Рождение героя

"Всё, что он мог видеть внизу, было красным. Кровь, трупы… Огонь. Красный цвет захлестнул деревню Харрис." © 720 глава новеллы. Чхве Хан не мог остановиться. Его личный ад теперь позади. За стеной. Но ноги не слушались, отказываясь принять тот факт, что всё подошло к концу. Дыхание сбивалось, колени дрожали, а суставы ныли. Человеческие факторы, которые юноша давно не считал частью себя. И вскоре впереди показалась небольшая деревушка. Хан замер, приросший к месту. Он, казалось бы, не мог поверить в то, что видел. Приглушенные, звонкие детские возгласы не воодушевили, а напугали. Как давно он слышал чьи-либо голоса кроме своего собственного, бесконечно повторяющего собственное имя? Дети издалека веселились, переталкиваясь, а сгорбленные силуэты стариков примостились на пнях и лавках. Ноги, наконец, подвели. Он упал на колени, задыхаясь от накативших чувств. Лучи, играясь освящением, ластились к телу, прильнувшему к земле. Чхве Хан, боясь оторваться от низа, к которому так привык за года, всё же вскинул голову. В ушах зашумело, по грязным щекам стекала непрошенная влага. Такая непозволительная, но такая неконтролируемая. Он отполз с места - поближе к траве. Зелёная, душистая и мягкая. Не колючая, не иссохшая. Трава. Отчаянно хватая ртом воздух, он вновь прижался щекой вниз. Хотя бы на миг. Если это сон, он хотел бы– Заметили Чхве Хана быстро. Деревенские, оставаясь в стороне, не решались подойти к непрошенному, ещё и в таком виде гостю. Весь в крови, толстенном слое грязи, да ещё и с оголённым мечом, с которого всё ещё капала тёмная кровь. Казалось, подойдёшь, и незнакомец тут же вскочит, замахиваясь оружием. Тем не менее, любопытные жители и попросту сочувствующие согнувшемуся в три погибели юноше, начали приближаться, скапливаясь вокруг измождённого небольшой компанией. И первой к нему подошла пожилая женщина. Тяжело перебирая ногами, она остановилась совсем близко, склоняясь. Её сморщенное лицо было спокойным и изучающим, а маленькие, блёклые глаза, смотрели так, словно на раненного зверька, нежели на взрослого человека, явно неспроста появившегося на территории деревни. И тогда её рука, подрагивающая в силу возраста, потянулась к тёмной, растрёпанной макушке. Однако Чхве Хан, в силу привычки, был быстрее. Он тут же поднял голову, с опаской оглядывая окружение. Глаза, бесконечно уставшие, приняли и вовсе понурый вид, становясь мутными. Боясь что на него снова нападут, ладонь накрыла рукоять меча. Старушка же, заметив перепачканное слезами и грязью лицо, лишь нежно забормотала на неизвестном Хану языке. В конце-концов, все его бывалые усердия не забыть язык оказались бесполезными. Время жестоко. Челюсть дрогнула. - Л-лес…Я…я… - он нервно сглотнул, ощущая усталость. Необходимость сказать что угодно была невыносимой, и Хан прекрасно понимал, что должен рассказать хоть четверть. Знакомая безысходность душила, и последнее что он смог выдавить на незнакомом окружению языке было единственное слово, - монстры…" Взгляды, ожидающие, давили на него. Чхве Хан старался сориентироваться, вспомнить. Но всё, что получалось, это нечленораздельные звуки, пугающие даже его самого и напоминающие, скорее, скулёж щенка или лепет ребёнка, а не слог адекватного человека. Предательские слёзы в очередной раз подступили к глазам, плечи затрепетали в дрожи. Но через мгновение дряхлое тело напротив опустилось с ним на один уровень, и слабые руки обняли его за плечи. Чхве Хан сразу не понял. Не побоявшись грязи, крови на его теле, возможных заболеваний, которые мог носить неизвестно откуда пришедший незнакомец, пожилая женщина нежно касалась его, гладила по волосам, окрашивая собственную ладонь в тёмный цвет. Без отвращения и испуга. Шепча что-то непонятное, но такое мягкое, и, наверняка, ласковое у самого уха остолбеневшего, напряжённого Хана. Впервые за столько лет он ощутил заботу. Когда он совсем выбился из сил, начали подходить другие люди. Говорящие на том же непонятном ему языке, женщины всматривались в его лицо с искренним, неподдельным волнением, дети выглядывали из-за спин, переглядываясь, а крупные, отягощённые работой мужчины, переговариваясь, объединялись и спешили помочь Чхве Хану подняться. Когда его привели в деревню, было решено, что останется он под ответственность старушки, которая была готова радушно предоставить пострадавшему кров. Мы, конечно, никогда не знаем когда бываем полностью счастливы. Но Чхве Хан, даже давно позабывший это чувство, точно знал, что два года, проведённых в объятиях маленькой деревушки, он был абсолютно счастлив и доволен. Он наконец смог прийти в себя. Принять, переварить, и вновь вернуться в то далёкое время, когда считал себя частью чего-то. Даже если это “что-то” cейчас было непроглядно маленьким. За всё время старейшина помог ему выучить язык, а местные постепенно рассказали о самом мире. Таком другом. Таком отличном от его родного… Одно только разнообразие рас говорило о многом. Что уж говорить о силах, которые выходили за рамки не только человеческого воображения, но и многих существ. Всё это принадлежало данному миру, что для Хана было не просто удивительным, а поразительным. Интерес, безусловно, был. Но он быстро его переборол, усмирил. Деревня, которая стала Чхве Хану родной, была последним, что он был готов оставить позади. Только не после того, как она вместе с её жителями спасли его от немыслимых вещей и скитаниях. Помогая жителям и старушке, его жизнь наконец приобрела краски. Оттенки тёплого, стабильного, и семейного. Давно утерянного. Но даже хорошему рано или поздно суждено кончиться. Неожиданная, неведомая болезнь волной накрыла деревню. Первой слегла совсем молодая птичница, к которой Чхве Хан часто захаживал на обеды и помогал с домашней утварью. Затем двое братьев, дворовых мальчишек, хвостиком следовавших за Ханом. И, наконец, старейшина. И тогда вернулся страх. Опыт, полный потерь, холода и пустоты не мог взять и исчезнуть, даже после двух лет в обстановке теплоты и любящих людей вокруг. Это было у Чхве Хана под кожей. Мысли, словно пухлые черви, копошились у него в сознании. И чем больше он думал, тем больнее было вдохнуть. Заново обрести семью, чтобы… Вновь потерять? — Чхве Хан, мальчик мой, ты ещё так молод, – на бледном, измождённом лице старейшины, казалось бы, вновь засияла тёплая, но такая вымученная улыбка, словно растянутая на сухих, потрескавшихся губах, — возвращаться… нет причин. Тебе не нужно этого делать. Но объяснять что-либо было бесполезно. Чхве Хан, сгорбившийся у ложа, внезапно посмотрел на больного таким взглядом, что у последнего внутри похолодело. Юноша накрыл тяжелую руку, такую же белую как простыня, почти резко, сжимая пальцы в отчаянном жесте. Где-то у горла встал скребущий ком. — Не надо, – начал Хан, едва ли не срывая голос в начале. Однако тут же взяв в себя в руки, ослабил хват, бормоча, — Вы все - моя семья. Это мой долг. Вы когда-то помогли мне, и… Я должен помочь вам. Чтобы все были счастливы. Старейшина ничего не ответил. Пальцы его, слабые и дрожащие, сжали в ответ грубые, мозолистые фаланги юноши. Было в этом что-то прощальное. И тогда, уже на следующий день, Чхве Хан покинул свою родную, такую прикипевшую к сердцу деревню Харрис. В голове он смутно прокручивал то, как могли выглядеть травы - он имел представление только из таких же расплывчатых описаний докторов. Ноги несли его назад. А ведь ещё два года назад, убегая в противоположную сторону, он бы никогда не подумал, что вернётся в самое жерло, откуда так старательно искал выход. Но впервые он возвращался туда с надеждой. С полным мешком разнообразных трав, приподнятым духом, и весь в предвкушении Чхве Хан возвращался назад в деревню. Как же обрадуются жители… А бабушка? Бабушка то как! Старейшина наверняка будет так горд им… Эти мысли заставляли его ускорить шаг, а на усталом за неделю лице расцвести счастливую улыбку. Его семья наверняка ждала. Он почти чувствовал уже тепло очага в доме старейшины, слышал смех детей, видел, как лица друзей озаряются облегчением. Но все его ожидания оказались напрасными. Сначала запах. Не дым костра, согревающий вечер, а едкая, жирная гарь сожженного дерева и… чего-то другого. От этого запаха в горле встал ком. Потом — тишина. Не мирная, послеполуденная, а мертвая, гнетущая, лишенная даже птичьего щебета. Он остановился на окраине, и сердце, еще секунду назад летевшее, рухнуло в ледяную бездну. Чхве Хан застыл на месте. Забытый мешок с травами оказался на земле. Старейшина, ради которого он шёл на край ада, лежал не на своей постели, а у порога. Его седую бороду теперь невозможно было отделить от кровавой массы, в которую превратилась нижняя часть лица. Руки, некогда благословлявшие его, были вывернуты в неестественных углах, пальцы сломаны и торчали из-под тела, будто белые костяные шипы. Повсюду груды изуродованной плоти. Тела были не просто убиты – они были демонстративно разобраны, словно мясники соревновались в жестокости. Кишки, синеватые и блестящие, висели на плетнях, как адские гирлянды. Кто-то был распорот от горла до паха, и внутренности вывалены наружу, образуя влажную, дымящуюся на холодном воздухе кучу. Другого пригвоздили к стене его же косой, прошедшей через грудь и глубоко вонзившейся в дерево; голова безвольно свесилась, а пустые глазницы смотрели на свой разрушенный дом. Запах был невыносимым. Сладковатая вонь развороченных внутренностей смешивалась с запахом испражнений смерти, железным духом крови и всепоглощающей гарью. Этот смрад оседал на языке, въедался в одежду, становился частью самого воздуха, которым Чхве Хан пытался дышать, давясь спазмами. Среди трупов он больше не узнавал семью. Не мог, как бы ни старался. Он упал на колени у тела старейшины, не чувствуя удара о землю. Губы дрожали, но слова не выходили. Чхве Хан не слышал собственного сердца. Он слышал только тихий шелест мух, уже начавших виться над телом, и далёкий, ненастоящий звон в ушах. Хан протянул руку, чтобы закрыть глаза старика, застывшие в вечном ужасе, но пальцы замерли в сантиметре от холодной, восковой кожи. Он не мог прикоснуться. Не мог сделать этот последний, простой, человеческий жест. И в этот момент поодаль раздался спокойный, чуть хриплый голос: — И этого тоже проверь. На всякий случай. Среди этого ада, развернувшегося на ранее чистой, обвитой уютом земле, были люди в чёрной форме с вышитыми на их одеянии красными и белыми нитями звёздами. Чхве Хан смотрел на них неотрывно и долго, и что-то внутри него окончательно, бесповоротно сломалось. Не осталось ни ярости, ни горя. Он всё быстро понял. Они не просто убили людей. Они лишили его дома. И теперь в этой пустоте начало медленно, неумолимо кристаллизоваться нечто новое, острое и беспощадное. Не чувство. Решение. Ослеплённый незнакомым ему бешенством, не видя перед собой ничего кроме крови и искривлённых лиц умерших, Чхве Хан впервые убил человека. И не одного. Все, кто был там, кто посмел приложить руку к убийству его вновь потерянной семьи, пали под его быстрой рукой. Слишком лёгкой смертью. Даже тот факт, что они убиты, не мешали разуму прокручивать одни и те же слова ежесекундно. “Убью, убью, убью, УБЬЮ…” Стоя посреди изувеченной земли Чхве Хан смотрел в пустую точку. Даже после расправы в груди не полегчало. Пальцы всё ещё крепко сжимали рукоять. С клинка медленно стекала кровь. Кап… кап… кап…