Багровые полосы

      Темные тучи сгущаются над Пристанью Лотоса. Воздух пропитан предгрозовой сыростью.       Двое слуг ведут Цзинь Гуанъяо под руки, его тонкие запястья связаны, верёвка натирает кожу до крови. Он идёт, едва переставляя ноги, но держит голову высоко, словно всё ещё пытается сохранить остатки своего достоинства. А было ли оно когда-то? Цзян Чэн уже не знает. После всего, что вскрылось, в груди поселилось липкое омерзение и теперь расползалось по всему телу.       Цзян Ваньинь идёт сзади. Каждый собственный шаг отдаётся ушах глухим стуком. Колючий взгляд прикован в спине Цзинь Гуанъяо. И как он мог повестись на него? Когда-то этот человек казался ему хрупким, почти невинным. Эти ямочки на щеках, этот взгляд, полный ложной покорности и вежливости. Эти тонкие кисти рук, осанка, хрупкие плечи. То, как он бросал Ваньиню взгляды на собрании кланов, когда кто-то морозил глупость, и с улыбкой закатывал глаза, что могло означать только одно – они обязательно обсудят это позже. То, как укладывал голову ему на плечо, когда уставал. То, как перебирал пряди волос Цзян Чэна, когда тот лежал на его коленях.       Всё, что было связано с этим человеком, сводило его с ума. Он сводил его с ума. Заставлял забывать, что за этой сладкой улыбкой скрывается змея, готовая ужалить в любой момент. Цзян Чэн упорно закрывал на это глаза. И, что уж тут греха таить, продолжал бы закрывать и дальше, простив ему все преступления, но... Он едва не погубил Цзинь Лина. Он бы простил Цзинь Гуанъяо всё. Но не это. Только не это. Как на зло в память врезаются воспоминания.

***

      Цзинь Лину едва исполнилось три месяца. Цзян Чэн временно гостил в Ланьлине, волнуясь за маленького племянника. Сначала смерть Цзинь Цзысюаня, затем А-Ли... Гибель любимой сестры до сих пор снилась ему в ночных кошмарах, в которых противные голоса шептали ему, что это он виноват, что он не уберёг, не защитил. Цзян Чэн не мог потерять ещё и А-Лина.       Сейчас племянника куда-то утащили слуги Цзинь Гуаншаня, чёрт его раздери. Цзян Чэн искал Цзинь Лина уже битый час, ну ни у одной из слуг племянника не оказалось. К тому же, слуги лишь пожимали плечами, на вопросы, где он может быть. Цзян Чэн шёл по тёмному коридору с твёрдым намерением высказать главе Цзинь всё в лицо. Какого хрена вообще?! Он между прочим, такой же родственник А-Лину, как и сам Гуаншань, а значит, имеет полное право видеть племянника, когда захочет.       Внезапно, проходя мимо одной из многочисленных комнат, Цзян Ваньинь услышал тихое пение. Он остановился на секунду, прислушиваясь. Кто-то будто пел колыбельную – тихо-тихо – слов не разобрать.       Цзян Чэн подошёл к двери и осторожно толкнул её. Увиденное, заставило его застыть на пороге: в большом кресле сидел Мэн Яо – тот самый незаконнорождённый сын Цзинь Гуаншаня, каким-то образом добившийся неплохого положения в ордене. На руках у него был крошечный свёрток, в котором Цзян Чэн тут же узнал племянника. Мэн Яо и сам выглядел так, будто сейчас уснёт, глаза закрывались, губы шевелились еле-еле, но он упрямо продолжал напевать колыбельную, чуть покачивая Цзинь Лина на руках. Блять. Сердце Цзян Чэна сжалось в груди. Видеть как кто-то относится к А-Лину с такой трепетной заботой было так странно, но.. приятно. Осознавать, что он не один. – Мэн Яо.. – тихо позвал он, неожиданно охрипшим голосом. Тот вздрогнул от неожиданности и поднял на Ваньиня сонные глаза. – Как он? – спросил Цзян Чэн, кивая головой в сторону племянника. Мэн Яо устало улыбнулся и пожал плечами. – Спит. Пока держу. Стоит положить в кровать или отдать кому-нибудь из слуг, просыпается и орёт. Цзян Чэн подошёл ближе и заглянул в лицо племянника. Тот, прижавшись щекой к груди Мэн Яо сладко посапывал. – Давай его мне, – предложил Цзян Чэн протягивая к Цзин Лину руки. – Проснётся, – хмыкнул Яо. По нему было видно, как сильно он устал. – Долго он у тебя? – спросил Ваньинь. – Ммм.. часов пять, – улыбнулся Мэн Яо, – Рук не чувствую уже. Цзян Чэн поджал губы, раздумывая. То есть Гуаншань просто решил спихнуть маленького внука на своего сына, чтобы не разбираться? Ваньинь потянулся к племяннику, в попытке забрать его с чужих рук. Цзинь Лин тут же скривился во сне, а губы его задрожали, будто он вот-вот был готов разреветься. – Так, иди ка ко мне, козявка, дяде Яо нужно отдохнуть. Мэн Яо рассмеялся. На щеках его задрожали ямочки, а усталые глаза заблестели. У Цзян Чэна от чего-то подкосились колени. С тех пор они сталкивались постоянно. Цзян Чэн не мог надолго оставлять свой орден, поэтому, ездил туда сюда каждые две недели, чтобы проведать племянника. Тот рос не по дням, а по часам. Проводить с ним время становилось всё интереснее и забавнее. Если раньше он постоянно плакал и спал, то через пару месяцев стал с интересом смотреть на людей, толпящихся у его люльки и тянуть к ним свою крохотную ручку. Если ему удавалось ухватить кого-то за волосы, он тут же радостно кряхтел и смотрел так хитро, будто задумал что-то. Всё чаще Цзян Чэн стал замечать, с какой заботой Мэн Яо возится с племянником. Цзинь Лин тянулся к нему больше, чем к остальным. Каждый раз, когда в его поле зрения попадал младший дядя, он тут же радостно верещал, протягивал к нему обе ручки и отчаянно вырывался из хватки того, кто держал его в этот момент, едва не выпрыгивая. Мэн Яо всегда ему улыбался и брал на руки. Цзян Чэн замечал, каким он был худеньким и хрупким, но всё равно упрямо таскал на руках подрастающего малыша, который становился всё тяжелее и тяжелее. Через время Цзян Чэн стал забирать Цзинь Лина в Пристань Лотоса. Так вышло, что маленький племянник научился сидеть и лепетать какие-то неразборчивые звуки, как раз, когда был в Юнмэне. Цзян Чэн не знал зачем, не знал, что им движело в тот момент, но он написал Мэн Яо письмо. Содержание он помнил по сей день. "Наш племянник научился сидеть. Подумал, тебе было бы интересно узнать. Вот, пишу обрадовать. Мне кажется, Цзинь Лин будет рад, если ты приедешь повидать его. Да и я... (зачёркнуто) В общем, будем ждать."       И он действительно приехал тогда. Цзян Чэн спустя много лет до сих пор помнил, что чувствовал, когда увидел его. Внутри всё будто замерло, а сердце ухнуло куда-то в желудок. От волнения вспотели ладони и подкосились колени.       Позже вечером Цзян Чэн безрезультатно пытался накормить племянника кашей. Цзинь Лин упорно отказывался открывать рот, а если Ваньиню и удавалось впихнуть ему ложку, тот тут же кривился и выплёвывал всё на пол. – Ешь давай! Сейчас отдам тебя слугам и они будут тебя кормить! – возмутился он, когда Цзинь Лин в очередной раз скривился. – Может, невкусно? – спросил Мэн Яо, наблюдающий за этим с улыбкой. – Да какая разница, вкусно или нет, надо есть! Яо хмыкнул и притворно закатил глаза. – Ну знаешь, я бы тоже не стал есть это, – махнул он рукой в сторону тарелки с кашей, – Выглядит так, будто ты пытаешься скормить ему догнивающие мозги. – Эй! – возмутился Цзян Чэн, – Что принесли, тем и кормлю! Мэн Яо рассмеялся. – Бебебе, – передразнил он, – Жди тут, – и скрылся за дверью. Цзян Чэн опешил. Что это было? Да что этот.. что он себе позволяет?! Он, Цзян Ваньинь, глава ордена Юнмэн Цзян, прославленный Саньду Шэншоу, и какой-то жалкий помощник Цзинь Гуаншаня смеет так разговаривать с ним?! Когда Мэн Яо вернулся, Цзян Чэн открыл было рот, с полной готовностью высказать ему, всё, что думает, да так и закрыл, проглотив слова. Мэн Яо держал в руке тарелку с кашей, что пахла мёдом и еле уловимо, чем-то ещё. Когда он подошёл к Цзинь Лину, сидящим на коленях у Цзян Чэна, тот принюхался, а затем послушно открыл рот, принимая ложку. – И как ты это сделал? – изумился Ваньинь. – Добавил в кашу мёд и яблоко, – пояснил Мэн Яо, – Дети такое любят, – он изящным движением заправил выпавшую прядь волос за ухо и улыбнулся. В этот момент Цзян Чэн забыл, как дышать. Тот, кто составлял список самых красивых молодых господ мира заклинателей, явно был слепцом, ведь как иначе можно было объяснить, что на первом месте стоял Первый Нефрит Клана Лань, а не человек перед Цзян Чэном? Теперь, когда Цзинь Лин немного подрос, они стали видеться редко. Племянник по полгода находился то там, то тут и, соответственно, Цзян Чэну выпадал шанс видеть Мэн Яо всего раз в шесть месяцев. Но от этого он только больше ценил эти редкие встречи. Он сам не знал, почему его так тянет к бастарду Гуаншаня. От него исходила какая-то странная, но до одури тёплая аура.

***

      Позже, когда в храме Гуаньинь выяснилось, что Мэн Яо приложил свою изящную руку к гибели "драгоценного" отца, Цзян Чэн особо не удивился. Да и осуждать его за это не стал. Он помнил, с каким презрением Цзинь Гуаншань относился к своего бастарду. Помнил, сколько боли ему причинил.       Если честно, Цзян Ваньинь не мог не признать, почти все те, кого погубил Мэн Яо, этого заслуживали. Но не Цзинь Лин. Только не Цзинь Лин, на которого тот покусился. Только из-за него Цзян Чэн притащил Цзинь Гуанъяо сюда. Не тронь он племянника, Цзян Чэн позволил бы остальным кланам разобраться с ним самостоятельно. Но когда эта тварь посмела коснуться А-Лина... Все эти годы его драгоценный племянник, его ребёнок, был рядом с этим чудовищем, которое лишь строило из себя заботливого дядю, а на деле... Цзинь Гуанъяо заслуживал больше, чем смерть. Он заслуживал того, чтобы его мерзкая маска учтивости и невинности разбилась вдребезги. Чтобы все настоящие эмоции вырвались наружу. Он заслуживал того, чтобы его сломали. Глаза Цзян Чэна темнеют. Его пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Цзинь Гуанъяо заводят в комнату для пыток, в которой Цзян Ваньинь раньше пытал последователей тёмного пути. – Оставьте нас, – холодно приказывает он. Слуги послушно кивают и, закрыв за собой дверь, быстро удаляются прочь, чувствуя надвигающуюся бурю. – Ваньинь, я.. – начинает было Цзинь Гуанъяо, но тут раздаётся щелчок: цзыдянь раскрывается, превращаясь в кнут. Первый удар приходится в грудь. Мэн Яо отбрасывает к стене с такой силой, что по той проходит трещина. Он мучительно кашляет, сидя на коленях и сгибаясь пополам. Цзян Чэн не выжидает, когда тот придёт в себя – размахнувшись, он снова бьёт, не жалея сил, в этот раз по спине. И снова. И снова. И снова. Он бьёт его до тех пор, пока на чужих светлых одеяниях не выступает кровь. В каждый удар Ваньинь вкладывает всю свою ярость, всю обиду и сжигающую грудную клетку боль, словно хочет, чтобы через эти удары Гуанъяо почувствовал то же самое. А Гуанъяо, кажется, не чувствует ничего вообще. Гуанъяо не издаёт ни звука, лишь сжимается с каждым ударом всё сильнее, грозясь на очередном и вовсе исчезнуть. А Цзян Чэн хочет, чтобы он рыдал, хочет, чтобы срывал голос от криков, чтобы молил его остановиться. Но ничего из этого Мэн Яо не делает. И поэтому Цзян Ваньинь продолжает безжалостно его бить. Сломить волю. Уничтожить. Превратить в калеку. Сделать всё, что угодно, лишь бы он закричал. Лишь бы начал молить о пощаде. Цзян Чэн бьёт в полную силу. Одежда на спине Цзинь Гуанъяо оказывается полностью располосована, из-за чего открывается вид на ужасные рваные раны. Каждый удар сопровождает противный звук, с каким кнут ударяется о окровавленную кожу, но Цзян Ваньинь не собирается останавливаться. Ему нужно сломить его. Если же гордость Цзинь Гуанъяо окажется крепче и сильнее его ударов, то он сдохнет здесь, но Саньду Шэньшоу всё равно не остановится. Ни за что. И вдруг... – Больно, Ваньинь... Цзян Чэн застывает на очередном замахе. Мэн Яо не кричит. Не молит. Не рыдает. Он просто говорит. Тихо-тихо, еле слышно, но Ваньинь всё равно слышит. И всё равно останавливается, хоть и клялся этого не делать. Больно, Ваньинь. Его словно пинком в грудь отбрасывает в далёкое-далёкое прошлое.

***

– Больно, Ваньинь... – всхлипнул Мэн Яо, когда прохладная ватка с лекарством прошлась по его воспалённой коже. – Чшш, – прошептал Цзян Чэн, стараясь быть как можно аккуратнее, – Потерпи, родной, скоро станет легче. Гуанъяо был единственным, с кем он позволял себе нежничать. Нет, конечно Ваньинь спокойно мог проявлять заботу и к другим, но ласковых слов от него было не дождаться. Яо болезненно простонал, сквозь сжатые зубы и вцепился пальцами в простынь. – Мне кажется.. кажется ребро сломано, – кое как выдавил он. – Не удивительно, – буркнул Цзян Чэн, осматривая чужую спину на наличие ссадин, которые он мог пропустить. Случайно дотронувшись до лилового синяка, он тут же услышал болезненное шипение. Сердце невыносимо сжалось в груди. – Прости, – Ваньинь наклонился и осторожно коснулся больного места губами, – Где-то ещё болит? – Везде, – Яо сжался, втянув голову в плечи, – Я его ненавижу.. – вдруг заявил он, – Хочу открутить ему башку и поставить себе на полочку... – бросил в сердцах. Цзян Чэн тяжело вздохнул и, слегка приобняв его сзади, чтобы не потревожить свежие раны и синяки, положил подбородок на худое дрожащее плечо. Мэн Яо трясло как маленького замёрзшего котёнка. Ваньинь ещё никогда не испытывал такого острого желания перегрызть кому-то глотку. Да, во времена Аннигиляции Солнца он до трясучки ненавидел Вэнь Чао и всю его шайку, но сейчас Не Минцзюэ он ненавидел больше. Он всегда был немногословен. Ненавидел пустые слова. Ненавидел неисполнимые обещания. Свою бесконечную любовь и преданность он показывал действиями. Поэтому ровно через семь дней он принёс голову Чифэн-цзюня и лично вручил Цзинь Гуанъяо. Почивший глава Не всё равно рано или поздно умер бы от искажения ци, таков уж бы его путь самосовершенствования, Цзян Ваньинь лишь слегка ускорил этот процесс. Мэн Яо хранил его голову в сундуке, запечатанном несколькими ключами и талисманами, которые мог снять лишь он сам. – Если поставлю на полку, все быстро узнают, кто виноват в его гибели, – вздохнул он тогда. А как тогда светились эти глаза... Стоит признать, ради этого блеска Цзян Ваньинь был готов порубить хоть десятки тысяч таких Чифэн-цзюней.

***

             А сейчас он сам лично довёл его до такого... Сейчас он сам оказался ничуть не лучше, а то и хуже Не Минцзюэ.       Пальцы вмиг теряют свою силу, разжимая цзыдянь, и тот звонко падает на пол.       Цзинь Гуанъяо надрывно всхлипывает, словно только сейчас позволяет эмоциям вырваться. – Цзян.. – хрипит он и тут же кашляет кровью, – Глава.. Цзян.. я ведь.. я ведь даже не выдал вас, когда смерть Не Минцзюэ повесили на меня.. я не стал оправдываться.. а ведь убил его не я.. – его лёгкие снова разрывает мучительным кашлем. Кажется, ещё немного, и он просто выплюнет свои внутренние органы, – Цзинь Лин.. я не сделал бы ему ничего дурного.. я лишь хотел отвлечь внимание, чтобы сбежать.. Ваньинь, неужели ты подумал, что я.. что я убил бы его? За что ты так со мной..?       Колени подгибаются. Цзян Чэн падает следом за своим духовным оружием, не в силах держаться на ногах. Сердце бьётся в груди, как отчаянная пойманная птица. Его бросает в холодный пот, а руки трясутся. В висках раз за разом стучат сказанные только что слова. Он не собирался убивать Цзинь Лина... Он не собирался... Он не... Цзян Чэн не хочет верить ему так быстро, но ещё больше он не хочет верить в то, что самый близкий человек – потенциальный убийца его племянника. Что тот, кто учил Цзинь Лина ходить, чьё имя было его первым словом, кто отдавал племяннику всё самое лучшее и баловал, мог лишить его жизни. – Почему.. – выдыхает Цзян Чэн, в ужасе смотря на собственные трясущиеся ладони, – Почему ты не сказал мне сразу... – Я пытался, – Гуанъяо всё ещё не выпрямляется. Не может. Вся его спина в крови, – Я хотел сказать это, как только ты привёл меня сюда, но ты не слушал.. Цзян Чэн чувствует, как собственное тело немеет на несколько мгновений, а затем начинает содрогаться от ужаса. – А-Яо.. – шепчет Ваньинь еле слышно. Он сам не помнит, как оказывается около Цзинь Гуанъяо и, положив руку на его дрожащее плечо, начинает вливать в него свою духовную энергию. Он отдаёт всю без остатка, лишь бы немного заглушить его боль. Когда отдавать становится нечего, он чувствует, как каждую клеточку его тела пронзает мучительной нестерпимой болью, а опустошённые меридианы неприятно дрожат. Их энергия совпадает – не зря были потрачены годы парного самосовершенствования. Из последних сил Ваньинь прижимает Гуанъяо к себе. Тот обессиленно обмякает на его руках, уткнувшись лбом в плечо. Все внутренности разрывает от боли. Не физической, нет. На руках Саньду Шэньшоу столько крови, в памяти столько криков последователей тёмного пути, коих он пытал в этой же комнате, но именно сейчас ему так сильно хочется, чтобы ему к чертям отрубили пальцы. Чтобы оторвали все конечности, а затем и голову. Чтобы Гуанъяо поставил эту голову рядом с головой Не Минцзюэ – таким же его мучителем. – Прости.. – шепчет он вмиг пересохшими губами, – Прости меня, родной.. прости.. – он повторяет это так долго, что горло тоже высыхает и сжимается в спазме. Цзинь Гуанъяо теряет сознание. Он дышит. Тяжело. Неровно. Но дышит. На шее бешено колотится жилка. Цзян Ваньинь прижимает к ней кончики пальцев, словно пытается таким образом не дать пульсу остановиться. Через время бывший глава ордена Цзинь приходит в себя и тихо надломленно говорит: – Цзян Ваньинь.. ты ведь мог позволить меня казнить. Меня бы всё равно не оставили в живых.. тебе так сильно хотелось поиздеваться надо мной самому..? Цзян Чэн не отвечает. Он лишь крепче прижимает Гуанъяо к себе и, ткнувшись в его макушку, позволяет себе не сдерживать слезы. Раны Гуанъяо заживут, рубцы покроются коркой, а алая кровь подсохнет, но исполосованная кровоточащая душа будет продолжать болеть. Возможно пройдут годы или десятилетия, прежде чем Яо сможет его простить и снова начнёт доверять. А может этого не случиться никогда, но... – Если ты захочешь сбежать, я отпущу тебя, а остальным кланам скажу, что убил, – дрожащим голосом обещает Ваньинь, осторожно дотрагиваясь до чужой спины. Из-за огромного количества ци, что он передал, кровь остановилась, и уже начался процесс заживления, но ладонь всё равно тут же оказалась перепачкана алой жидкостью, не успевшей подсохнуть. Цзинь Гуанъяо ничего не отвечает, а Цзян Чэн больше не говорит. Никто из них не знает, что будет дальше, но пока на горизонте маячит лишь беспросветный мрак и боль. Ваньинь хочет снова броситься в извинения, но знает – это ничего не изменит. Он уже стал для Гуанъяо тем, кого сам презирал и ненавидел. Кого собственноручно прикончил, как только тот посмел ему навредить. Чью голову принёс как подношение своему богу. Теперь же он сидит на полу, держа в руках его дрожащее хрупкое тело, а на руках его кровь. На спине, которую он когда-то осторожно поглаживал, успокаивая Яо после падения с лестницы, теперь были багровые полосы, нанесённые его оружием. Все извинения тут бесполезны... Теперь, кажется, бесполезно всё.