Рождение героя

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся»

©Евангелие от Матфея и от Луки

Ласковая, нежная рука матери переворачивает страницы. Дитя её рядом внимает каждому слову. Сказки плетутся нитями легенд, сказаний, чудес, и, несомненно, принятых временем норм. Герой — должен победить. Злодей — умереть. Бывало, уже с первых страниц начинаешь догадываться, кто победит, кто будет побежден, и как только станет ясен узел событий, стараешься развязать его силою своей фантазии. Перестав читать книгу, думаешь о ней, как о задаче из учебника арифметики, и все чаще удается правильно решить, кто из героев придет в рай всяческого благополучия, кто будет ввергнут в пучину страданий. Сотни, миллионы захлопывают книгу. Страницы не таят подвоха — разве герой может умереть? Сказ не будет логически завершён, если ведущий за собой доблесть и справедливость персонаж погибнет. Главный герой не имеет права страдать. Он лишь вспоминает, изредка, в окружении соратников бросает о бывалом, заходится в приступе добродушного смеха, опрокидывает чашу с вином и идёт дальше. Ведь герой ведёт за собой не только доблесть, но и людей, что заряжаются его энергией и протягивает руку помощи. Ему она не нужна. Герой справится сам. Но Чхве Хан не рождался героем. Не выбирал становиться им. Он был ребёнком. Выбирает ли человек момент, когда он взрослеет? Кажется, что взрослеешь постепенно. Но однажды это хлестнет тебя как ветка в лесу, отпущенная впереди идущим. И Чхве Хан вкусил это. Мерзкий запах гнили врезается в ноздри, и парень, вдыхая через рот, может почувствовать как тяжелый, хотя первоначально, совсем обманчиво казавшийся свежим воздух проходится вдоль всей полости рта. Чхве Хан старается перекрыть мысли — он может стоять, не испытывая дискомфорта, дышать… Он жив… Жив! Что может быть важнее этого факта в момент, когда тьма вокруг сгущается? Но… Где он? Чхве Хан опускает голову на грудь, неровно, хрипло выдыхая. Глаза, слезящиеся от самой атмосферы окружения, щурятся, глядя на фотографию на своём бумажнике. Лица напротив расплываются, соскальзывают с поверхности, улетают куда-то прочь, словно оставляя его без единой надежды на фантомное присутствие. «Я же велела тебе носить бумажник», —Знакомый голос проскользнул в голове. «Мама». Испугавшись, или же, больше взбудораженный столь родным звуком, его голова метнулась в сторону, излишне резко дернувшись. Глаза округлённые распахнулись, скользнув по округу. Никого. «Мама?» Но он слышал её голос! Игры больного разума ещё больше искажали реальность. Чхве Хан, сгорбив плечи, сжал бумажник ещё сильнее. Ему нельзя вестись на это. Но в горле ком встал. Он не знает где он, где его родители, где хоть самая малая частица живого. Отвратительно пахнет, тело как налито свинцом. Пальцы, подрагивая, наспех суют бумажник назад в карман, пока другая рука тянется к груди, невольно сжимая ткань жилета. Дышать тяжело. Больно. Страх есть не что иное, как лишение помощи от рассудка. Он неизбежен. Глаза, опущенные в землю, перестают видеть листья под ногами и проблески земли. Они видят дно. Он тонет.