прямо в глаза — Я? — на лице мелькнула легкая улыбка. — Просто размышляла вслух. Анна шагнула навстречу ему. Она поклонилась со свойственной себе грацией и спокойно, без робости произнесла: — Вы удивительно упрямы, повелитель. Почему не отдали меня королю? Мурад остановился, его взгляд встретился с её глазами. Тёмные глаза наложницы отражали смесь дерзости и достоинства, и это задело его. Он тихо сказал: — Давно у меня не было таких важных особ. Мне приятно знать, что ты моя, графиня Сальваторе. Анна слегка вдохнула, взгляд её был полон недовольства, но в нём угадывалась и любопытная искра: — Столько девушек готовы на всё ради одного вашего взгляда. А вам нравится держать меня пленницей? Султан улыбнулся уголком губ, в его тоне слышался лёгкий, едва уловимый вызов: — Может и так. Но я не коснусь тебя, пока сама не попросишь. С этими словами он развернулся и медленно ушёл к дворцу, оставляя за собой едва уловимый аромат терпкого парфюма. Анна осталась стоять в саду, её взгляд следил за удаляющимся силуэтом Мурада, а мысли возвращались к французскому кортежу, который совсем недавно покинул дворец. Внутри неё разгоралась смесь внутреннего протеста и осознания, что игра, в которой она оказалась, только начинается. Слухи, как пожар, быстро распространились по гарему: за Бихтер идут переговоры между государствами, она стала фигурой, чей статус важен далеко за пределами дворца. Хасеки Айше, стоя в своей комнате, услышала разговоры и почувствовала бурю эмоций — гнев, ревность, чувство угрозы. Её взгляд потемнел, губы сжались: — Вот бы французы забрали её — пробормотала она, держа на руках уже засыпающего Ахмеда. — Мурад обращает на неё слишком много внимания. Анна — гордая и недоступная, становилась центром внимания и интриг, а отказ Людовику от Мурада лишь усиливал её важность в этом мире власти, красоты и опасной политики. Общая спальня наложниц Ночью Анна никак не могла уснуть, в голове ещё долго звучали его слова: — Я не коснусь тебя, пока сама не попросишь. Она усмехнулась, едва заметно, с оттенком вызова: — Мне только в радость, если этот дикарь не коснётся меня. И всё же, несмотря на гордость и сопротивление, в сердце девушки пробуждалось что-то новое. Интерес к молодому султану начал тихо прокрадываться в её мысли. Его сила, суровый взгляд, мужественность — всё это не прошло мимо её внимательного глаза. "Возможно, он был бы мне интересен, — подумала она, слегка наклонив голову, — не будь он так упрям и самоуверен. Хотя каким ещё может быть султан?" Гордость оставалась её главным щитом. Анна знала, пока она держит рассудок и не сдаётся, никакой взгляд или власть не сможет сломить её. Мурад Ночи в гареме проходили по привычному, почти однообразному ритуалу. Наложницы старались любым способом привлечь внимание султана. Они говорили ласковые слова, восхищались каждым его жестом, пытались угадать настроение, искали взгляд Мурада, надеясь на признание или милость. Уже достаточно давно султан начал замечать однообразие этих игр. Каждое новое поклонение, каждый взгляд, каждый вздох — всё это стало ему безразлично. Девушки видели в нём почти божество, но для Мурада это было скучно. Он смотрел в их лица, полные восторга, и едва заметно качал головой, словно наблюдая повторяющийся спектакль. Хасеки Айше тоже не унималась. Ревность прорывалась из неё на каждом шагу: она скандалила, громко напоминала о себе, о своём статусе как матери шехзаде, стараясь вновь привлечь внимание султана. Но даже её эмоциональные всплески не вызывали в нём прежнего восторга — слишком привычно, слишком ожидаемо. Только Бихтер была для него иной историей. Её недоступность, сдержанность и умение сохранять достоинство притягивали его. Она была другой — настоящей, с характером, с глазами, в которых читалась жизнь до гарема, воспитание и внутренний стержень. Мурад наблюдал за ней, иногда ловя её взгляд, когда она украдкой смотрела на него. Но Бихтер никогда не заходила дальше — ни словом, ни жестом, ни намёком. И именно эта стена, которую она выстроила, зажгла в султане интерес, которого не могли вызвать улыбки и заискивания остальных. Он помнил своё обещание. И оно делало их взаимодействие особенным. Каждое мгновение, каждый взгляд, даже тишина между ними становились тонкой, невидимой игрой, где власть и желание переплетались, но не разрушали интригу. Весь гарем гудел, словно улей. Имя Бихтер звучало в каждой беседе, в каждой пересуде за кувшином воды или под шум фонтанов. Никто не понимал, кем она приходится султану. Ни одну ночь девушка не провела в его покоях, спала рядом с прочими наложницами, но каждый её взгляд или слово становились предметом обсуждения. Айше султан разрывалась от ревности. Слухи о том, что у султана новое увлечение разъедали её сердце, как яд. — Пусть попробует ещё раз улыбнуться ему! — сдавленно говорила она служанке. — Я найду способ стереть эту улыбку с её лица. Тем временем сам Мурад словно забыл про остальных женщин гарема. Его вечера всё чаще проходили в саду, под густыми ветвями гранатовых деревьев, рядом с Бихтер. Они говорили обо всём: о Франции и Сицилии, о книгах, о войне и даже о музыке. Он слушал её, а она — его, и в этом было больше близости, чем в любой из ночей с другими наложницами. Иногда Мурад позволял себе чуть больше — подойти слишком близко, задержать её за руку, обнять за талию. Но каждый раз Анна лишь мягко отстранялась или улыбалась своей загадочной улыбкой. — Ты играешь со мной, — произнёс он однажды, склоняясь ближе. — Но знай, графиня, что у этой игры может быть только один конец. — Может быть, — спокойно ответила она. — Но пока я помню наш уговор, повелитель. Вы сами сказали, что не коснётесь, пока я не попрошу. Мурад стиснул зубы, и в его взгляде промелькнула искра ярости, смешанная с желанием. Но в следующий миг он рассмеялся коротко, сухо. — Когда ты улыбнёшься не в насмешку, а в просьбе, — тогда я возьму тебя. Анна ответила лишь лёгким кивком, а в душе думала: "Как легко заводится этот властитель. Султан, а ведёт себя как мальчишка, которому впервые отказали." Она видела, как разгорается в нём пламя, и это пламя завораживало её больше, чем роскошь дворца или шёпот завистниц. Мурад Сад был тих, только редкий шорох листвы нарушал вечернюю тишину. Мурад возвращался с затянувшегося собрания, но мысли его были вовсе не о делах государства. Перед глазами вновь и вновь вставало лицо девушки с гордым взглядом. "Упрямая девчонка," — подумал он, проводя ладонью по бороде. Её глаза, полные вызова, стояли перед ним так же ясно, как в тот миг, когда они встретились взглядами. Она смотрела не как рабыня, не как наложница — а как равная. "Семнадцать лет. Она верит, что знает мир. Её гордость кажется ей бронёй, но на деле это всего лишь тонкая ткань юности. Время, когда кровь горячее рассудка, когда дерзость кажется силой." Он невольно усмехнулся. "Да, она наивна. Но именно это и влечёт. Все остальные давно смирились, пали к моим ногам, потому что знают: я султан, я их судьба. А она ещё спорит со мной. Султану перечить – всё равно, что биться с волнами. Но как прекрасно она бьётся." Мурад поднял голову к звёздам. "Я мог бы взять её хоть этой ночью. Одного слова достаточно. Но не стану. Пусть сама придёт. Пусть сама попросит. И тогда я увижу, как гордость графини склонится передо мной." Он развернулся и шагнул прочь, оставляя сад за спиной, но ощущение её присутствия не покидало его. В это же время Анна сидела у окна общей спальни, глядя на тот же сад, только с другой стороны. Лёгкий ветерок шевелил её волосы, и мысли возвращались к словам султана. "Я не коснусь тебя, пока сама не попросишь..." Она усмехнулась сама себе. "Вот и хорошо. Пусть держит своё слово." И всё же внутри что-то пробудилось. Воспоминание о его взгляде, тяжёлом и обжигающем. О том, как все остальные женщины теряли голову от одного лишь жеста султана. "Власть приучила его думать, что всё в мире принадлежит ему. Даже я." Она задумчиво прикусила губу. "Но он ошибается. Я не та, кто падает ниц за взгляд или улыбку. Я — Сальваторе. Я — графиня, пусть и в плену. И я сама решу, кому позволю прикоснуться." Анна прикрыла глаза и глубоко вздохнула. "И всё же... в его силе есть что-то завораживающее. Если бы он не был султаном, если бы я не была его пленницей... Возможно тогда он был бы мне интересен." Её губ коснулась тень улыбки. "Но именно потому, что он султан, я никогда не позволю ему думать, что он победил." Так, смотря на один и тот же сад, двое думали друг о друге. Он — о гордой, но наивной девушке, которую рано или поздно сломает его терпение и власть. Она — о мужчине, сильном и мужественном, но слишком уверенном в своей победе Айше Айше султан шла по коридору так, словно весь гарем принадлежал только ей. Её шаги были быстрыми и решительными, взгляд — холодным. Он зацепился за девушку, идущую ей навстречу. Бихтер. Анна, заметив султаншу, спешно поклонилась и направилась дальше, но Айше резким движением схватила её за руку. Притянув девушку к себе, Айше произнесла: — Ты слишком вольготно себя чувствуешь для пленницы. Думаешь, твоя игра с падишахом останется безнаказанной? Анна медленно подняла глаза и, как всегда, улыбнулась — спокойно, почти насмешливо. — Какая игра, султанша? Я не понимаю, что вы имеете в виду. — Ты обвила его, как змея, — Айше стиснула зубы. — Думаешь, я позволю тебе отнять его у меня? Анна чуть склонила голову, голос её звучал мягко, почти ласково: — Я вовсе не хочу отнимать у вас падишаха. Я мечтаю лишь об одном – вернуться домой. Айше замерла, поражённая. — Ты смеешь лгать? — прошипела она. Анна ответила негромко, но смело: — Вам так сложно в это поверить? Айше шагнула ближе, её голос стал низким и опасным: — Смотри, девчонка. Я привыкла избавляться от соперниц. Если решу — завтра твоё тело найдут в Босфоре. Анна спокойно встретила её взгляд. — И всё же у вас нет причин. Я не желаю быть вашей соперницей. Султанша отпрянула на шаг, словно не верила собственным ушам. — Ты... отказываешься от Мурада? От власти, от богатства, от бессмертной чести быть рядом с ним? Анна тихо улыбнулась. — Для вас он — солнце, для других — божество. Для меня же он — всего лишь мужчина. Эти слова ударили Айше сильнее угроз. Она не знала, что с ними делать: поверить или считать вызовом. "Отказаться от Мурада? Немыслимо. Ложь. Или же безумие." Она резко развернулась и покинула коридор, оставив за собой тишину. Анне оставалось лишь наблюдать за удаляющейся фигурой госпожи. После той встречи в коридоре Айше не спала всю ночь. Её мысли вертелись вокруг слов Бихтер: "Я хочу лишь вернуться домой". Не было в этом ни страха, ни слабости — и это вызывало у Хасеки недоверие. Рано утром Айше устроила ловушку. В саду, куда часто заходили наложницы, на скамью положили персидский платок вышитый золотом, на котором лежал изумрудный перстень — символ знака внимания султана. Несколько женщин прятались неподалёку, готовые докладывать Хасеки о каждой реакции Бихтер. Айше спряталась за дальней колонной, наблюдая. Её глаза сузились, когда Бихтер появилась, тихо шагая между кипарисами. Девушка подошла к платку, подняла кольцо, покрутила его в руках. И что же? Она не взяла его. Айше почувствовала, как что-то внутри схватило её за сердце. Гнев бил ключом, а разум не мог поверить происходящему. "Как это возможно?" — думала Хасеки, сжимая кулаки. — "Каждая, кто хоть раз видела падишаха, давно потеряла голову. А эта смотрит на его знак внимания так, будто это просто кусок металла. Она смеётся надо мной?" Желание вырваться, броситься к ней и обнажить свою ярость — всё это смешалось в её груди. Но при этом возникло чувство удивительной тревоги: девушка, которая не соблазняется даже даром от султана, выходит за рамки привычного понимания гарема. Айше шагнула к служанкам, чтобы отдать приказ: "Следите за ней. Узнайте, кто поддерживает её, о чём она думает". Ревность, которую Айше всегда считала своей силой, в этот раз обернулась чистым отчаянием. Каждое движение Бихтер, её лёгкий смех, даже спокойный взгляд, казался ударом по её авторитету. Хасеки наблюдала за тем, как Бихтер, будто ничего не случилось, идёт дальше, оставляя за собой тишину и пустоту, полные вызова. "Она не боится меня, она не боится Мурада, будто смеётся надо мной!" — прокручивала Айше в голове, пока её пальцы сжимали край накидки. — "Но это ещё не конец. Я докажу, кто здесь хозяйка." И с этим решением Хасеки ушла, оставив за собой лёгкую тревогу — потому что впервые в жизни она встретила женщину, которая могла устоять перед самим султаном. Общая спальня в гареме Ночь постепенно погружалась в суматоху. Девушки спорили о нарядах, обсуждали, кому повезёт попасть в покои султана, кто на празднике будет танцевать перед ним в центре. — Слышала? Сегодня он смотрел на тебя! — шептала одна, перебивая другую. — Да нет, точно на тебя! Я видела! — бурчала вторая. — Если улыбнёшься в нужный момент, всё, он твой! — добавляла третья, и вся компания разразилась тихим смехом. Анна сидела у окна, её взгляд уходил далеко за стены гарема. Она размышляла о своём будущем, о том, что султан — не цель, а инструмент, как вернуть себе свободу. «Если я отдамся ему, он почувствует себя победителем, насытится и отпустит домой. А если нет? Если близость лишь сильнее привяжет его ко мне? Моё тело станет моим пленом.» В этот момент одна из девушек, заметившая, что Анна тихо усмехнулась, с любопытством наклонилась к подруге: — Видела? Бихтер что-то знает. Смотри, как она задумалась! — прошептала она, и в её голосе прозвучала смесь зависти и недоумения. Другие наложницы обернулись, обсуждая: — Интересно, что у неё на уме? — Наверное, мечтает о султане, как мы все, — пожала плечами третья. В этот момент Анна ещё раз убедилась: никто здесь не понимает, что она играет совсем по другим правилам. "Пусть строят интриги и планы. Мне это не нужно. Моё сердце принадлежит Сицилии. А их сплетни лишь шум вокруг меня". Тишина луны и холодный свет серебряного света делали её образ ещё более отстранённым, почти мистическим, словно Анна была не частью гарема, а наблюдателем со стороны.