Пёс

      Сиыну странно видеть Гым Сондже таким – пьяным, потерявшим контроль, распластавшим ноги по асфальту и в непривычном молчании.       И все же он протягивает ему руку. Не чтобы помочь подняться, а чтобы вернуть упавшие на землю очки.       — Возьми.       Без них лицо Сондже выглядит старше.       Иногда это совсем вылетает у Сиына из головы – то, что Сондже всего девятнадцать. Когда он болтает без умолку в надежде задеть за живое, он действительно не более чем студент; когда сидит вот так, потирая ушибленную скулу, – совсем взрослый. Не то что судьба подкидывает Ёну достаточно шансов рассмотреть Гым Сондже повнимательнее; скорее, все случается наоборот.       Это Гым Сондже то и дело на него натыкается.       Сейчас, на удивление, он молчит. Смотрит на Сиына снизу вверх несколько секунд, а потом опускает голову.       Сиын все еще держит руку вытянутой. У него внутри чувство, которое обычно называют «дежавю», и это странно и приятно одновременно. Словно он знает, что должно произойти, и его участие в этом не требуется – а если и требуется, то ровным счетом ничего не значит.       Неожиданно Гым снова смотрит на него, в этот раз бросает взгляд на очки. Его губы вот-вот изогнутся в улыбке – Сиыну так кажется, – но дежавю его подводит, и ничего такого не происходит. Он все смотрит на тонкую черную оправу, на еще влажные от дождя стекла, а потом вдруг берет вещь и швыряет подальше. Куда-то к мусорным бакам. В темноте не разобрать, куда они приземлились, но отчетливого звука Сиын не слышит.       Гым ведет себя как ребенок. Дергает ногой, смотрит перед собой, не может усидеть на одном месте, но не поднимается, и если бы Ён Сиыну не нужны были объяснения, он пошел бы домой. Не стал бы даже ввязываться и наблюдать за развернувшейся дракой.       Вообще-то, двадцать минут назад он этим и занимался – просто шел домой.       Ён Сиын терпеть не может долгую ходьбу, зато может терпеть закоулки с депрессивным оранжевым фонарным светом и мусорками, прижатыми к воротам чьих-то гаражей. Руки в карманах, а глаза перед собой – и шаг, два, три, четыре. Здесь грязно и уродливо, но тихо, поэтому обычно он добирается до квартиры без происшествий; иногда здесь собираются бездомные, или компании подростков – никакого криминала, шум да пустые ругательства, – или уличные кошки.       Сегодня вот был Гым Сондже.       Стоял, спиной прижавшись к грязной стене, собрав перед собой еще несколько человек. Голоса – все басистые и насмешливые, фигуры высокие и крепкие.       Они не виделись с момента драки на крыше, и на мгновение Ён Сиыну показалось, что этот псих его выследил, привел кучку громил, специально – чтобы отомстить или передать послание; поэтому он замедлил шаг, сжал лямку рюкзака на плече и убедил себя, что лучше не нарываться.       Он не сразу понял, что его не видят. Никто не обращает внимания на его появление и даже не смотрит в его сторону.       А потом до него долетели обрывки разговоров.       — Да ты без Союза вообще никто, — это говорил парень в черной кожаной куртке; он пошатывался из стороны в сторону, пытался казаться непосредственным. Сиын видел его со спины, но мог представить, что тот ухмылялся. — Так, пустое место. Шваль. Только языком мелешь и дерешься, как баба.       Второй поддакнул:       — Ага. Жалкий говнюк.       Сиын замер посреди дороги и просто наблюдал.       Он видел их, но смотрел только на Гым Сондже, и на долю секунды показалось, что глаза старшего вдруг переключились на него. Это было быстро – достаточно, чтобы пригвоздить Сиына к месту и не позволить бугаям додуматься посмотреть назад, – и все же ему было не по себе. Его всегда мало интересовали чужие разборки, особенно когда их эпицентром становились психи вроде Сондже, голодные до драки и чужого страха, и при любом другом раскладе он пошел бы прочь.       При любом, но не при этом: что-то заставило его стоять на месте и смотреть. На то, как Сондже подносит к лицу наполовину полную бутылку соджу, как улыбается, бегая темными глазами от одного парня ко второму и затем к третьему, как его губы вдруг шевелятся, выпуская в воздух хриплое:       — А чего это я один пью, ребятки?       Сиын смотрел, как Сондже допил остатки алкоголя, как бодро облизнул губы, как его рука вдруг взмыла вверх с этой же бутылкой и как она пришлась прямо по голове бугая – того, который болтал больше всех. От взлетевших осколков вздрогнули все – кажется, даже сам Ён, – но только не Гым Сондже. Он ловко опрокинул на асфальт второго, потом взялся за третьего, и с расстояния в несколько метров происходящее выглядело, как фильм.       Сиын не понимал, нужно ли ему вмешаться. По собственному опыту он знал, что Сондже дерется отлично – он легко манипулирует чужой неловкостью и нападает неожиданно, как сейчас. У него все под контролем, подумал Ён, но продолжил наблюдать со стороны.       Его не должны были заботить шансы Сондже на победу – так же как и то, что получивший по голове бутылкой громила вдруг прошелся кулаком по чужому лицу, так, что отбросил очки в сторону. Слабое место. Очки и травма ноги, которую ему оставил сам Сиын, – слабые места Гым Сондже.       Наблюдая за дракой, Ён параллельно думал. Если Сондже позовет – поможет ли он? Если крикнет, чтобы вырубил одного из бугаев, сможет ли он это сделать?       А что если он разделается с этими тремя и примется за Сиына?       Пока в его голове решались такие никчемные вопросы, кто-то все же заметил его и окликнул:       — А это че за таракан?       Парень в светлой кофте сделал шаг навстречу Сиыну, но кулак по челюсти осадил его раньше, чем Ён успел среагировать. Все трое теперь были внизу – лежали себе на асфальте среди мусора, осколков и каплей крови, а во главе всего этого стоял Гым Сондже. Стоял слабо, готовый рухнуть в любую секунду, растрепанный и в расстегнутой олимпийке, но с довольной улыбкой, приклеенной к лицу.       — Ён Сиын, — он позвал. — Сигаретку не найдешь?       Все это и привело их сюда, на двадцать минут спустя: Сиын стоит у гаражных ворот, Гым Сондже сидит на земле, очки теперь валяются у мусорных баков, а вокруг – кап, кап, кап. Дождь шел полчаса назад, и все теперь влажное и блестящее под оранжевым светом, а лицо Сондже кажется краснее, чем оно есть. Он осел на асфальт спустя минуту после драки, а потом поднялся и доковылял до Сиына, и они ушли прежде, чем бугаи пришли в себя: ушли – это Гым Сондже пошел куда-то вперед, а Сиын последовал за ним. Потому, что ему нужно домой. Потому, что ему о многом хочется спросить. Потому, что Сондже шел в молчании, но не отгонял его от себя.       Да почему угодно. Самое главное, что они шли тихо, ничего не говоря, а потом Сондже вдруг издал какой-то сиплый полукрик, выругался, пнул гаражную дверь и съехал по ней спиной вниз.       Они все еще молчат, но Сиыну это молчание кажется ядовитым. Воздух между ними и вокруг – мокрый и душащий, а глаза старшего смотрят перед собой.        Неожиданно – для них обоих, потому что в следующую же секунду он усмехается сам себе, – Сондже спрашивает:       — Чего домой не поперся?       Сиын и сам не знает, поэтому говорит то, что больше всего ощущается, как правда.       — Ты выглядел так, будто не хотел.       Может, это и есть правда.       — Не хотел чего?       — Чтобы я шел дальше.       Гым щурится, а потом снова выпускает смешок.       — Ты такой гребаный лунатик, — говорит, а рука его вдруг принимается щупать собственные карманы. — Ты бы нравился мне куда больше, будь у тебя с собой сижки.       Ён говорит:       — Мне все равно, — и через пару секунд добавляет: — Что я тебе не нравлюсь.       — А я и не говорил, что не нравишься. Долбанутый.       Если в мире Гым Сондже «долбанутыми» считаются те, кто старается не нажить себе проблем и дожить до старости, тогда Ён Сиын, пожалуй, не будет спорить. Он вздыхает, а Сондже внизу принимается шуршать курткой.       — Ай, я б тебя даже бухлом угостил. Потратил все на тех мудоебов.       Перед глазами Ён снова видит ту картинку: как старший осушивает соджу прежде чем ударить.       — Полной было бы сильнее, — говорит Сиын.       Шея Сондже изогнута в на вид болезненном положении, но он все же не отрываясь смотрит на младшего несколько секунд, а потом ухмыляется:       — Че?       — Когда бутылка полная, удар сильнее.       — Да ну? Че ж ты мне раньше не крикнул? Целее была бы.       — Она бы все равно разбилась.       Кажется, что Гым готов сидеть так вечно: спина к воротам, одна нога подогнута, вторая выпрямлена на мокром асфальте, пальцы дергаются, как отыгрывают мелодию на фортепиано, а взгляд все еще на Сиыне. Это первый раз, когда они находятся так близко друг к другу и так далеко от взаимного желания выбить из второго весь дух; когда Ён может смотреть на его лицо и думать не о тактике боя и предугадывании ударов, а о том, что Сондже, в общем-то, хорош собой. Разбитая губа и раскрасневшаяся щека, темные волосы закрывают лоб; в очках он опрятнее и собраннее, но сейчас тоже ничего.       А еще Сиыну кажется, что старший совсем не похож на бешеного пса, как его кличут время от времени. С такими глазами он вылитый кот – не бешеный, а просто дикий, до конца неприрученный. Возможно, с хозяином, да только вот этого хозяина поблизости нет.       Хозяин.       Сондже молчит, теперь смотрит перед собой, и Ён решает нарушить тишину вопросом, который не дает ему покоя примерно столько же, сколько они торчат здесь, в закоулке.       — Ты больше не в Союзе.       Выходит это не как вопрос, а как утверждение, но Гым все равно отвечает:       — Отличные навыки сбора информации, Ён Сиын. — Его голос отстраненный, но младшему не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что все это спокойствие – пустышка. — Нет, не в Союзе.       — Почему?       Сондже снова поворачивает к нему голову.       — Тебе больше всех надо?       Сиыну вдруг становится приятно: от того, что он, возможно, задел парня за живое, вызвал у него раздражение и теперь знает, за какие ниточки тянуть. Ему никогда не доставляло удовольствия видеть людей насквозь, но с Сондже все иначе.       И пусть старший поднимется на свои две и ударит его со всей дури, Ёну не страшно; он прекрасно знает, что Гым останется сидеть на месте и пальцем его не тронет.       — Ты поссорился с Бэкджином?       Сондже усмехается:       — Поссорился? Чтобы поссориться, нужно для начала дружить.       — Я думал, вы друзья.       Он никогда так не думал, но почему вдруг сказал то, что сказал, тоже не знает.       Гым выпускает печальную усмешку, на грани с истерической:       — Да ты мастак думать, Ён Сиын. Если уж так любишь напрягать свой крохотный мозг, если тебя это дохера заводит – пойди и поанилизируй кого-нибудь другого, а от меня отцепись.       Сиын не двигается с места. Неизвестно, сколько еще он готов стоять вот так и ждать чего-то, чего может и не случиться, чего-то, что он сам себе надумал. Например, того, что Гым вдруг захочет выпустить пар и подраться с кем-то еще, или вдруг вывалит все тайны Бэкджина и свои заодно, или скажет что-то, что заставит Ёна действительно развернуться и уйти домой, но пока что ничего такого не происходит.       — Черт, — вдруг вздыхает Сондже. — Ты сегодня мой ангел-хранитель или че? Я понять не могу.       Сиын приподнимает бровь.       Гым снова на него смотрит:       — Что в тебе такого особенного, Ён Сиын?       Ён отвечает честно:       — Ничего.       — Да ну. На крыше ты дрался со мной, как озверевший, — он приподнимает левую пятку, — ногу мне проткнул, черт возьми. Швы накладывали, дебила кусок. А теперь вот трешься возле меня, слушаешь мою болтовню, сам что-то подвякиваешь. И никак тебя, блин, не прогнать. И даже не хочется, честно говоря.       Сиын молчит. Он согласен – это все выглядит странно, и ощущается тоже. Может, сегодня сильные магнитные бури или вспышки на Солнце, отчего Ёна все меньше тянет к себе домой и все больше впечатывает сюда, в асфальт рядом с Гым Сондже, и отчего сам Гым Сондже, пусть и нетрезвый, говорит ерунду, которую приходится несколько раз анализировать.       И чем больше Ён молчит, тем страннее все выходит – и поэтому он поправляет лямку рюкзака за спиной и выдавливает:       — Я не настроен драться.       Глаза у Гыма загораются, как будто он только что выиграл в одну из своих игр в автомате. Он вдруг хлопает в ладоши – хлопок эхом раздается по всей улице, – и усмехается.       — Чего? — он спрашивает, словно не верит собственным ушам. — А тебя кто-то на драку позвал? А, Ён Сиын?       — Если ты хотел со мной подраться, — Сиын вздыхает, — то не сегодня.       — Я бухой вдрызг, — признается старший. — И я только что уделал трех парней. Думаешь, во мне найдутся силы встать и надавать тебе как следует? Я как уставший пес, Ён Сиын. Отпугнул всех волков, и теперь моя песенка спета.       — Не пес.       — А?       — Ты не пес.       Улыбка на лице Сондже становится еще шире:       — И все-таки можешь ты поддерживать разговор. Еще была бы у тебя бутылка соджу, мы бы стали не разлей вода.       — Я не пью.       Сондже мотает головой, отчего его спутанные волосы падают теперь и на глаза.       — Это ты зря, — произносит он. — Если бы мы оба были под мухой, разговор вышел бы куда более жаркий. Ты только представь. Не пришлось бы из тебя слова вытягивать.       Сиын не хочет представлять – наверное потому, что сделал это еще до того, как об этом проболтался старший. Теперь невозможно прогнать картинку из головы, и по-кошачьи ухмыляющийся Гым Сондже никак ему не помогает. Скорее, делает лишь хуже. Они снова смотрят друг на друга пристально и долго, и Сиыну становится интересно, видит ли второй хоть что-то без своих очков. Смотрит ли он так внимательно потому, что изучает, или просто ни черта не видит?       Неважно, что со зрением Гым Сондже, потому что Сиын и без очков, в мягкой темноте, озаренной оранжевыми фонарями, может разглядеть на чужих губах капли застывшей крови. Это выглядит больно, он не сомневается, но старшему, похоже, до этого нет никакого дела.       Ён вдруг осознает, что ему нужно идти. Его не ждут – ни дела, ни сон, ни кто-то другой, – но чем дольше он остается тут, с психом, от которого шарахаются целые школы и который серьезно верит, что он – какой-то дикий пес, тем более абсурдным становится мир вокруг него. Он должен презирать Гым Сондже, не хотеть дышать с ним одним воздухом, но в итоге стоит рядом, как охранник.       Или, скорее, как еще один хозяин.       Он вдруг предупреждает:       — Я пойду.       Но все еще стоит на месте. Ему интересно посмотреть на чужую реакцию; может, тогда все встанет на свои места. Если старшему будет по барабану, Сиын забудет об этой встрече как о каком-то температурном бредовом сне.       — Окей, — произносит Сондже. В его голосе нет ничего, за что можно было бы ухватиться, поэтому Сиын изучает его глаза. Он все еще смотрит на Ёна, взгляд бегает по чужому лицу, и все плавает на поверхности – вот он, пьяный и измотанный Гым Сондже, раскрытый, как книга, – но Сиын ничего в нем не видит. Ни безразличия, ни желания, ни призыва, ничего.       Поэтому он отворачивается и делает шаг в сторону, убеждая себя, что не бросает беспомощного парня одного на улице. Он умеет драться, он постоит за себя, а даже если и нет – ни в одной выдуманной вселенной он не попросит помощи у Сиына.       И вот он почти на середине дороги, там, где лежал его путь до этого вечера, но что-то тянет его назад.       Что-то останавливает его на этой дороге уже второй раз за вечер, и это снова Гым Сондже – все еще на асфальте, но нагнувшийся вперед и вцепившийся пальцами в карман чужого рюкзака. Держит его на месте, не позволяя сделать и шагу вперед.       Вот-вот начнет рычать и тогда окончательно превратится в сторожевого пса, как и мечтает.       Он хрипло говорит:       — Сядь.       Сиын бросает взгляд на мокрый асфальт.       — Тут грязно.       — Ты не в элитную академию ходишь, а в гребаный Инчан. Такие, как вы, привыкли в грязи валяться. — В голосе его нет ни капли насмешки, но и угрозы Ён не ощущает. — Садись.       — Зачем?       — Мне тебе все объяснять надо? — Сондже закатывает глаза. Он отпускает рюкзак Сиына и рукой хлопает по земле рядом с собой: — Клянусь, Ён Сиын, если не сядешь рядом, я отделаю тебя при первой же возможности. Как только встану, так сразу же отделаю.       Подумать о том, что только что произошло, Сиын успевает лишь тогда, когда все же опускается на асфальт в сантиметрах от Сондже. Ледяная земля тут же пробирает до костей, но как следует прочувствовать этот дискомфорт ему некогда: рядом улыбается старший, от его горячего дыхания несет спиртом и черникой, и у Сиына все внутренности завязываются в один большой узел.       — Я передумал, — шепчет Гым, и теперь, когда они так близко, Ён видит, как блестят его глаза. — Не уходи.       Перемены настроения Гым Сондже нужно изучать в университетах, вдруг думает Сиын, а вслух произносит только:       — Ладно.       — Ладно? — переспрашивает Гым, веки его приподнимаются. — Вот так просто?       — Не хочу, чтобы ты меня отделал.       — Да ты умеешь шутить!       — А ты умеешь портить вечер.       Сондже напрягает брови:       — Слушай, а ты точно не пьешь? А то у меня такое чувство, будто ты тоже где-то поднадрался.       Сиын вздыхает и отворачивается. Он сам без понятия, что на него такого нашло, что он вот так отговаривается Гым Сондже и не может себя остановить.       — Знаешь, — снова начинает старший, и краем глаза Ён ловит на себе его взгляд; чувствует, что на его лице сейчас вот-вот лазером прожгут дырку. — У тебя красивые глаза. Бесячие и отвратительные, но красивые.       Сиыну нужно держать оборону. Он знает – стоит повернуть голову обратно, как может произойти что угодно. Если он захочет подняться и убежать, Сондже схватится за него, вне сомнений, и тогда силой посадит обратно и натворит Бог весть чего еще.       Поэтому он делает то, что у него получается лучше всего.       Молчит.       И Гым Сондже, следуя его примеру, делает то, в чем так хорош.       Говорит.       — А у меня? — он спрашивает.       Сиын тихо вздыхает.       — Что у тебя?       — Глаза, — он снова шепчет. — Красивые?       — Я не знаю.       — Так посмотри.       Вопреки силе воли, голова его как магнитом притягивается к Сондже, и вот он уже смотрит: чужое лицо ближе, чем хотелось бы, и если бы эту картину увидел Сухо, или Баку, или даже На Бэкджин – да кто угодно, – ничего уже не стало бы как прежде.       Пустая одинокая улица – единственное, что прощает его сейчас.       — Ну? — спрашивает Гым, смотрит исподлобья. — Красивые?       Сиын выдавливает:       — Глаза как глаза.       И тут все заканчивается – Сондже смеется, отводит взгляд и сидит уже не так близко, как до этого.       — Ни одного доброго слова от тебя не дождешься, Ён Сиын, — говорит он, наигранно вздыхая. — Я к тебе со всей лаской.       И если под «лаской» он имеет ввиду унижения, приправленные неумелым флиртом, то Сиыну снова придется согласиться.       Внутри сидит что-то, что не дает ему расслабиться. Предчувствие, что вот-вот произойдет что-то, что навсегда оставит его без контроля над собой и ситуацией, и виной всему Гым Сондже. Чокнутый, абсолютно чокнутый, со склонностью к мазохизму и жаждой крови, но почему-то не осмелившийся причинить вред Ён Сиыну. Пьяный, побитый, сгорбившийся на асфальте перед чьим-то гаражом, болтливый псих, у которого в голове столько же барахла, сколько на языке.       Неожиданно Сиын слышит собственный сдавленный голос:       — Что теперь будешь делать?       Гым тоже слышит, но некоторое время не отвечает. Думает, что сказать, а потом вновь поворачивает голову к Сиыну, и глаза его уже не такие игривые, как раньше.       — То же, что и до Союза, — хмыкает он. — Учиться и колотить Инчановских придурков, вроде тебя.       Сиын не меняется в лице:       — Нет. Сейчас.       — А. Не знаю? Подожду, когда ты уйдешь, тогда и подумаю. Завалюсь в еще один бар. Кого-то гопну. Просто останусь валяться здесь. Опций целое множество. — Он улыбается, но улыбка выходит вялой. Сиын видит, что алкоголь его утомил и теперь он пожинает плоды собственной безрассудности: постепенно сдувается, опускает плечи, и через какое-то время того и глядишь уснет прямо на месте.       И отчего-то Ён говорит:       — Не нужно.       — Что не нужно?       — Ничего из этого. Не нужно.       Улыбка Гыма становится чуть шире, показываются зубы, и он выругивается:       — Охренеть. Ты мне совет дать решил? Или переживаешь за меня?       Потом он молчит, некоторое время пялится на младшего, пока глаза его не закрываются, а сам он не подается в сторону и падает – падает и головой мягко приземляется на выпрямленные ноги Сиына. Он лежит так, неподвижно, несколько секунд, и Ёну кажется, что старший уснул – вырубился и не нашел для этого места получше, чем чужие ноги, – но Гым вдруг усмехается, все еще держа глаза закрытыми, и протягивает:       — Ён Сиын.       Имя звучит как кодовое слово, или шифр, или секретный язык; Сондже произносит его так, словно только сейчас разгадал значение и боится забыть.       — Ты, наверное, действительно мой ангел-хранитель, — добавляет парень, и Ёну хочется стряхнуть со своих ног тяжесть чужой головы, но он не шевелится. Просто смотрит сверху вниз на довольное выражение лица Сондже, как пригвожденный к асфальту. — Все псы попадают в Рай. Да?       — Я не знаю, — Сиын отвечает честно.       Начиная с этого вечера, он больше ничего не знает: ни себя, ни Сондже, ни эту улицу. Ни свои чувства, ни свои мысли, ни свои страхи. И если бы уже эту картину увидел кто-то другой, Ён провалился бы сквозь землю – прямо вместе с этим псом.       — Твой дом, — тихо произносит Сондже, глаза все еще закрыты, на губах застыла пьяная улыбка. — Далеко?       — Что?       Гым приоткрывает один глаз:       — Ты далеко живешь?       Он больше не выглядит сонным. Кажется, в ногах Сиына и есть его место – руки он сложил на груди, правая нога дергается в только ему известный ритм, а запах черничного спирта собирается прямо у Ёна под носом.       Может, действительно есть в нем что-то собачье. Ни верности, ни разумной отваги, только надоедливые повадки и жажда грызни.       Сиын смотрит на него:       — Десять минут.       Старший закусывает нижнюю губу.       — Даю добро, — говорит, а потом рывком поднимается с ног Сиына, так резко, что Ёна удивляет, как у него не закружилась голова. — Идем.       — Чего?       — К тебе домой, Ён Сиын. Идем.       Впустить в свою квартиру психа вроде Гым Сондже чревато всем самым ужасным, на что только хватает воображения. Это ощущается неправильным на всех существующих уровнях. И это противоречит всему, во что верит Сиын, а верит он в то, что врага нужно держать на дистанции.       Но Ён ничего не говорит и остается сидеть на месте, смотрит вверх, на старшего, и старший ловит его взгляд.       — Вставай, лунатик, — говорит он, но не подает руки. Просто стоит и смотрит, наблюдает за тем, как Ён подпирает под собой уже почти высохший асфальт и поднимается на ноги, а потом ухмыляется: — Мы только что разделили такой сентиментальный момент. Нужно продолжить его на твоей территории, смекаешь?       И когда сильная рука Сондже вдруг опускается на его плечо и всем своим весом тянет к низу, Сиыну приходится приложить нехилые усилия, чтобы устоять на своих двоих.       — Я не разрешал тебе идти ко мне домой, — хрипло говорит Сиын, дергая плечом, пытаясь скинуть с себя чужую руку, но Сондже все нипочем; кажется, что алкоголь произвел на него совсем другой эффект, и теперь он может свернуть горы – или плечевую кость Ёну.       Врага нужно держать на дистанции – но можно ли назвать Гым Сондже врагом?       — Мне не нужно разрешение, Ён Сиын, — торжественно произносит старший. — Понимаешь, псам тоже нужно где-то спать. Иначе я буду дворнягой, а я ей быть совсем не хочу. А еще мне нужно зализать раны и хорошенько протрезветь.       Он вдруг останавливается и теперь дышит Ёну прямо в ухо.       — К тому же, — шепчет, — Ты мне, можно сказать, помог. Мне нужно было где-то полежать пару минут, чтобы прийти в себя.       Сиын недоверчиво глазеет на него и не может сдержаться:       — Так алкоголь и работает?       — Со мной, да, — кивает Гым, так беззаботно, словно они – два закадычных приятеля, гуляющих по улице.       Тут Сиын наконец скидывает с плеча тяжелую руку и шагает вперед. Ему все равно. Потащится ли Гым Сондже за ним, останется ли ночевать в какой-нибудь будке, разберется ли с ним на кулаках прямо сейчас.       — Эй, Ён Сиын, — снова зовет Сондже, и младшему приходится остановиться.       Он не оборачивается, не хочет смотреть на выражение чужого лица.       — Можешь быть спокоен, — продолжает Гым, которому, кажется, без разницы, смотрит на него Ён или нет. — Я не буду делать ничего такого, о чем ты сам меня не попросишь.       Сиын возобновляет шаг. Ему точно все равно – останется ли Сондже на улице, побьет ли кого-то еще по дороге, побьют ли его самого. Неважно, проведет ли он ночь в его квартире или за ее пределами.       Он идет посередине дороги, освещенной надоедливым оранжевым светом, и пытается убедить себя, что ему все равно, как Гым Сондже проведет остаток ночи, но когда за спиной слышатся отчетливые шаркающие шаги, которые могут принадлежать только одному человеку на ближайшие километры, и легкое мелодичное насвистывание, Ён Сиын вдруг кое-что понимает.       Сегодня ночью на одного бездомного пса в этом районе стало меньше.