Главная роль

Тишина после спазма была оглушительной. Эмма лежала на полу, и её тело медленно возвращалось к реальности, остывая от лихорадочного жара. Но в голове стоял оглушительный гул. Не облегчения. Не катарсиса. А сокрушительного, унизительного осознания. Я кончила. На неё. На женщину. На убийцу. Словно прорвало плотину, которую она годами выстраивала внутри себя. Волна отвращения к себе подкатила к горлу, горькой желчью. Её учили, что это — грязь. Извращение. Болезнь, которую нужно скрывать, подавлять, выжигать калёным железо. А она… она не просто приняла это. Она взмыла на этом, позволила той, другой женщине, стать топливом для самого постыдного, животного акта. Она с отвращением посмотрела на свою руку, всё ещё влажную. Эти пальцы, которые должны были сжимать рукоятку табельного, которые искали улики… они только что искали её внутри себя, представляя её прикосновения. Её тело, её тело, которое она всегда считала сильным, послушным инструментом, предало её самым фундаментальным образом. Оно откликнулось. Отозвалось диким, первобытным стоном на призрак женских губ, женских пальцев. «Извращенка», — прошептала она в тишину, и слово обожгло. Но тут же, следом, яростным шквалом накатила ненависть. Не к себе. К ней. Эта сука. Эта хитра, ядовитая тварь. Она всё это и спланировала. Она с самого начала вела эту игру, зная, к чему всё приведёт. Она не просто убивала — она разлагала. Она влезала в голову, в душу, выискивала самые тёмные, самые спрятанные уголки и тыкала в них своим изящным, отравленным карандашом. Она знала. Знала, что Эмма одинока. Знала, что она сломлена. И она использовала это. Холодно, расчётливо, как истинный психопат. Она превратила её в это… в это дрожащее, похотливое животное. Она опозорила её не только как копа, но и как женщину. Заставила её предать всё, во что она верила, все её принципы, всю её личность. Эмма с силой ударила кулаком по полу. Боль пронзила костяшки, но была слабым утешением по сравнению с тем адом, что бушевал внутри. «Я тебя убью, — прошипела она, сжимая зубы до хруста. Её голос дрожал от бессильной ярости. — Я тебя найду, и я лично закрою твою прекрасную, лживую морду в самой глубокой дыре, какую только смогу найти». Но даже сквозь эту ярость, сквозь эту ненависть, сквозь отвращение к себе и к ней, пробивалось другое чувство. Глубокое, непрошеное, порочное понимание. Понимание того, насколько гениальным был этот ход. Насколько идеально Дженна попала в цель. Она не просто выиграла их дуэль. Она уничтожила Эмму изнутри, превратила её в её же самого страшного врага. И это, чёрт возьми, вызывало не только ненависть. Это вызывало тот самый, проклятый, извращённый восторг. С рычанием Эмма поднялась на ноги. Её тело всё ещё слабо дрожало, но теперь это была дрожь ярости, смешанной с адреналином. Она прошла в ванную и с силой включила ледяную воду, смывая с руки физические следы своего падения, пытаясь смыть с кожи память о том удовольствии, что она только что получила. Она вернулась в гостиную. Её взгляд упал на разбросанные бумаги. Доказательства. Улики. Всё, что могло бы погубить Дженну. И всё, что теперь казалось абсолютно бессмысленным. Она наклонилась и стала собирать их. Не с яростью, не с отчаянием, а с какой-то ритуальной, почти нежной аккуратностью. Она складывала страницы, разглаживала смятые углы, будто имела дело не с досье на убийцу, а с реликвиями. Она подошла к столу, где лежал её «чистый» телефон. Пальцы сами потянулись к нему, набирая номер, который она, против воли, выучила наизусть. Она не думала о последствиях. Не думала о том, что её могут прослушивать. Ей было всё равно. Трубку подняли после первого гудка. — Алло? — голос Дженны был ровным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. Она явно видела номер. Эмма закрыла глаза. Секунда молчания повисла между ними, густая и значимая. — Я нашла кое-что, — тихо сказала Эмма. Её голос был хриплым, но спокойным. — Про твоего отца. Дело… его следователя. На той стороне провода воцарилась мёртвая тишина. Эмма почти физически ощущала, как меняется дыхание Дженны, как напрягается каждый мускул её тела. — И что? — наконец прозвучал ответ. Голос стал низким, острым, как лезвие. В нём не осталось и следа прежней игривости. — Он умер. Через год. Инфаркт. В своём кабинете. — Эмма сделала паузу, давая словам просочиться, как яду. — Удобно, не правда ли? — Что ты хочешь сказать, детектив? — в голосе Дженны зазвенела сталь. Угроза. Но под ней — что-то ещё. Что-то живое и уязвимое. — Я хочу сказать, что понимаю, — ещё тише прошептала Эмма. Она облокотилась о стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я вижу картину. Не ту, что ты показываешь всем. Молчание затянулось. Эмма слышала лишь собственное сердцебиение. — Опасно быть слишком проницательной, — наконец сказала Дженна. Её голос снова приобрёл бархатистые, опасные нотки. — Особенно когда играешь не на своей территории. — Я уже не играю, — просто сказала Эмма. — И территория… кажется, уже не совсем моя. Это было максимальным признанием, на какое она была способна. Признанием поражения. На той стороне снова наступила тишина, но на этот раз она была другой. Менее враждебной. Более… заинтересованной. — Что же ты собираешься делать с этой… проницательностью? — спросила Дженна. В её тоне сквозило неподдельное любопытство. Эмма посмотрела на аккуратно сложенную стопку бумаг на столе. На досье, которое могло бы уничтожить её. — Я ещё не решила, — ответила она честно. — Но я хочу… увидеть конец. Настоящий конец этой истории. — Каждый получает тот конец, который заслуживает, — парировала Дженна. — Или который выбирает. — А какой конец выбрала ты? Для себя? — рискнула спросить Эмма. Смех в трубке был тихим, безрадостным. — О, детектив. Я просто художник. А художник должен исчезнуть, когда картина закончена. Иначе он рискует испортить впечатление. Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это звучало как предупреждение. Или как приглашение. — А что, если картина… ещё не закончена? — прошептала она. — Что, если в ней появился новый персонаж? Пауза. Затем — тихий, почти ласковый выдох. — Тогда это делает сюжет… гораздо более интересным. И непредсказуемым. Будь осторожна, Эмма. Непредсказуемость — это и есть самая большая опасность. Щелчок. Связь прервалась. Эмма медленно опустила телефон. В груди было пусто и странно светло. Не было страха. Не было ярости. Было лишь ясное понимание. Игра изменилась. Она больше не были охотником и добычей. Они стали чем-то другим. Соучастниками. Соавторами. Двумя сторонами одной и той же тёмной медали. Она подошла к окну. Город жил своей жизнью, не подозревая о той драме, что разворачивалась в одной из его клеток. Эмма положила ладонь на холодное стекло. Она стояла на краю. И зов бездны был теперь так же сладок, как и голос в трубке. Она сделала свой выбор. Она хотела увидеть конец. Даже если он будет её собственным. И где-то там, в другом конце города, Дженна Ортега, наверное, улыбалась своей самой тайной, самой настоящей улыбкой. Потому что её искусство достигло своей цели. Холст начал отвечать на прикосновения кисти. А самый совершенный шедевр — это тот, что оживает и смотрит на тебя в ответ. холодное понимание медленно кристаллизовалось в план. Не импульсивный порыв, не слепая ярость, а холодный, отточенный алгоритм действий. Её разум, наконец-то освобождённый от борьбы с самой собой, заработал с пугающей, безэмоциональной эффективностью. Прошло три дня. Семьдесят два часа, растянувшихся в вечность. Каждый момент был наполнен ею. Эмма почти не ела, сон был беспокойным и прерывистым, наполненным обрывками снов, где её лицо было так близко, что можно было ощутить дыхание. Вечер настал. Эмма стояла перед зеркалом в своей спальне и смотрела на своё отражение. Бледное лицо, впалые щёки, но глаза... глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. В них была решимость фанатика, идущего на костёр. Её взгляд приковался к тяжёлому, холодному предмету в её руке — табельному пистолету. Он лежал на ладони, безмолвный и чёрный. Последний аргумент. Последний барьер между ней и безумием. Одна пуля, — думала она, вкладывая оружие в поясную кобуру под просторным пиджаком. Только одна. Чтобы положить конец этому кошмару. Чтобы остановить её. И чтобы остановить себя. Она прибыла на гала-вечер. Её взгляд, острый и безжалостный, выискивал в толпе только одну цель. Когда их взгляды встретились — обмен безмолвными вызовами, — в Эмме что-то окончательно надломилось. Она не стала ждать конца вечера. Как только Дженна направилась к выходу, Эмма двинулась за ней, сохраняя дистанцию, её пальцы судорожно сжимали рукоятку пистолета под тканью. Она следовала за роскошным автомобилем Дженны на такси, её сердце колотилось не от страха, а от ледяной ярости и отчаянной решимости. Она вышла за несколько кварталов от её лофта и пошла пешком, сливаясь с ночью. Она видела, как та исчезает в подъезде. Эмма подождала несколько минут, а затем, используя старые навыки, бесшумно проскользнула внутрь, минуя консьержа. Сердце бешено стучало, когда она поднималась по лестнице на её этаж. Пистолет был уже в её руке, тяжёлый и реальный. Она подошла к двери её апартаментов. Глубокий вдох. Она была готова вышибить дверь, готова к стрельбе, готова ко всему. Но дверь была не заперта. Тихий щелчок, и массивная дверь отъехала в сторону. И в центре гостиной, спиной к ней, стояла Дженна. — Ты пришла, — прошептала она, и голос ее звенел неподдельным счастьем. — Я так надеялась. Закрой дверь. Эмма замерла с пистолетом, нацеленным в упор. Логика кричала, что это ловушка, но все ее инстинкты сбились с толку этой немыслимой реакцией. — Всё кончено, Дженна. — Конечно, — кивнула Дженна, делая шаг вперед, совершенно игнорируя оружие. Ее глаза сияли влажным блеском. — Ты положишь конец моему одиночеству. Она была так близко, что Эмма чувствовала исходящее от нее тепло. — Не подходи! — крикнула Эмма, отступая. — Но почему? — в голосе Дженны послышалась легкая, искренняя обида. — Мы же наконец-то вместе. По-настоящему. Эмма нажала на курок. Щелчок. Пустой. Она застыла в недоумении, смотря на оружие. Она же заряжала его... — Полицейские такие предсказуемые, — мягко сказала Дженна, делая лёгкий шаг вперёд. — Ты была так одержима мной, что не проверила оружие, прежде чем идти на убийство? Или твой напарник, добрый Карлос, всё-таки решил проявить осторожность и разрядил его, пока ты была в отгулах? Ужас, холодный и пронзительный, сковал Эмму. Она была обезоружена. И она была в ловушке. Она бросилась вперёд, пытаясь схватить её, использовать приёмы рукопашного боя. Но Дженна была невероятно быстра и пластична. Она уклонилась от захвата, и её рука со шприцом метнулась вперёд. Эмма почувствовала острую, быструю боль в боковой поверхности шеи. Тёплая волна немедленно разлилась от места укола. Мир поплыл перед глазами. Ноги стали ватными. Пистолет выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. — Тише-тише, моя хорошая, — Дженна мягко подхватила ее, когда ноги Эммы подкосились. Она опустила ее на пол, поддерживая голову, как драгоценность. — Быстродействующий транквилизатор, — услышала она голос Дженны, будто из-под воды. — Моей собственной разработки. На основе фентанила. Не волнуйся, доза рассчитана идеально. Последнее, что видела Эмма, было не злорадство в глазах Дженны, а бездонная, почти болезненная нежность. Та смотрела на нее, как коллекционер на долгожданный шедевр, наконец-то занявший свое место в коллекции — Спи, моя одержимая девочка, — прошептала она. — Настоящее искусство требует... участия натуры. Сознание вернулось к Эмме с ощущением неестественной мягкости под спиной и тяжелого холода на лодыжке. Она лежала не на полу, а на огромной, широкой кровати. На простынях из дорогого шелка, под стеганым одеялом. Воздух пахнул тем же жасмином и дорогим деревом, что и Дженна. Она рванулась, и ее движение остановил резкий лязг. Правая нога дернулась и отозвалась болью. Эмма приподнялась на локте, сердце бешено заколотилось. К ее лодыжке был пристегнут жесткий металлический наручник, без какой-либо мягкой подкладки. От него тянулась короткая, около метра, цепь с грубыми звеньями. Второй конец цепи был наглухо прикован к массивной, кованой ножке кровати. Этой же кровати. Это была не камера. Это была ее спальня. Кровать Дженны. Она узнавала её по фотографиям из глянцевых журналов. Расчет был изощренным. Эмма могла лежать, сидеть, даже привстать на колени на матрасе. Она могла дотянуться до прикроватной тумбочки, где стоял стакан воды. Но она не могла встать с кровати. Не могла отойти от нее ни на шаг. Она была привязана к самому интимному месту своей тюремщицы. Дверь спальни открылась без стука. Вошла Дженна. Она была в шелковом халате, распущенные волосы падали на плечи. В руках она несла поднос с завтраком: круассан, ягоды, кофе в изящной чашке. «Доброе утро», — сказала она, и ее голос звучал тепло и естественно, будто так и должно быть. Как будто в ее спальне всегда был прикован к кровати детектив. Она поставила поднос на одеяло рядом с Эммой и села на край кровати, подобрав под себя ноги. Ее взгляд скользнул по цепи с легким, почти одобрительным интересом. «Удобно? Надеюсь, не слишком туго. Я не хотела, чтобы ты поранилась», — она произнесла это с искренней заботой, от которой у Эммы похолодела кровь. «Сними это», — прохрипела Эмма, дергая цепь. Металл впился в кость, и она сдержала стон. Дженна наклонила голову, словно рассматривая капризного ребенка. — «Нет, милая. Еще нет. Сначала ты должна понять.» — Она мягким жестом поправила прядь волос на лице Эммы. — «Ты теперь часть этого места. Часть моей жизни. И я не могу рисковать, что ты убежишь. Еще не время.» Ее пальцы коснулись кожи Эммы, и та затряслась от ярости и отвращения — но не смогла отстраниться. Цепь не позволяла. «Не трогай меня»,— прошипела Эмма, отводя лицо. Её голос дрожал от напряжения. Дженна лишь улыбнулась — тёплой, понимающей улыбкой, от которой становилось ещё страшнее. «Привыкнешь»,— мягко сказала она, словно утешая ребёнка. Её пальцы медленно провели по щеке Эммы, затем опустились к ключице, заставляя каждый мускул под кожей напрячься в немом отчаянии. Она отпила кофе, наблюдая за Эммой поверх края чашки. «Я знаю, что ты чувствуешь. Ярость. Унижение. Но это пройдет». Ее голос был убаюкивающим, почти колыбельным. «Сопротивление только продлит твой дискомфорт». Она отодвинулась, давая Эмме передышку, но её взгляд по-прежнему оставался прикованным к пленнице. «Поешь, дорогая. Тебе нужны силы». Дженна пододвинула поднос ближе. Аромат свежего кофе и круассана, обычно такой приятный, теперь вызывал тошноту. Как можно было есть, когда ты прикован, как животное? Эмма сжала кулаки, чувствуя, как гнев подступает к горлу. «Я не буду есть из твоих рук, как послушная собака». «Но ты же голодна»,— Дженна наклонила голову, её выражение лица стало заботливым, почти материнским. «И я не могу позволить тебе ослабнуть. Мы столько всего должны сделать вместе». Она взяла круассан и аккуратно отломила небольшой кусочек. «Давай, Эмма. Хоть немного». Эмма отвернулась, стиснув зубы. Она чувствовала, как предательская влага выступает на глазах — не от страха, а от бессильной ярости. Унижение было таким острым, таким всепоглощающим, что перехватывало дыхание. На лице Дженны мелькнула тень разочарования, но голос остался спокойным. «Как пожелаешь. Но еда останется здесь. Ты проголодаешься». Она встала с кровати. «Мне нужно на пару часов. Отдыхай. Я принесу тебе книгу позже», — сказала Дженна, словно продолжая обычную беседу. «И, возможно, бумагу и ручку. Я знаю, тебе нужно чем-то занять свой острый ум. Но пока... отдыхай. Осваивайся». «Я вернусь скоро», — пообещала Дженна у двери, бросив на нее последний нежный взгляд. «Не скучай». Дверь закрылась. Эмма осталась одна. Прикованная. В спальне женщины, которая видела в ней не пленницу, а... возлюбленную? Питомца? Экспонат?