Главная роль

Сознание плыло. Комната закружилась, краски поплыли, сливаясь в грязные, кислотные разводы. Звук собственного сердца заглушал всё — голос напарника где-то вдалеке, гул компьютера, шум города за окном. Оно колотилось где-то в висках, в горле, сжимая его стальными обручами. Мысль была кристально чистой, холодной иглой в горячем тумане паники. Не стресс. Не недосып. Не воображение. Её травили. Прямо здесь, у неё на глазах. С невозмутимой, леденящей душу улыбкой. И она сидела напротив. Сидела и смотрела. Смотрела тем пронзительным, изучающим взглядом, который сначала казался таким глубоким, а теперь был просто бесчеловечным. Взгляд хирурга на операции. Взгляд зрителя в театре. «Ну что, детектив? Оценили мое искусство?» Эмма рванулась с места. Её тело не слушалось, ноги подкосились, и она с грохотом ударилась бедром о край стола. Боль, острая и реальная, на мгновение пронзила туман. Она ухватилась за стол, чтобы не упасть. — Эмма? — её напарник обернулся, его улыбка сменилась озабоченностью. — Эй, с тобой опять всё в порядке? Выглядишь ужасно. Она не могла ответить. Горло сжалось. Она лишь покачала головой, пытаясь оттолкнуть от себя стол и сделать шаг. Ей нужно было в лабораторию. Нужно было показать им этот кофе. Нужно было арестовать её. Сейчас. Немедленно. — Кажется, детективу Майерс стало плохо, — прозвучал спокойный, бархатный голос Дженны. В нём не было ни капли тревоги. Только констатация факта. Она поднялась со своего места. — Я помогу тебе дойти до медпункта. — Нет! — хриплый крик вырвался из пересохшего горла Эммы. Она отшатнулась от протянутой руки Дженны, как от раскалённого железа. Её взгляд метнулся к напарнику, полный немого ужаса. Она. Это она. Но напарник уже был рядом. Он видел только больную, измождённую коллегу и знаменитость, пытающуюся помочь. — Эй, полегче, — он взял Эмму под локоть. — Давай-ка пройдёмся. Голова кружится? Слушай, тебе точно надо к врачу. Он вёл её к двери, и Эмма, слабая, дезориентированная, не могла сопротивляться. Она бросила последний взгляд через плечо. Дженна стояла на месте. Руки скрещены на груди. В её позе не было ни беспокойства, ни злорадства. Была лишь тихая, сосредоточенная удовлетворённость. Теперь она не пряталась. Она сияла, холодным и безжалостным светом. Затем её губы тронула едва заметная, почти невинная улыбка. Она подняла руку и помахала Эмме на прощание. Совсем как ребёнок. Дверь закрылась, скрыв её из виду. Дорога до медпункта превратилась в адское путешествие. Каждый шаг давался с трудом. Эмма пыталась говорить, пыталась выдать имя, обвинение, предупреждение, но язык заплетался, а напарник лишь успокаивающе похлопывал её по плечу. — Всё хорошо, Эм. Всё хорошо. Просто иди. Почти пришли. Медсестра в пункте, увидев её состояние, сразу же усадила на кушетку. — Давление, — скомандовала она, накладывая манжету. — Что случилось? — Головокружение, тошнота, — ответил за Эмму напарник. — Не спала, не ела, работала до упора. Классика. Эмма схватила медсестру за руку, сжала изо всех сил. — Кофе… — просипела она. — Анализ… мой стол… стакан… Медсестра нахмурилась. — Что с кофе, детектив? Вы что-то приняли? — Нет… она… — но мысль уже уплывала. Темнота накатывала волнами. Она видела, как медсестра и напарник обмениваются понимающими взглядами. «Переутомление. Истерика. Выгорание». — Сейчас я сделаю укол, чтобы вы успокоились и поспали, — сказала медсестра, уже набирая что-то в шприц. — Вам нужен отдых. Нет! — закричало внутри Эммы. Это то, чего она хочет! Чтобы меня списали! Чтобы я замолчала! Но её тело предавало её. Веки налились свинцом. Мускулы расслабились против её воли. Она пыталась бороться, но тьма была сильнее. Последнее, что она увидела перед тем, как погрузиться в небытие, — было озабоченное лицо напарника и безразличное — медсестры. Очнулась она от скрипа двери. В палату медпункта зашёл капитан Реймонд. Его лицо было угрюмым, как всегда, но в глазах читалась неподдельная усталость и… разочарование. — Майерс, — начал он, не дожидаясь, пока она сядет. — Что, чёрт возьми, происходит? Сознание прояснилось. Слабость осталась, но туман в голове рассеялся. Паника сменилась ледяной, сфокусированной яростью. — Капитан. Кофе на моём столе. Его нужно отправить на токсикологию. Сейчас же. Яд. Дженна Ортега. Это она. Реймонд поморщился, словно от зубной боли. — Эмма, я уже проверял. Твой напарник принёс мне твой стаканчик. Он был почти пуст. Его уже помыли. Уборщица. Лёд пробежал по коже. — Что? Но… там же был… Он не мог… — Он был. И его нет, — отрезал Реймонд. — Майерс, я понимаю, давление. Дело тяжёлое. Но то, что ты творишь… Рыться в мусоре? Кричать на гражданских? Кидаться на мисс Ортегу с дикими обвинениями без единой улики? — Капитан, вы должны мне верить! Она… она говорила… она знала детали! У неё был доступ! Она… — Хватит! — рявкнул Реймонд, и Эмма замолчала. — Я закрыл на это глаза, пока мог. Но теперь ты пересекла черту. Ты не просто подводишь меня, ты подводишь всё управление. Студия уже звонила. Интересуется, почему их клиента чуть не обвинили в покушении на убийство на основании… чего? Плохого самочувствия? Он тяжело вздохнул. — Ты отстранена от дела. Сейчас же. Сдай удостоверение и табельное. И езжай домой. На неделю. А может, и на две. Выспись. Приведи голову в порядок. И если я ещё раз услышу хоть слово про Дженну Ортегу без железных, блять, доказательств, ты будешь ходить с метлой до конца своих дней. Ясно? Эмма сидела, не в силах пошевельнуться. Она проиграла. Дженна всё просчитала. Каждый её шаг. Каждую реакцию. Она осталась без дела. Без оружия. Без доверия. И с единственной уверенностью — что охотник теперь знает, что жертва вышла на её след. И это знание было смертным приговором. — Ясно, — тихо сказала она, глядя в пустоту. Реймонд, что-то ещё пробурчав, вышел. Дверь закрылась. Эмма осталась одна в тихой, стерильной палате. Она медленно подняла руки и посмотрела на них. Они всё ещё дрожали. Она была одна. Совершенно одна. И где-то там, в городе, её ждала Дженна Ортега. Актриса. Художница. Убийца. Тишина в её квартире была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах навязчивым, невыносимым гулом. Эмма стояла посреди гостиной, сжав в руке отобранное служебное удостоверение. Пластиковая карточка казалась невыносимо тяжёлой, обжигающе холодной. Ключ от клетки, которую она захлопнула себе сама. Она швырнула телефон на диван. Он отскочил и упал на пол с глухим стуком. Ей было всё равно. Она прошла на кухню, налила стакан воды. Рука дрожала. Вода расплескалась по столешнице. Она смотрела на дрожащую лужу, и её всю передернуло от омерзения к самой себе. К своей слабости. К своей слепоте. Дженна играла с ней. Как кошка с мышью. Каждый её шаг был просчитан, каждая реакция — предсказана. Этот «яд»… Был ли он вообще настоящим? Или это была просто капля какого-нибудь безвредного релаксанта, подсыпанного, чтобы вызвать панику, чтобы окончательно дискредитировать её в глазах коллег? Чтобы отстранить от дела в самый критический момент. Мысль была столь же блестящей, сколь и чудовищной. Это был идеальный ход. Элегантный и беспроигрышный. Эмма опустилась на стул и зарыла лицо в ладонях. Она проигрывала. И проигрывала не потому, что была глупа или медлительна. Она проигрывала потому, что правила игры писала Дженна. А правила эти были безумны. В голове пронеслось воспоминание. Спокойный голос Дженны: «Он ищет зрителя. Того, кто сможет по-настоящему оценить масштаб его искусства». Она была этим зрителем. Её страх, её паника, её крах — всё это было частью спектакля. Самым ярким актом. Гнев, горячий и очищающий, начал вытеснять леденящий ужас. Нет. Она не позволит этому случиться. Она не станет марионеткой в её больной пьесе. Она подняла голову. Взгляд упал на валяющийся на полу телефон. Капитан отстранил её от официального расследования. Но он не отстранил её от жизни. Он не мог запретить ей думать. Она подняла телефон. Экран был цел. Она открыла браузер и начала вводить запрос. «Дженна Ортега». «Ранние годы». «Семья». Если Дженна и правда была мстительницей, у неё должна быть причина. Травма. Потеря. Что-то, что объяснило бы её путь. Эмма пропустила это, ослеплённая обаянием актрисы. Теперь пришло время копать. Час спустя стол был завален распечатками. Статьи, старые фотографии, скучные биографические справки. Всё было слишком гладко. Идеальные родители, идеальное детство, быстрый взлёт к славе. Ни намёка на тень. Эмма откинулась на спинку стула, разочарованная. Может, она всё же ошиблась? Может, её паранойя зашла слишком далеко? Её взгляд упал на одну из распечатанных фотографий. Семейный портрет. Мать, отец, юная Дженна лет десяти. Все улыбаются. Идиллия. Но что-то цепляло взгляд. Отец. Его лицо показалось знакомым. Она прищурилась, пристально вглядываясь в изображение. И вдруг её сердце упало. Она знала это лицо. Она видела его совсем недавно. В папке с делами «Театрала». Она ринулась к стопке папок, которые прихватила из участка, нарушив двадцать правил. Она лихорадочно перебирала дела первых жертв. Не тех, что были сейчас, а самых первых, полгода назад. Там должны быть… Она нашла. Дело № 1. “—”. Предприниматель. Обвинялся в мошенничестве и отмывании денег. Дело было закрыто недостатком доказательств. Стандартная история. И его фотография. Моложе, но это был он. Отец Дженны Ортеги. Мир перевернулся с ног на голову. Эмма с трудом переводила дыхание. Не мститель за абстрактную справедливость. Мститель личный. Очень, очень личный. Она схватила телефон и начала искать информацию об её отце. Статьи о его смерти. Это было одно из первых дел «Театрала», ещё до того, как он получил это прозвище. Смерть списали на несчастный случай — падение с лестницы в собственном доме. Никаких намёков на насилие. Никаких цветов. Никаких театральных постановок. Потому что это было первое. Она только училась. Отрабатывала технику. Ещё не начала играть. Эмма откинулась назад, пытаясь осмыслить масштаб открытия. Всё было ложью. Вся её биография, вся её жизнь — тщательно сконструированная легенда. И она, Эмма, была следующей на очереди. Не жертвой в буквальном смысле, но целью. Главным зрителем, которого нужно было уничтожить морально, а может, и физически, доведя до саморазрушения. Она больше не сомневалась. Она знала. И теперь она знала, с чего начать. Ей нужно было найти то самое дело, которое погубило её отца. То самое, которое было «замято». И понять, как все остальные жертвы были с ним связаны. Она не спала всю ночь. Сидела на полу среди бумаг, кутаясь в старый растянутый свитер, и строила схемы на стене, соединяя ниточки красной шерсти. Она искала не связь между жертвами. Она искала связь с Дженной. Работы. Места съёмок. Премьеры. Всё, что могло совпасть по времени и месту с убийствами. Рассвет застал её с воспалёнными глазами и пустотой в желудке. Но в голове — кристальная, ледяная ясность. Она приняла душ, ледяной, до мурашек, чтобы смыть с себя липкий пот страха и бессилия. Оделась в тёмное, неприметное. Налила себе кофе — из своей же кружки, из своей же пачки. Первым делом — телефон. Личный. Она вынула SIM-карту и разломила её пополам. Потом достала из запасного рюкзака старый, ни на что не зарегистрированный «пустышку». Параноидальные привычки, усвоенные годами работы, теперь могли спасти ей жизнь. Позвонила в лабораторию. Не на основной номер, а на прямой, к той самой лаборантке. — Это Майерс. Ты одна можешь говорить? — Эмма? Ты где? Все шепчутся, что тебя… — Отстранена, да, — резко прервала она. — Тот волос. Есть что-то? — Я… я не могу, Эмма. Мне капитан строго-настрого… — Ты смотришь на эти фотографии каждый день. Ты знаешь, что это не просто дело. Это нечто большее. И если ты сейчас положишь трубку, следующую фотографию с места преступления могут делать тебе или твоим близким. Поняла? Мне нужна информация. С другой стороны повисла тяжёлая, испуганная пауза. — ДНК ещё не готово, — наконец, шёпотом выдавила лаборантка. — Очередь. Но… я сделала предварительный микроскопный анализ. Это женский волос. Здоровый, ухоженный. Окрашен… — она замолчала. — Окрашен чем? — прошептала Эмма, чувствуя, как сердце замирает. — Очень дорогим, профессиональным красителем. Оттенок… тёмный шоколад с холодным подтоном. Почти чёрный, но не совсем. Как… как у той актрисы, что к вам ходит. Эмма закрыла глаза. Не доказательство. Но ещё одна ниточка. Ещё один гвоздь в крышку её гроба… или в клетку для Дженны. — Спасибо. Если что — молчи. И будь осторожна. И теперь она знала, с чего начать. Ей нужно было найти то самое дело, которое погубило её отца. То самое, которое было «замято». И понять, как все остальные жертвы были с ним связаны. Дверной звонок прозвучал как выстрел в тишине квартиры. Эмма вздрогнула, сердце прыгнуло в горло. Она медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. На пороге стояла Дженна. В лёгком пальто, с двумя стаканчиками кофе в подстаканнике. Она улыбалась. Той самой, тёплой, сокрушительно красивой улыбкой, от которой у Эммы теперь стыла кровь. — Эмма? — её голос прозвучал приглушённо через дверь. — Я знаю, что ты дома. Мне сказали, что тебя отправили отдыхать. Решила проведать. Принесла тебе того самого кофе. Откроешь? Сердце Эммы замерло, а затем рванулось в бешеной пляске, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Она здесь. Как она нашла меня? Мысль промелькнула паническая, детская. Конечно, она нашла. Она же всё знала. Всегда знала. Эмма не двигалась, прижавшись лбом к прохладной поверхности двери, всматриваясь в искажённое линзой лицо за порогом. Улыбка Дженны была шире обычного, но глаза… глаза оставались тёмными, нечитаемыми озёрами. В руках она держала тот самый подстаканник с двумя стаканчиками. Символ мира? Или новое оружие? — Эмма? — повторила Дженна, наклонившись поближе к глазку, и её лицо исказилось в пугающий, почти сюрреалистичный шар. Её голос, бархатный и настойчивый, легко проникал сквозь дерево. — Я вижу, свет внутри горит. Я не уйду. Мы можем говорить через дверь, если тебе так удобнее. Но я просто хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. После вчерашнего… Она сделала театральную паузу. Эмма отшатнулась от двери, как от раскалённой плиты. Руки дрожали. Инстинкт кричал: Не открывай! Беги! Спрячься! Но другой голос, холодный и расчётливый, тот, что только что складывал пазл из фотографий, возражал: Это твой шанс. Посмотри ей в глаза. Узнай правду. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь загнать обратно подступающую тошноту. Она обвела взглядом свою прихожую — беспорядок, разбросанные папки, свидетельствующие о её неофициальном расследовании. Ничего, что могло бы её выдать. Надо было играть свою роль. Роль сломленной, запуганной женщины, которую списали со счетов. Эмма медленно, будто на плаху, потянулась к замку. Ригель с громким щелчком ушёл внутрь. Она отворила дверь ровно настолько, чтобы выглянуть в щель, оставив цепочку защёлкнутой. Дженна стояла на пороге, вся такая же хрупкая и прекрасная. Утренний ветерок шевелил тёмные пряди её волос. Запах дорогих духов — удушливый, сладковатый, как увядающие цветы, — ударил Эмме в ноздри. — Привет, — выдохнула Эмма, и её голос прозвучал сипло и неестественно. — Привет, — Дженна одарила её той самой ослепительной улыбкой, но её глаза быстро, как сканер, оценили Эмму с головы до ног, заметили бледность, тени под глазами, лёгкую дрожь в руке, сжимавшей дверь. Взгляд скользнул за её спину, в прихожую, на мгновение задержавшись на стопке бумаг на полу, прежде чем вернуться к Эмме. Казалось, она впитывала каждую деталь, каждый признак стресса. — Я… я принесла тебе кофе. Твой, с шоколадом. Думала, поднимет настроение. Она протянула один из стаканчиков через щель в двери. Идеальный маникюр, безупречные пальцы. Ни намёка на нервное напряжение. Эмма колебалась. Принять отраву из рук отравительницы? Но отказ был бы признанием того, что она что-то подозревает. Она должна была играть. — Спасибо, — она пролезла пальцами в щель, взяла стаканчик, стараясь не коснуться руки Дженны. Пластик был тёплым. Слишком тёплым. — Ты… ты не должна была беспокоиться. — Пустяки. Я волновалась, — Дженна сделала шаг ближе, упересь ладонью в косяк двери. Цепочка натянулась. Она была так близко, что Эмма могла разглядеть каждую ресницу, каждую мельчайшую чёрточку на её лице. И снова — ни страха, ни вины. Лишь любопытство и какая-то хищная, сосредоточенная нежность. — То, что случилось сегодня… это ужасно. Я чувствую себя частично виноватой. — В чём? — выдавила Эмма. — Ну, я же там была. Может, я тебя отвлекала? Напрягала своим присутствием? — она наклонила голову набок, как учёный, наблюдающий за интересной реакцией в пробирке. — Капитан Реймонд сказал, что ты… переутомилась. Что тебе нужно отдохнуть. Эмма почувствовала, как по спине бегут мурашки. Они уже общались. Он ей звонил. Успокаивал её. — Да, — прошептала Эмма, опуская глаза. — Просто переутомилась. Ничего страшного. — Я рада, что это всего лишь усталость, — голос Дженны прозвучал искренне облегчённо. Слишком искренне. — А то я уж подумала… Ну, знаешь, после всех этих разговоров о ядах и всего такого. — Она тихо рассмеялась, лёгкий, серебристый смешок, который раньше заставлял Эмму улыбаться, а теперь леденил душу. — Это же смешно, правда? Эмма не ответила. Она просто сжимала стаканчик в руке, чувствуя, как её ладонь становится влажной от конденсата. Дженна помолчала, давая напряжению нарасти. Её взгляд снова скользнул вглубь квартиры. — Тебе не нужно быть одной, знаешь ли, — сказала она наконец, и в её голосе появились нотки той самой интимности, что сводила Эмму с ума раньше. — Если захочешь поговорить. Или просто посидеть в тишине с кем-то. Я рядом. Мы же… друзья, да? Слово повисло в воздухе ядовитым парадоксом. Друзья. Палач и жертва. Режиссёр и зритель. Эмма кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дженна улыбнулась — тепло, по-дружески. И от этого стало ещё страшнее. — Хорошо. Я не буду тебя больше беспокоить. Выздоравливай, Эмма. Пей свой кофе, пока не остыл. Она мягко отступила от двери, её пальцы скользнули по косяку в прощальном жесте. И в этот момент Эмма, движимая внезапным, иррациональным порывом, который был смесью отчаяния, вызова и всё того же проклятого любопытства, резко дернула дверь на себя, отпуская цепочку. — Заходи, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине прихожей. Дженна замерла на полпути к повороту. Она обернулась, и на её лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление. Оно было таким искренним, что Эмма на секунду усомнилась во всём. Но лишь на секунду. Затем тень сменилась всё той же тёплой, сокрушительной улыбкой. — Ты уверена? Я не хочу быть навязчивой. — Я уверена, — солгала Эмма, отступая и пропуская её внутрь. Запах её духов — удушливый, сладковатый, как увядающие цветы, — ударил в ноздри, смешиваясь с запахом старой пыли и одиночества её квартиры. Дженна переступила порог с лёгкостью тени. Её взгляд, быстрый и всевидящий, как у радара, скользнул по Эмме, отметив бледность, тени под глазами, лёгкую дрожь в руках, а затем облетел прихожую, задерживаясь на мельчайших деталях: на стопке папок на полу у стены, на забытой на вешалке служебной куртке, на пустом стаканке из-под кофе на консоли. Она впитывала атмосферу беспорядка и упадка, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то тёмное и удовлетворённое. — Спасибо, — она прошествовала в гостиную, не дожидаясь приглашения, и опустилась на диван, как будто делала это каждый день. Она поставила свой стаканчик на журнальный столик, рядом с немытой кружкой Эммы. — У тебя очень… уютно. Эмма осталась стоять у входа в гостиную, чувствуя себя не хозяйкой, а незваной гостьей в собственном доме. Она всё ещё сжимала в руке свой стаканчик, и капли конденсата капали на пол. — Почему ты действительно пришла, Дженна? — спросила она, отбрасывая всякие церемонии. Её голос дрогнул, но она неотрывно смотрела на гостью. Дженна подняла на неё свои огромные глаза. В них не было ни смущения, ни злорадства. — Я сказала правду. Я волновалась. Капитан Реймонд… он сказал, что тебе стало плохо из-за переутомления. Но то, как ты на меня смотрела… — она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Мне показалось, ты чего-то испугалась. Чего-то конкретного. И я подумала… может, я сделала что-то не так? Сказала что-то не то? Мы же проводили так много времени вместе, я могла случайно задеть тебя или… Она подняла на Эмму взгляд, и в нём была такая незащищённость, что Эмма почувствовала — её сердце разжимается, уступая место чему-то тёплому. — Мы же друзья? — произнесла Дженна, и на этот раз это слово не звучало ядовитым. Оно звучало как надежда. Она говорила так искренне, с такой лёгкой дрожью в голосе, что это было пугающе убедительно. Идеальная актриса. Эмма не смогла ответить. Она просто смотрела на эту невероятную, сложную, пугающую девушку, которая сидела на её диване и говорила с ней так, словно между ними не было лжи, а только хрупкая, зарождающаяся связь. — Ты ничего не сделала, — медленно сказала Эмма, опускаясь в кресло напротив. Она поставила свой стаканчик на пол, подальше от себя. — Со мной и правда не всё в порядке. Ты права. Я… я слишком погрузилась в это дело. Мне нужно отвлечься. Она пыталась играть свою роль. Роль сломленной, уставшей женщины. Но видела ли Дженна сквозь неё? Видела ли она панику, бьющуюся под тонким слоем самоконтроля? — Ты не должна быть всегда сильной, Эмма, — наконец произнесла она. Её голос был тихим, как шелк. — Иногда можно позволить себе упасть. Есть люди, которые поймают. «Люди. Или ты?» — промелькнуло в голове у Эммы. Но сейчас, в полумраке её гостиной, под пристальным, но таким тёплым взглядом Дженны, подозрения казались далёким кошмаром. Дженна внимательно смотрела на неё, и на её губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. — Иногда мир внутри головы становится страшнее, чем тот, что снаружи. — Она отпила глоток своего кофе и поморщилась. — Остыл. Жаль. Она поставила стаканчик обратно и обвела взглядом комнату. Её внимание привлекла стопка бумаг на полу — распечатки, фотографии. — Ты… всё ещё работаешь? Даже дома? — в её голосе прозвучало неподдельное изумление. Или искусная его имитация. Эмма почувствовала, как холодный пот выступил на спине. — Нет. Это… старые бумаги. Разбираю хлам. Дженна кивнула, но её взгляд задержался на листе, торчащем сверху. Это была старая газетная вырезка о её отце. Не некролог, а статья о его бизнесе. Эмма видела, как взгляд Дженны на секунду остекленел, стал отстранённым и холодным. Но тут же ожил. — Мне тоже нужно разбирать хлам, — сказала она легко, отводя глаза. — Только мой — это старые сценарии и костюмы. Не так драматично, как твои полицейские архивы. Она замолчала, и в комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина. Они сидели друг напротив друга — коп и убийца, играя в извращённую версию светской беседы. Воздух был густым от невысказанных обвинений и страха. — Знаешь, — снова начала Дженна, и её голос стал тише, заговорщицким. — Когда я готовилась к роли, я много читала про таких, как он. «Театрал». Про то, что движет людьми, которые творят такое. Это ведь редко бывает просто безумие. Чаще — боль. Очень глубокая, старая боль. И желание быть увиденным. Понятым. Даже ценой такого ужаса. Она смотрела прямо на Эмму, и в её глазах горел странный огонь. — Ты никогда не чувствовала ничего подобного? Не думала, что справедливость — это не всегда то, что написано в конституции? Эмма застыла. Это была ловушка. Признание? Провокация? — Нет, — твёрдо сказала она. — Я верю в закон. — Конечно, — быстро согласилась Дженна, и огонь в её глазах погас, сменившись привычной мягкостью. — Я просто… размышляю вслух. Прости. Актёрская привычка — копаться в мотивах. Она поднялась с дивана. — Мне пора. Я уже заняла слишком много твоего времени. — Она надела пальто, её движения были плавными и грациозными. — Спасибо, что впустила. И… береги себя, хорошо? И ещё спасибо. За доверие. Она сделала шаг к Эмме и, не дотрагиваясь до неё, просто подняла руку, словно собираясь коснуться её щеки, но остановившись в сантиметре от кожи. Эмма почувствовала исходящее от её пальцев тепло. — Мир может быть очень жестоким местом. Особенно для тех, кто слишком много видит. С этими словами она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Эмма осталась стоять посреди гостиной, прижав ладонь к тому месту на щеке, которое всё ещё пылало от почти-прикосновения. Запах жасмина витал в воздухе, смешиваясь с ароматом нетронутого кофе. Она подошла к столу и взяла стаканчик Дженны. Он был всё ещё тёплым. Она поднесла его к губам, закрыла глаза и сделала маленький, почти символический глоток. Сладковатый, с горьким послевкусием. Как и всё, что было связано с Дженной Ортегой. Она не знала, яд это или нектар. Но она уже была готова пить его до дна.