I
20 сентября 2025 г., 04:41
Альберт курил напротив панорамного окна, закинув голую ногу на голое колено и уперев голые локти в берцовую кость. Курил уже не первую. Быстрыми асфиксичными затяжками.
За спиной уязвимо и уязвленно собирал свои шмотки... кто-то. Статист. Призрак. Двадцать пятый кадр. Шесть футов, сто три килограмма, тенор, семнадцать сантиметров в эрегированном состоянии, обрезанный. Имени Альберт не спрашивал.
Секс был отвратителен. И даже не этот конкретный, начавшийся с уныло-похабных ван-лайнеров, а закончившийся лужей спермы на черных жаккардовых простынях. Одной лужей. Вескер так и не кончил. Спихнул с себя мокрое, краснеющее, запыхавшееся подобие человека, как попало приладил волосы и молча ушел, вот, курить — нет, весь секс в его жизненно-опытном резюме был от начала и до конца отвратителен.
Дым струился по внутренней стороне ладони, как будто ластился. Вескер цедил его через зубы, чтобы ими же не скрипеть. Каждая мышца — гранит, каждая жила — гаррота. «Мыслитель» Родена, чтоб его, в современном изложении.
— Я позвоню? — с заискивающей безнадежностью осведомился вероятный через пару-тройку лет инфаркт миокарда. Анаболики, холестериновые бляшки, дефициты и недостаточности. Много потел. Громко дышал. И с сентиментальным запалом все время тыкался в плотно сжатые губы.
Альберт чувствовал его жидкости, целлофаново остывающие на коже. Отпечатки влажных рук. Бессмысленно разбуженную тупую боль. Омерзительно.
Хлопнула дверь. Обиженно так хлопнула, с хрупким звоном чувствительного пидорковатого эго.
Альберт раздавил окурок в темноте, случайно закрепившимся рефлексом, безошибочно подсказавшим, где именно у него стоит пепельница. Перекинул оранжевый пузырек без этикетки, ощупью собрал дробью разбежавшиеся колеса и насухую закинул в рот. Частое это было у него предприятие — дофаминовое кладбище, нервно-сосудистые пучки хронического неудовлетворения, ноющая, стылая, остоебенившая пустота за диафрагмой.
Он идеально знал свое тело.
И оно ему за это мстило.
***
— А этот ваш капитан... Ух... — Кэсси сложила пальцы щепотью и сдобрила их итальянским поцелуйчиком. Крис пьяно моргнул сначала одним глазом, потом вторым. Попытался что-то сказать, но обнаружил, что изо рта торчала незажженная сигарета. Поджег. Потрусил в воздухе спичкой, от интенсивности движения заваливая бутылку Сэма Адамса, уже два дня прислуживающую им пепельницей. — Капитан? Который из?.. — Нэмо, блин. Я-то откуда знаю, как там ваших звезданутых по «мистерам» и «миссис»? — Хищные пальчики сцапали его только-только початую Лаки Страйк и с понтом дела вытряхнули все содержимое на уже порядком засранную тумбу. — Светленький такой. Сладенький. Не Энрико. Крис на тормозах затянулся. Сладенький? — Вескер, что ли? — Ну ты и пень, Рэдфилд. Сказала же, я ваших знать не знаю. Серьезный такой, как будто грамм щас подкинет. Республиканец, что ли? — Выбрав сигаретку, как ей, наверное, показалось, повкуснее, Кэсси приподнялась на локте, беззастенчиво оголив маленькие аккуратные груди, и пощелкала пальцами перед его рожей, не демонстрирующей ничего, кроме вечного сияния чистого разума. — Крис? Только не блюй мне тут. Ты это... проветрился бы. Давай-давай, братик, на выход. Крис тут же скривился. — Фу, блять!.. Никогда не зови меня так. Мерзость... — У-тю-тю, какие мы нежные, важные. Только трусы надень, не пугай соседей. В свободное время Кэсси подработала на заправке кэсси-ршей (и знатно лупила Криса по тыкве за такие каламбуры), в несвободное — училась на ветеринара (шесть кошек, шесть!), а где-то между свободным и несвободным пила светлое нефильтрованное и трахалась с ним за... да просто так она с ним трахалась, почему обязательно «за»? Может, и «против». Отличная девчонка, словом. Татушки, веснушки, пирсинг — септум и два золотых колечка в сосках. Мозги не делала, себе делать тоже не давала. И не то чтобы Крис пытался, так, по мелочи: позвал ее, дурак, в кино. Она тогда очаровательно хрюкнула в кулак, а потом еще очаровательнее рассмеялась. Говорят, худшее, что они могут сказать — это «нет». Ага. Запротоколировали. Через стенку агрессивно долбили Public Enemy — соседка Кэсс шутила, что только под них не слышит, как они тут акробатят, бит у них, мол, синхронизируется. Крис встал, сорвал свои боксеры с (какого черта?) торшера и пошлепал на балкон, нивелируя свой срам находу. Вело так, что дай бог завтра остаться человеком и не схлопотать дисциплинарку от... «сладенького». Так Вескера при нем еще никто не обзывал. Сука был — да, фашист и маньяк — определенно да, но сладенький? Пф! Те, кто знали его ближе, чем «здравствуйте» и «до свидания», знали еще кучу всего, о чем предпочли бы никогда не знать. От таких финтов ушами некоторые штатские могли бы навсегда потерять представления о том, как рецепторы должны реагировать на сладкое. Крис перегнулся через парапет. Отстрелил окурок, без погрешностей рассчитав траекторию до мусорки, сам себе дал пять — или это уже десять? Вертолетные лопасти на чердаке от благотворного воздействия свежего предгорного воздуха потихоньку замедляли свой ход. Может, и обойдется. Только вот Крис об этом не узнает: табло у капитана перманентно имело вид, будто он или лимон сожрал, или вступил во что-то непечатное — разве что, брови нахмурить мог. Еще сильнее, чем они уже были у него по заводским настройкам нахмурены. Мысли о пасмурной капитанской наружности прямо после бурного секса имели очевидно неуместное послевкусие. Кисло-сладкое. С ноткой чего-то острого. Неожиданно — промеж лопаток.***
— Alles, леди и джентльмены! Acta est fabula! — хлопнул ладонями Картер, а затем, не к месту потешаясь, разогнал своими обезьяньими граблями что-то невидимое глазу. В ответ на выразительный взгляд Аннет он довольно оскалился: — Отправляю души брандл-пчел в их аналоговый брандл-рай. — Золото комедии, Картер. Хочешь заняться рапортом? Пусть в Торонто тоже посмеются, они этот стенд-ап три года ждали. — Аннет, душа моя, им похуй. Этих в утиль, других в оборот! Последняя колония протоптеров тоже показывает неплохие результаты. Без признаков деградации генотипа, во всяком случае, не то что эти ваши... Ну и запашок там, скажу я вам... Вескер, ну вы-то чего...? — Пошел вон, — не размыкая зубов, обрубил Альберт. Прямо сейчас он был готов на убийство с отягчающими. Не будь дурак, Картер намерение считал, безоружно всплеснул ручищами и выдал глубокомысленное «у-у, бля, хозяин — барин», прежде чем по-крысьи свинтить в нейтральные воды. К церберофилам, вероятно. Уж им-то будет, над чем погиенить. Мечущий молнии взгляд был намертво прикован к «мясорубке». Сквозь толстые свинцовые стекла было замечательно видно, как у карантинной зоны скоординировано орудовали инопланетного вида особи (предположительно — все же человеческой породы) в стыдливо краснеющих спецовках. Три года с корнем в один сеанс. Уже заканчивали. — Ебучие дегенераты. — Альберт... — Всех, сука, под сокращение. Я им такую утилизацию устрою, они у меня месяц кровью срать будут. Аннет уложила ладонь ему на плечо. Потом, погодя, вторую на второе и чуть помассировала дельты большими пальцами. Он сразу угомонился. Шумно вдохнул носом, как-то приосанился. Ну вот, другое дело. Взрослый дядя при взрослых должностных полномочиях. После военной академии у него появилось много новых привычек, идеально выписывающих постскриптум к нарративу старых — самоограничения и самоограничители. Альберт называл это дисциплиной. Анетт не улыбнулась, но по очевидным причинам была очень довольна. И чего ей не быть — с таким-то уровнем доступа к ходячей ядерке. — У нас остался Икар. Только под моей юрисдикцией — я рядом с ним никому даже дышать не разрешаю. Так как в вокабуляре Вескера попросту отсутствовало слово «спасибо», в ответ на такие професионально-этические нежности он расщедрился только по-отцовски строгим кивком. Мимо них обоих просочился Уильям — вочеловечившаяся камбала с чашкой в мелко трясущемся плавнике — на ходу попытался улыбнуться Аннет, но тут же проебал все жалкие остатки самообладания, пнул дверь изолятора и гневно пихнул чашку с... чем-то живым? в руки Альберту. — Ебучие дегенераты. — Уильям... — Всех, сука, под сокращение...***
Вечер был из приятных. Ничего не обещающих, ни к чему не обязывающих. Ранние сумерки, последние мазки пурпурных октябрьских облаков — по-пятничному оживленно, но свежо и не бесит. Крис смотался в прачечную, по пути забрал у Колина давно отложенные для него винилы и провел с полчаса в телефонной будке, узнав от Клэр все возможное о пикетах за разумное потребление пластика. Куда бы еще? С предложением посидеть в баре Валентайн послала его далеко и надолго — на нее опять сбросили новичков. Брэд... Не, нахуй Брэда. Конечной остановкой можно было, наверное, заскочить к Кэсс... Можно было. Было можно. Было да сплыло. Можно-хуёжно. Сука. Крис все еще думал об этом, увязнув на зацикленном вираже из «сука, сука, сука», когда глаза споткнулись о знакомый затылок, знакомую спину и, на «сладенькое» — знакомую задницу, за которую Вескера при нем облапал какой-то быдловатый штрих прежде чем усадить к себе в машину. — Вот блять... Пробредающая мимо старушка возмущенно двинула Крису тростью по коленной чашечке — молодой человек, как не стыдно! Если б не вот-это-последнее, то можно было (сука) спихнуть на друзей, знакомых, родственников в конце-то концов, но вот-это-последнее не имело ничего общего с дружескими или семейными жестами. От мысли о чужой руке на капитанской жопе уши вспыхнули как листья дикого винограда. Почему из всех возможных дел всех возможных людей в этом городе Рэдфилд обязательно должен был влезть именно в дела Альберта Вескера? Причем прицельно так, в самую личную категорию — буквально третьим к нему в койку прыгнул. Так. Ладно. Идем куда шли, не задерживаемся, нас не касается. Ну ебет он мужиков, что дальше? Уже почти уговорив сердце прекратить выбивать партии Джона Бонэма, Крис не иначе как спятил, но, кажется, напоследок не обернуться он не мог ни при каких коэффициентах вероятности. В горле что-то сухо встряло. Из окна выруливающей с парковочного места тачки на него смотрел кто бы вы думали? Крис успел увидеть, как над дужками очков в неясном выражении взлетели вечно хмурые брови, а потом водитель-инкогнито дал по газам, и теперь приятный, ничего не обещающий и ни к чему не обязывающий вечер был летальным образом испорчен. Вдобавок ко всему — как будто пиздецом присыпало недостаточно — спустя несколько часов, без сна ворочаясь в койке и сотым подходом обмозговывая случившееся, Крис обнаружил у себя крепкий, добротный и очень несговорчивый стояк. Вот, теперь все. Теперь хуже точно быть не может.***
Может! Еще как может! Альберт зарылся в волосы пятерней. Не будь на работе — на этой конкретной, конечно же — начал бы дергать. Возможно, дал бы себе парочку лещей, злющих-презлющих. А на десерт можно кого-нибудь и в расход пустить. Под личную ответственность. Рэдфилд весь день затравленно отводил глаза, пересекая прямую траекторию капитанского взгляда, но на периферии продолжал пялиться. Сам вызвался канцелярить с отделом кадров, сам попросился в патруль. Благо тревожно-избегающий перфоманс больше никто не исполнял, значит, лишнего не сболтнул. Не отрываясь от очень важных бумажек очень важного начальника элитного спецподразделения, Альберт наугад (не таким выверенным движением, как дома) пошарил одной рукой по всем ящикам — где, ну где, да где же, сука — и вскоре ощупью идентифицировал нужный блистер. Дозы менялись чуть ли не каждые сутки, но сегодня он не помнил, сколько нужно — выдавил весь, зубами измочалил в труху. Потом вызвал Валентайн и попросил заарканить для него эту вертлявую вошь. Пусть дежурит. Без свидетелей. Проще будет замять — тупые новички, скользкие лестницы, вот вам моральная компенсация, мисс Рэдфилд, соболезную. Первое, что Крис выдал, когда добровольно ступил на порог пыточной, это: — Я ничего не видел. Вескер кровожадно дернул желваками. Опасно прищурился за тонировкой. — Мы оба знаем, что это не так. — Сэр, я не осуждаю, это ваше личное... — тут же переобулся Рэдфилд, видимо, смекнув, что дело пахнет жареным. Дернулся поднять руки, но оставил. Не расстреливает же он его. Пока что. — Поэтому ты весь день смотришь на меня с таким выражением лица, будто я не с мужчинами трахаюсь, а людей в подворотнях жру? — Да не смотрю я... Крис нервно потягал воротник, зыркая то под ноги, то за плечо — сразу все повадки уличного беспризорника повылезали. В давящем молчании ему постепенно становилось совсем тесно, даже рожу как-то само собой захватило краснеющей от шеи ватерлинией. Дошло до ушей. Раскрасило щеки. И тут он глянул на Вескера почти сердито. —Ладно, смотрю! Просто я не ожидал... Просто вы не похожи... — Все хуже и хуже, ну что за дебил, сам себя закапывать. Впрочем, выровнялся почти изящно: — Слушайте, это не мое дело, и мне очень жаль, что я поставил вас в такое положение, ну правда. Если у вас кто-то есть, я не... Краснел, мялся, жался — да что он, в самом деле... И тут как осенило. — Нет. — Что? — У меня никого нет. Крис как-то даже потерялся. Открыл рот, закрыл, снова открыл: — А этот... Ну, тот... Уже не особо куда-то спеша, Вескер поднялся, обошел свой стол по дуге и сел на самый краешек. Вслед за этим его переездом Рэдфилд тоже как-то неловко отклеился от косяка и сделал маленький шажок в мышеловку. Вескер скучающе пожал плечами: — Даже имени его не знаю. И все, мышке прищемило хвостик. Аж про субординацию забыла на мышкиных радостя́х. Простой такой. Предсказуемый. Не выучил еще разницы между «слушать» и «слушаться». — То есть вы... Вот так?.. С кем попало? — Вот так. С кем попало. Крис обалдело проморгался. Какие-то шестеренки в его голове обрабатывали сложный, недоступный возможностям механики процесс. Вескер уже видел этот взгляд. Удивленный, недоверчивый, с капелькой надежды на дне блестящих глаз, как у ребенка — это что, мне? Потом все выхлестывала жадность. В конце — стыд и унижение. Вескер снял очки. Уперся ладонями в стол позади себя. Склонил голову к плечу, препарируя Рэдфилда для анамнеза — молодой, зеленый даже, но крепкий. Пока ничего, но обязательно что-нибудь для него эдакое подыщется, вредное и злое. Разрыв аорты. Рак горла. Пулевое промеж глаз. — И вы... — Рука врезалась в край столешницы справа от вескеровского бедра. С решительной нерешительностью. — Да. — Меня? Вескер дернул уголком рта — это что у них тут, шахматы? Пожалуй, такого обходительного ебыря у него еще не случалось. Многообещающе, но нет — все равно не сможет, разочарует. — Если хочешь. — Хочу. — Вторая врезалась симметрично слева. Теперь Крис нависал над ним всем резервом своего незамутненного благоговения. Зрачки у него были огромные, угольно-черные, то бегали по его, Альберта, лицу, то вдруг застывали на отдельных его чертах с неясным, притаившимся восторгом. Теперь действительно придется его убить. — Диктуй адрес.***
Вескер и в одежде выглядел отлично, а уж без... ух... В крепком, суховато-поджаром теле не было ничего общего с привычными формами: на месте мягкой девичьей груди оказывались мышцы, на месте бархатного девичьего животика — снова мышцы... бедра были внушительнее и могущественнее птичье-девичьих, и скульптурный изгиб талии — восхитительно атлетическое подвздошье, две аккуратные косточки, будто созданные для того, чтобы за них держаться. Все это было согласно ему, Крису, отдаться, подумать только. В голове не укладывалось. По дороге он мучительно соображал, что ему делать, как быть, с чем подступиться. Секс есть секс. Но это же Вескер. Тот самый — открывающий рот только чтобы уронить чью-нибудь самооценку. С ним же надо по-особенному? Сам Вескер, видимо, так не считал. Зашел, как к себе домой, надолго пропал в душе — Крис пару раз тревожно тулился ухом к двери, но слышал только воду — а вернулся в чем мать родила, красивый, точно античная статуя, уже готовый. И до самой кровати делал вид, что Криса тут с ним не существует. Сам он сервировался, значит. Крис даже расстроился. Хотелось вот это вот ритуально-промежуточное с ним сделать самому, но... все-таки тринадцать лет разницы — это нихуя себе — Вескеру, наверное, лучше знать, как ему надо. Уже между широко разведенных бедер Рэдфилд впервые занервничал, даже не подозревая, что этот повод — верхушка айсберга всех остальных. Руки плохо слушались, прохладный квадратик фольги не поддавался. Вескер безучастно смотрел в потолок, но, почувствовав заминку, сразу же зыркнул на Криса и неласково боднул коленом в ребра. Помогло. Под плавным нажимом головка скользнула внутрь, дело пошло намного легче. Крис в восторженно-тупой прострации уставился в место сочленения их тел — как плоть принимала плоть. Не спустить бы с позором от одного только вида колечка мышц, туго обхватывающего его скользящий внутрь член. А уж от ощущений! Было узко и жарко, и упруго, и потрясающе, и какого черта. Невероятно. Оказавшись по самые яйца внутри, он благоговейно замер, не решаясь двинуться ни вперед, ни назад. И началось. Не могло же не начаться, да? — Я сейчас усну, — на три отдельных предложения разрубил Вескер. Нервно, но красиво повел широкими плечами, и что-то там у него злобно хрустнуло холостым. Не злобно у него получалось, наверное, только спать. Крис сглотнул. Качнулся не пробу, снова остановился — ничего. Вескер выглядел невпечатленным. Скучающим даже. Но с претензией скучающим — и ради этого я забил на устав? Зараза. Ну чего он от него ждал? Спасения шаттла «Челленджер»? Мастер-класса по макраме? Крис воззвал ко всем нычкам выдержки, чтобы от одного этого взгляда не словить вялого на всю оставшуюся жизнь — то-то весело будет у мозгоправа. — Но я же не могу просто... — Он только сейчас обратил внимание на то, что у Вескера не стояло. Ни на миллиметр не приподнялось. — Вы... Ты ведь даже не... Вескер по-сучьи закатил глаза. Вряд ли кто-то в департаменте знал, что он так умеет. Может, поэтому и носил очки — чтоб вот так вот сучиться без очевидцев. — Двигайся, твою мать. — И за волосы у корней сцапал, чуть скальп не снял. Сразу же рванул поближе, чтобы прямо на ухо рычать. — Олигофрен. Если утром на смену вышел просто злой полицейский, то в постель лег уже психически неуравновешенный. Крис от такого пассажа аж потерялся, но, впрочем, быстро нашелся обратно — по пути даже откуда-то здорового самоуважения подчерпнул и разозлился чисто по-человечески. Олигофрен, значит. Нихуя себе. Ладно. Проглотив кое-как, он Вескера под коленями перехватил, поддернул вниз, раскрыл пошире, раз сам напрашивается — ведь что-то подсказывало, что акция не безлимитная. От внимания не ускользнуло, как Вескер при этом довольно ощерился. Ой, да пошел ты. Маньяк же натуральный. Значит, с ним надо пожестче. Нет, ну каков же звездец у них намечается... Лучше бы планерка. Десять планерок.***
Неправильно говорят эти ваши маркетологи — утро начинается не с кофе. Крис рефлексировал. То есть как рефлексировал... Скорее пытался не думать о зебрах. У них вчера так нихера и не вышло. Крис пыхтеть пыхтел, всю душу выкорчевал, а Вескер как замер в позе «закрывайте крышку гроба», так и пробыл в ней до того, как Рэдфилд с него не слез и не ушел поверженно додрачивать в ванную. С ним такого еще не случалось. Стыдно было — пиздец. Вот, стоял себе понуро, никого не трогал, чистил зубы, пытаясь разлепить несогласные просыпаться глаза... и тут сзади послышался щелчок. Крис на пару секунд так и обмер с пенной щеткой во рту, обалдело таращась в пространство за отражением плеча. Лже-дверь открылась будто бы с рывка, совершенно не нужного для ее открытия. Вошел, вопреки ожиданиям, не дешевый скример из ужастика категории Б, а всего лишь Вескер. Некому было больше. Но сам факт поражал настолько, что Рэдфилд охотнее поверил бы в оборотня или привидение. Ни стука, ни вопросов. Просто взял и вошел. Хотелось что-то эдакое ему отвесить, но мозг предусмотрительно перемолол все варианты в однородный брейншторм-смузи. — А-а... М-м... Крис жил один и привычки запираться не имел, но итак понятно же, что занято! В противном случае он бы сейчас валялся рядом с ним в постели... оледеневшей от безмолвного осуждения. Может, припоминал бы ярчайшие фейлы, начиная со старшей школы, минуя ВВС, фата-моргану некомпетентных структур и на «сладенькое» заканчивая вчерашним. Одним разочарованным взглядом Вескер втридорога компенсировал все разочарованные взгляды, которые Крису недодали рано почившие родители. Черт, неужели, настолько плохо? Отвернулся еще так... будто знать не знал, с кем койку делит. Прохожий с улицы. Случайный перепихон из жалости. Вообще ни на секунду не смутившись и никак себя не оправдывая, Вескер короткими, почти официальными движениями разоблачился из халата, под которым с ночи никаких дополнительных слоев одежды не прибавилось, и в таком вот нехитром виде скрылся в душевой кабинке. Крис поперхнулся слюной, резко вспомнив, что, вообще-то, чистил зубы. Сбоку тихо защелкнулась дверца. Зашелестела вода. Сам для себя храбрясь, он пожал плечами, сплюнул и умылся. Матовое стекло давало весьма смутное представление о том, как Вескер обращался со своим телом, но и этого было достаточно, чтобы смутить тупую юношескую похоть: силуэт аппетитно выгнулся, зарываясь руками в мутный подмалевок волос, а затем уперся ладонями по обе стороны от кронштейна, подставляя горячим струям спину и шею. Угадываемые изгибы, вчера подчистую лишившиеся своей офисной конфиденциальности, сегодня выглядели еще знойнее. Так и не скажешь, что бревно бревном. Мозг услужливо дорисовал, как там, в фотографически-четком пространстве кабинки, вода лижет позвонки между лопаток, капает с волос, склеивает ресницы и срывается крупными каплями с приоткрытых губ и подбородка. Как мокрые руки спускаются от плеч по груди и прессу, находят едва-едва проступившие синячки у талии и бедер... И все. Следующим этапом Крис был уже с ним в кабинке. Прижался грудью к широкой спине и заскользил руками везде, где только что представлял. Вескер поначалу чуть было не взбрыкнул, но тут же почему-то передумал. Может, недоеб сказывался — Крис и сам чувствовал, что с гештальтом лучше не затягивать. — Отрабатывать пришел? Кто бы, сука, говорил! Крис прикусил язык, концентрируясь на том, как тело в руках расслабляется, меняет гнев на милость. — Что-то вроде того. Моментально возникший стояк мазнул головкой Вескеру между ног. Видимо, не так уж было важно, какой сорт древесины он из себя вчера представлял. — Резинка, — злобно прилетело через плечо. — Или я тебе лицо сломаю. Крис цокнул языком, раздосадовано втыкаясь лбом между напрягшимися лопатками. Гондона-то не было. За исключением вот этого вот, белобрысого. — Пальцами можно? Мать честная, до чего же жалко это прозвучало. А поставьте зачет? Ну пожалуйста? Тьфу, блин. На пересдачу не хотелось — не факт, что после двух нокдаунов Вескер не расщедрится отправить его еще и в третий. — Да ты издеваешься... Плечи снова неприступно окаменели, сгоняя сон и всякое подобие снисходительности. Он оттолкнулся от стенки, собираясь уйти, но Крис на рефлексах впечатал его обратно. Сам испугался — все-таки Вескер только что обещал ему лицо сломать. Не сломал. Только бровь скептически выгнул все также через злющее свое плечо и отвернулся, молча расставив ноги пошире. Счетчик за горячую воду обещал быть по-настоящему конским. Крис перевел дух. Как бомбу обезвреживать собрался. На прелюдию мягко врезался губами в мокрое плечо, но это же плечо тут же его по губам и садануло. Без нежностей, значит. И это запомним. Руки опять плохо слушались. Кое-как справившись с дозатором (благо Вескер не стал ничего комментировать), Крис щедро нахлестал в ладонь холодного, скользкого геля и, помогая себе свободной рукой, погрузил в него один, потом два, а затем и три пальца. Наученный новым, но уже горьким опытом — ни о чем не спрашивать, не бесить и вообще особо не отсвечивать — двинул раз-другой, прокрутил, огладил стенки. Со вчерашнего в структуре их обоюдо-сексуального напряжения мало что поменялось, а от этого душевнобольного ориентировок же хрен дождешься. Зыркнет — плохо. Не зыркнет... да по-любому ж зыркнет, тут даже думать нечего. Крис старался дышать через раз, все время сглатывая ментоловую сухость. Нервно. Бери это «нервно» и ножом режь — нож сломаешь. Ощущения были странные. Реальность все никак не натягивалась на обстоятельства — вот он, вот Вескер. В душевой кабинке. И он трахает его пальцами. Блять, ну бред же. Член поднывал без ласки. Пальцы в обхвате сногсшибательно тугой дырки совершенно случайно сделали что-то правильное — Вескер всего на мгновение закрыл себе рот ладонью, а затем опустил ее вниз, между ног. Воспользовавшись тем, что эту язву — ну наконец-то! — хоть что-то в нем устроило, Крис самозабвенно притулился к крепкому капитанскому бедру и, чем черт не шутит... накрыл капитанскую руку, ласкающую полувставший капитанский член. Так и работал: сзади, спереди, сбоку — сам уже был на пределе оттого, как чувствительно о кожу трется истекающая смазкой головка, и как Вескера понемногу подводят колени. Подводят, подводят, подводят... А все никак не подведут. Вокруг было так парко, что глаза с трудом разбирали. Из-под копны мокрых волос Вескер раздраженно сдвигал брови, кусал губы, закрывал глаза и дышал часто-часто. Красивый. По-злому, по-уставшему, а все же. Удивительно даже — насколько. По гранитным плечам тоненькими ручейками скатывалась горячая вода, тоже со всех сторон его ласково обрабатывая, и он чуть ли не трещал от напряжения, а все равно почему-то не... Да что ж такое. — Как... Как мне сделать?.. — сдался Крис. Снова пристал к его плечу, ткнулся, клюнул. Ничего не мог с собой поделать. — Что угодно. Только скажи. — Я не знаю... — Лучше бы не говорил. Потому что голос у него был уставший, тихий и абсолютно, блять, нечастный. Крис сцедил через зубы. Выскользнул пальцами, Альберта к себе лицом развернул и к мутной дверке прижал всем телом. Если б не тугой как струна нервяк, наверное, было бы даже здорово вот так вот зажиматься. Интересно, у безымянного водилы тоже с ним поэтому не вышло? А вышло ли у кого-нибудь вообще, хоть раз? Спросить не спросишь. Не по статусу. Да и сложно думать о каких-то левых мужиках, когда перед тобой эта влажная фантазия Лейендекера. Если бы Лейендекер был не только педиком, но и некрофилом. Крис дотянулся до его лица, убрал мешающие волосы. Поцеловал в мокрый висок, в мокрую шею, между мокрыми ключицами — Вескер никак ему не мешал. Только голову откинул, уперев затылок в стекло, и вроде как делал какие-то дыхательные упражнения или черт его знает — грехи замаливал, каялся. От этой внезапной вседозволенности у Криса аж в глазах потемнело. — Нравится? Вопрос не был риторическим, когда задавался, но стал, когда Альберт на него не ответил. Неприступная крепость, чтоб его. Штурмовать не перештурмовать. Крис бессильно рыкнул между его вздыбленным щекоткой плечом и покрасневшей шеей. Плотно обхватил оба их члена, провел несколько раз, и сам же чуть с ума не сошел — дрочил им обоим как ополоумевший. Где-то в процессе ластящимися тычками, засосами, укусами он нашел его, Альберта, ухо и нашептал туда на три пожизненных какой-то похабщины. И случилось... что? Позже будет время подумать. Вескер вдруг как-то жутковато всхлипнул, вздрогнул и пополз вниз — пришлось ловить. Крис поймал. Сгреб его как попало — одной рукой поперек лопаток, другой за задницу — вместе с ним в руках осел, на себя взвалил и, тяжело отдуваясь, обессиленно воткнулся между хорошо разработанных грудных мышц. Если б капитан в офисе расстегивался всего на еще одну пуговичку, то всем было бы видно эту заманчивую ложбинку между ними. Крис сглотнул и подумал — хорошо, что не расстегивался. Для тридцати восьми... Черт, да хоть для двадцати пяти, просто, сам по себе, как мужчина Вескер был очень хорошо сложен. Если под «очень хорошо» иметь в виду «великолепно», а под «великолепно» — «кажется, я могу еще раз кончить просто глядя на него дольше минуты». Между ними было вязко, мокро и горячо — правильно. Наконец-то правильно. Чуть оправившись после измором завоеванного оргазма, Вескер лениво уложил руку ему на затылок, но не оттащил. Погладил. И почти шепотом, со смешком, спрятанным глубоко-глубоко в смысловой конструкции, неожиданно вернул: — Нравится. И не надо с ним никакого «жестче», как оказалось. Понять, простить и... терпеть. Много терпеть.***
На исходе первого месяца Крис понял, что нелепейшим образом без памяти влюбился в очень странного человека. Да и человека ли вообще — загадка. Кэсси он сказал честно: у меня ВИЧ, проверься... соврал, короче, какой там. До мерзкого стыдился, что так ее напугал, зато как она рада будет, когда получит отрицательный. И на пушечный выстрел больше Криса к себе не подпустит. О таком честно только у психиатра поныть можно, чтоб выписал успокоительных позабористее. И не только ему. По утрам Вескер любил торчать на подоконнике и гипнотизировать кружку, стряхивая в недопитый кофейный осадок столбики пепла. В окно мог еще минут тридцать к ряду таращиться, искать что-то на магистрали. Даже дождь за окном подстраивался под атмосферку декаданса — всем девочкам-подросткам и мужикам в кризисе среднего возраста посвящается, господа, реквием. Выглядел участковый узурпатор при этом крайне измученно и даже как-то... уязвимо? Да, вот оно — уязвимо. Что, однако, не мешало ему шарахнуть Криса головой о столешницу за альтруизм, а ведь он всего-то халат ему на плечи накинул. Зараза. Вот еще — трогать его нельзя было, если просто, без повода. Ебать до потери рассудка — это пожалуйста, а все остальное — как пальцы в зубья работающей газонокосилки сунуть. Поэтому Крис приноровился. В постели — лапать так, как давно хотелось, гладить, мять, хватать и тискаться. Вне — давать по роже. Агрегатных состояний напряжения у Альберта было немного, так что поножовщина тут же оборачивалась животной случкой, но было приятно получать за это хотя бы жалкую компенсацию — его разбитые губы взамен на счесанные костяшки — работало в обе стороны. Приятно, да. И стыдно оттого, что приятно. Однако в конце всей садо-мазо цепочки всегда становилось просто сплошняком стыдно, без примесей. Вескер трахался так, будто уже лет десять не мог развестись с клинической депрессией из-за совместно нажитого имущества. Что неожиданно — всегда принимающим, никогда подающим. В безразличной кондиции: ничего не решающей, ни с кем не советующейся, совершенно и наглухо, блять, потребительской. Не тот необузданно-страстный образ большого, сурового начальства, на который секретуткам скрижалями предначертано мечтательно вздыхать. Скорее... Он там вообще как, живой? Между длинными и размеренными фрикциями Рэдфилд с нарочной остервенелостью дернул тазом по накатанной, и Вескер — вот ведь сюрприз — извилисто выругался, стукнувшись головой о кухонный гарнитур. Ага. Живой, значит. — Виноват, — судорожно вплел Крис, почти родительским жестом погладив его ушибленный затылок. Еле сдержался, чтоб не заржать, а Вескер как зыркнул на него, дико и злобно, так теперь и продолжал зыркать. Только теперь уже больно пришпоривая ему ребра коленками. Надо же, вредный какой. Поняли-приняли, на столах больше не ебемся. По-собачьи, в миссионерской, боком, да хоть сикось-в-накось — не важно. Кто (и Крис старался об этом не думать) — тоже не важно. Вообще ничего не важно. Главное, чтоб внутри бездушным поршнем работал чей-нибудь член, а тело, непредназначенное для ласки, все-таки ласкали. Хер пойми как, сколько и в какой пропорции жестокости, нежности и интенсивности — догадайся сам. Методом неблагодарных проб и непростительных ошибок. Одно понятно: Вескеру было хуево быть Вескером. Видимо, с мужиками система «красивая-ебанутая» тоже неплохо резонировала. Стоило бы забить после первого же звоночка, но что-то отприродно-дурное подстегивало ломиться в крапиву, жрать кактус и лупить этот улей аки боксерскую грушу. Воздавалось редко. Но однажды... — Нет, не смей, — сладко срывающийся голос в комбинации с повелительными нотками будто бы облил спину магмой, а потом, без передышки — азотом. Крис протестующе замычал и ногтями оставил белые, стремительно краснеющие бороздки на шикарных капитанских бедрах. Мощно крыло. Страшно хотелось кончить. А Вескер поймал его на самом пике и швырнул в самый низ. Уже растраханный, растерзанный, но все еще... — Пока я не скажу. Мне надо... Мне надо больше. Он то шептал, то рычал — недомольба, переприказ — но Крис сразу понял. Он вообще был парень из понятливых, вопреки характеристикам в его личной папке. Надо — значит, надо. Судорожно покивал сам себе, стараясь лишний раз не смотреть на сногсшибательно открытое тело под ним — какого дьявола он такой... если ему надо... Ох, блять. Ох, бля-я-ять... Под зажмуренными веками аж бензиновыми кружевами расплылось. Крис хотел, чтобы Альберту было с ним хорошо. С ним. Только с ним. Чтобы он таял, поджимая пальцы на ногах, чтобы его аж судорогами сводило от крышесносного удовольствия, чтобы он позволил себе немножко свободы, воздуха, хоть какого-то тепла — всего того, чем он сам себя зачем-то обанкротил. Вескер плавно с ним расцепился и отлучил от себя за загривок, точно прогонял какое-то невоспитанное похотливое животное. Крис только-только собирался возмутиться, как его тут же перевернули на спину, обездвижили и оседлали. Самоуправно вернув крисовы руки изумительной анатомии своих бедер, Альберт полез куда-то за спину, нашарил его колом ноющий член и направил внутрь. В эту ночь он его так объездил, что к развязке Крис чуть ли не скулил от изнеможения, пытаясь додать Вескеру все, чего тот так алчно от него требовал. Вот тебе и бревно. Крепко же его недолюбили в детстве.***
— А что с геномом-то? Ну, пчел этих... — Дезорганизовался. Пуф! Рекомбинанты, все-таки. — Зря они так сразу. Хорошая штука. «Дельту» круто покромсало, а они ведь из зачистки — свое дело знают. — Значит, не знают. — Туше... Теперь будут! Хотя без рук-ног кто им в здравом уме теперь чистить даст... — Везде есть свои плюсы. Ты знал, что существует исследование, будто помимо фантомных болей эти огрызки еще могут испытывать фантомный оргазм? Прямо там, в культé. Особенно безногие. Карта мозга смещает зону стимуляции к фантому. — Отвратительно. А если ампутировали хрен? Карцинома там, к примеру, или... — Доктор Вескер, вот вы где! — Картер внезапно возник в периферическом пространстве тоненького, беззащитного мыльного пузыря, сдерживающего амальгаму отрицания, гнева и, минуя торг, сразу депрессии. — Как там ваш... Икар, вроде бы? Двигательные сенсоры поправили? Может, КГР попробовать? В ответ на раздражитель рука, спокойно выписывающая показатели, резко дернулась и зачеркнула целый абзац. Вескер медленно распрямился. Собрал весь свой бестиарий за ржавым шпингалетом дисциплины, процедил: — Мы не получим обратной связи без командного центра. Мозг мертв. — Все еще злитесь? — Картер выглядел почти сочувственно. Сученыш. — Из-за ваших инициатив мы лишились первого самостоятельного образца, в перспективе способного к абсорбции и мимикрии. Через несколько лет мы могли бы выдать бубонную чуму за грибок стопы. А с катализатором — создать бессимптомные сети с контролируемым патогенезом. — «В перспективе», ага. В перспективе я могу стать двойником Патрика Суэйзи или Деми Мур, друг мой! Так или иначе, это никак не связано с «Прародителем». Так что давайте так: вы занимаетесь своим делом, а я — своим, и никто не в обиде, м? Мир, дружба, жвачка? Шариковая ручка, которой Вескер все еще умудрялся что-то записывать, с хрустом разлетелась. От силы, с которой он давил на нее. Картер удивленно вскинул брови. — Расслабьтесь, Альберт. Это всего лишь один неудачный образец. Будет и на вашей улице праздник! — И оперативненько дал по съебам, прихватив сконфуженно мнущегося лаборанта. — О чем мы говорили? Ах, да, если ампутировать причиндалы... Вескер смотрел на черную кляксу в блокноте, уже не думая ни о перспективах, ни о Картере, ни о чем бы то ни было рабочего порядка. Сморгнул. Вырвал страницу. Он что, потерял контроль? Так просто? Буквально даром. Нет, тело работало безупречно, показатели стабильно выдавали предел — он действительно идеально знал каждый уголок, каждую клеточку. Альберт отложил очки и бессильно сжал переносицу пальцами. Прямо сейчас промежуточный мозг не справлялся с передачей импульсов. Эндорфины жрали сами себя. Хули толку об этом знать-то. Еще. Мало. Больше. Недостаточно. Ломало. Каждый, сука, синапс в голове ощетинился. Крис. Крис... Едко укололась мысль: а что — Крис? Такой же расходник, перезаряжающий тело. Скоро не нужно будет перезаряжать. Не нужно будет телу тело. А ведь чувствовал же. Не знал, нет — просто чуйкой сочинил ему акупунктуру. Ломало страшно. Альберт не пил чертовы таблетки уже неделю.***
Сегодня он был сам не свой. Взвинченный, дерганный, весь как воспаленный нерв — смесь нитрата аммония с топливным мазутом. Ебанет? Ебанет. С порога без предисловий вломился, к стенке прижал и въехал коленом промеж ног. Крис так и замер в чистом, незамутненном ахуе, боясь не просто говорить — дышать! чтоб не спугнуть или наоборот — чтоб спугнуть, а то вдруг этот питон на движения реагирует. — Сделай что-нибудь, — шептал и все руками его обшаривал, как на обыске при задержании. Коленом чуть яйца не отбил к чертовой матери, пытаясь втиснуться — тоже как на обыске. Дурной совсем. Горячий... — Это не просьба. — Тихо ты, блин... Больной, что ли? Сейчас, ну стой, куда лезешь... — Крис, попеременно то заводясь, то пугаясь, пытался отбиться от него прежде, чем тот успел бы что-нибудь на нем порвать или сломать. Трахались как в бреду. По-звериному, будто убить друг друга хотели — кожа-мясо-кости — голод, голод, голод. Крис сам от себя не ожидал. Отравился от него, пустил внутрь тоже, под скальп, под ребра. И уже не трахал, а прямо-таки драл, как в последний раз — только и слышно было, что кто-то из них шипит, рычит и матерится, и как с амплитуды рывка плоть пошло шлепается о плоть. — Я сейчас, черт... я почти... Видел бы ты... Видел бы... Ох, блять... — Крис замедлился, пытаясь вдохнуть побольше кислорода. В ритмично работающей ладони было мокро и скользко. Немилосердное божество под ним тоже дышало словно сейчас кони двинет. Всклоченный, раскрасневшийся... И смотрел из-под ресниц так томно, как не смогла бы ни одна актриса эротического кино. Ну давай, попробуй. Попробуй не влюбись. — Какой ты сейчас охуенный... Вескер забавно скривился, собирая морщинки у переносицы. Не огрызнулся, не попытался оторвать ему уши — устал, что ли? Или вдруг можно стало? А что еще — можно? Рука без спроса легла на его шею, поползла вверх, прихватывая под челюстью и... Синхронно потянувшись и потянув к себе, Крис выдохнул ему в приоткрытый рот: — Альберт... Аль... берт... Вескер ужасающе содрогнулся — до сих пор становилось страшно, когда его вот так резко разряжало. Кадык в открытом белом горле легко ушел вверх, а затем с тяжестью вернулся обратно, но ни звука не вырвалось — ни вдоха, ни выдоха, ни даже скрипа с треском (зубы и простыни — и такое случалось). В руку брызнуло густое и теплое. — Бля, ты там это... дыши, пожалуйста, — сам задыхаясь, отхрипел Крис, чередуя каждое слово с по-детски быстрыми поцелуями. В уголок сухих губ. В идеально выбритую щеку. В закрытое веко даже. — Ты мне живым нравишься. Очень, очень нравишься... Очень... — Прекрати, — вяло отозвался Вескер, накрыл его навязчивый рот ладонью, но толкаться не стал — самой амбициозной частью Рэдфилд все еще находился внутри. — Да я чуть-чуть совсем. — Крис ласково поймал его запястье и поцеловал бирюзовую веточку. — Слово скаута. Вескер больше не упирался. Даже чуть придержал его ногами, когда Крис все-таки попытался с ним расцепиться. Оставались считанные мгновения, прежде чем спадут чары и Золушка снова станет сукой.***
— Да подожди ты... — Хотелось посмотреть, чего он там такого особенного наколдовал в три часа ночи, но Биркин живым не дался. Не глядя пару раз хлопнул Альберта по предплечью, а потом еще несколько, но уже никуда не попадая. — Гликопротеиды, В-лимфоциты... И «даподождиты». Сам же его сюда заманил, в склеп свой, а теперь строил недотрогу. Так и стояли вдвоем, сыч и цапля: Уильям с отпечатками от люминесцентного микроскопа вокруг запавших глаз и Альберт, скучающе подсовывающий ему в карман уже одиннадцатую канцелярскую кнопку. — Я там тебе подкорректировал курс. Ты пьешь таблетки? — между делом спросил Биркин, регулируя тонкий фокус. Опять. Сколько можно. — Может быть. — Двенадцать, тринадцать... — Ал, это важно, — сказал, вот. Уильям сказал. Уильям, блять. Герберт Уэст под крэком. Человек, выглядящий так, будто сдохнет от страха, если рядом слишком громко чихнуть. При нем всегда были проблемы с координацией, куча тиков, зажимов и автографов дистоний-гиперкинезов, но за работой все это удивительным образом преображались в психосоматическое. Полностью улетучивалось. Должно быть, семейный быт вызывал в нем агонию трех антител: отец жрал мужа, а муж — ученого. Аннет страдала не столь очевидно, на другом фронте мучений, разочарований и виноватостей. А Шерри страдать еще только предстояло — одну за маму, одну за папу, снова и снова. До тошноты. Как хорошая девочка. Вескер хмыкнул. — Знаешь, что еще важно? — М-м? Он дождался, пока Биркин отлипнет от окуляра, маршрутизировал взглядом интригующий зигзаг — лицо-карман-лицо — и кивнул, мол, проверь, проверь. Важно же. — Ой! Что за?.. — Уильям страдальчески скривился, осмотрел руку с обеих сторон и неверяще слизнул рубиновую капельку с большого пальца. Потом, недовольно сопя, вытряхнул контрабанду из кармана. Альберт довольно оскалился. Во все шестьдесят четыре. — Мы что, в колледже? Может, еще в шкафчике меня запрешь? Деньги на ланч отнимешь? — Не подкидывай мне идеи. Хорошо звучит — боюсь соблазниться. — Иуда, — выплюнул, но ядом не сбрызнул, забыл, что ли. — Я тут для тебя стараюсь, между прочим. Вескер недоверчиво посмотрел и даже чуть отклонился, глазами захватывая побольше от Биркина — всю его сутулость и небритость на невербальный допрос взял. Широких жестов у них не водилось. Только широкие подъебки. — Картера временно отстранили, — пояснил Уильям. Неловко выпрямился, почесал щетину, не иначе как сигнал перехватил. — Только никто пока не знает, что это не временно. Вескер живо заинтересовался. — Продолжай. — Полиомиелит. — Уильям неопределенно покрутил пальцем у виска. — Только никто пока не знает, что это не полиомиелит. — И не узнает, — догадался Альберт. — И не узнает. Сколии... Как он там их обозвал — брандл-пчелы? Шутник, блять. Все у них в порядке было с генотипом, U.B.S.C. лишь бы вспетушиться по первой же наводке, но они сами душе не ебут, что делают. Феромоны — вот что обидно. Чтобы заново достичь таких результатов, нам придется просрать еще три-четыре года... а то и все пять! если эти комми-уроды опять конфискуют архивы. Кочерыжки бы им пооткручивать, имбецилам, блять, ненавижу. Так. О чем это я? — Картер. — Вескер кашлянул в кулак, маскируя смешок. Показал кавычки. — И «полиомиелит». — Точно! Картер и «полиомиелит». — Биркин тоже показал кавычки. Двумя средними пальцами. — Интегративный тип, семидесятипроцентная резистентность, двусторонний катализатор, и приятный бонус — в спящей фазе его ничем не отпеленговать. Чище, чем проба у Пабло Эскобара, ни одного антигена. Эксклюзив! Вот, сам глянь. И реверансом пригласил его к микроскопу. Вескер глянул. Ощерился, плотоядно сверкнув клыками: — Так у тебя все-таки есть чувство юмора. — Это ты еще подожди, пока у него в стойкой ремиссии мозг через уши вытекать не начнет. До этого он, конечно, успеет собрать лавры с конкурсов двойников Стивена Хокинга, раз уж он там про перспективы пиздел, но... сам знаешь, я некачественного не делаю. Тяжело будет гастролировать с первичным бульоном вместо серого вещества. Что-то внутри почти не противно шевельнулось. Что-то теплое. Ну или опять — почти теплое. Отклеилось от позвоночника, мазнуло крыльями там, где давно не подавало признаков наличия сердце. Вескер польщенно улыбнулся, стараясь не казаться при этом чересчур уж искренним: — Сколько невинных душ мне надо загубить, чтобы расплатиться за вашу щедрость, доктор Биркин? — А затем подумал-подумал и все же сцапал его за дальнее от себя плечо, прижимая сбоку, точно птенца под крылышком. — Я тронут, Уилл, правда. — Всегда пожалуйста. Не моя валюта, но я ценю здоровую инициативу. — Уильям, интровертно стушевавшись, сгреб его тоже. Разница в росте позволяла только поперек спины. — Заберешь Шерри в пятницу? Хочу кое-что доделать, тебе понравится. — Заберу. — И Ал?.. Не забывай про таблетки. Я серьезно. — Не забуду.
