В плохие дни

У Дуньярзады часто бывают плохие дни. У всех бывают, но у неё — съедающая заживо болезнь, отнимающиеся руки, слабость, из-за которой даже дышать иной раз утомительно, прогрессирует скачками, лезет глубже когда захочет, и в такие дни неизбежность ощущается особенно остро. Элеазар уже запустил свои узловатые пальцы в её лёгкие, впился когтями в горло. Дуньярзада давно прошла все предыдущие стадии: шелушение и покалывание кожи, поражённые нервы и мышцы, стремительно теряющие чувствительность, огрубевшие чешуёй корки на теле. Органы, к которым корнями тянется болезнь, сдадутся совсем скоро. Полгода; в лучшем случае (со всеми дорогими лекарствами и умнейшими лекарями, которых только может позволить отец) — год. Год, и ей наконец перестанет быть так больно. Дуньярзада сцепляет зубы, пряча болезненный стон за уставшим вздохом. Вечерняя прогулка по саду отнимает последние силы; к ночи всегда тяжелее всего, усталость за весь день наваливается комом, даже если всё, чем она занималась — это читала в постели. Но отказать себе в глотке воздуха перед сном на мнимой иллюзии свободы никогда не может, тем более если Дэхья наконец возвращается в дом Хомаяни и сопровождает на прогулке. В последние дни — недели, месяцы? — она часто покидает имение, телохранительнице нечего охранять, когда подопечная даже не покидает спальню. Удерживать её в доме просто так — всё равно что пытаться закрыть песчаную бурю в бутылке. Заходящее солнце золотит крыши домов, окрашивает голубые глаза Дэхьи в персиковый, ласкает смуглую кожу. Дуньярзада отводит взгляд и прячет робкую улыбку; даже тяжесть и боль отступают, когда её телохранительница — верная до последнего вздоха, отважная, как защищающий свою территорию ришболанд — рядом. Хочется держать её рядом всегда, вцепиться объятиями и не отпускать до тех самых пор, пока боги не заберут её душу. Но Дуньярзада не посмеет. Ты — гонимая ветром песчинка, кошка в грациозном прыжке, выпущенная из лука стрела; я — твоя клетка, выдыхает она мысленно, скрывая свои чувства вместе с прячущимся за горизонтом солнцем. Жаль, что времени у них осталось так мало; жаль, что Дуньярзада слишком близко к краю, чтобы мечтать о большем — просить о близости, делиться чувствами. Нельзя привязывать её к себе, нельзя потакать эгоистичным порывам ощутить себя любимой хоть на грани смерти, она уйдёт уже совсем скоро, а Дэхье — страдать. Пусть ничего не меняется. Пусть так и будет до самых пор, пока… — Дэхья, — Дуньярзада оборачивается; ветер обдаёт спину, но она не чувствует холода. — Когда я умру… Дэхья презрительно морщит нос, как большая пустынная кошка, и Дуньярзаде по-детски очень хочется нежно тыкнуть её в этот нос. У неё не было детства — глупых проказ, необдуманных решений и сбитых коленок; всё, что она помнит — это боль и горечь настойки из лотоса нилотпала вместо стащенных из кухни перед обедом конфет. Хочется сделать что-то глупое хоть сейчас, но руки не слушаются. — Мне не нравится, как это звучит, — в голосе Дэхьи шершавость песка и сталь заточенного клинка. — Мне тоже, но у меня ведь нет другого выхода, верно? Хотелось бы сказать по-другому, но никакого "если" нет — только "когда", слишком быстро несущееся к отметке "скоро". — Когда я умру, останься ненадолго с моими родителями. Они очень к тебе привязались, им будет так тяжело… побудь с ними ещё несколько дней, помоги им справиться. Не за бесплатно — я оставлю тебе денег. Дэхья вздыхает не то обиженно, не то разочарованно, и копну её пышных волос подхватывает ветер, пропуская сквозь незримые пальцы пряди. Дуньярзада не позволяет себе залюбоваться, совсем скоро она сама станет дуновением ветра в её волосах. — Какая же моя госпожа глупая. Дуньярзада недоумённо хмурит брови — когда-то она бы взмахнула руками, упёрла кулаки в бока и отчитала бы её как провинившуюся служку; что ещё значит глупая? Потому что беспокоится о родителях, заперших её как птицу в золочёной клетке, или потому что предлагает заплатить своей телохранительнице даже после смерти? Когда-то она бы отреагировала бурно и эмоционально — исходя из своего неуёмного характера, но сейчас, после получасовой прогулки по саду в один из худших дней сил нет даже на то, чтобы злиться, ноги почти не ощущаются и перед глазами плывёт. — Пойдёмте в дом, — Дэхья лучше кого-либо различает оттенки её усталости, отставляет локоть, — пока вы ещё какой глупости не наговорили. Дуньярзада обхватывает её под руку, перекладывая часть своего веса на чужие крепкие плечи. Я хочу, упирает она взгляд в землю, внимательно следя, чтобы не запнуться непослушными ногами о камни, чтобы ты осталась со мной ещё ненадолго, даже если закончится контракт. Наверное, я и правда глупая. К моменту, когда Дэхья закрывает за ними дверь спальни, уже совсем темно, поигрывают тенями на стенах зажжённые слугами лампы. В полумраке дышится легче, словно демоны элеазара прячутся в норы в спячку до утра. До тех пор, пока первые лучи солнца не коснутся ласково уродливой чешуи. — Что ты видела сегодня, Дэхья? Рутинный вопрос, вместо тысячи и одной сказки на ночь она просит дать хоть одним глазком заглянуть в щель окружающей имение стены. Дэхья расплетает ей волосы, снимает серёжки и ожерелье; горячие пальцы скользят по огрубевшей коже, почти не ощущаются прикосновениями. Мало что теперь ощущается, да и то — обычно приносит боль. Дуньярзада никому больше не позволяет к себе прикасаться, даже прислуживающие ей с рождения служанки иногда пускают кровь, цепляя неосторожными движениями чешуйки элеазара, а Дэхья всегда нежна, как не пристало пустынной наёмнице, и ласкова, как ластящаяся к ногам кошка.  Жаль, Дэхья не может быть всегда рядом и укладывать каждую ночь спать: у неё другая работа, клиенты и заказы, жизнь за пределами дома Хомаяни, перед ней — безграничный мир возможностей и приключений. Но для Дуньярзады Дэхья — и есть весь мир. — Сегодня на базаре, — расстёгнутое платье скользит по плечам и падает к ногам, Дэхья принимается разматывать бинты и повязки, — заметила нового торговца из Фонтейна. У него смешной акцент, и он битый час цапался с Тариком, что тот залез на территорию его прилавка. Сходим завтра посмотрим, он продаёт чудны́е механизмы. Дуньярзада кивает — отражение в зеркале вторит её жесту и слой за слоем открывает её испещрённое болезнью тело, драконью чешую поверх человеческой кожи, бугристые складки вместо гладкой мягкости, от щиколоток до бёдер, от запястий до груди. Пальцы Дэхьи скользят по ключицам. — Разрослась, — выдыхает она, и что-то за затвердевшей грудной клеткой трепещет. — Немного. — Много. Скрыла за собой упругость грудей, забралась подмышки. Совсем скоро перейдёт на шею, затрудняя дыхание, и живот, лишая возможности наклоняться, уже скоро прикуёт её к постели и выжрет внутренности. — Я похожа на ящерицу. С выдохом от отвращения Дуньярзада пытается издать смешок, но зеркало не отражает ни капли смеха на лице. Зато отражает то, как Дэхья поднимается пальцами выше, щекоткой проходится по ещё чувствительной шее, обхватывает лицо, большим пальцем невесомо поглаживая нежную, не тронутую солнцем кожу щеки. В отражении они ловят взгляды друг друга. — Вы похожи на самую прекрасную женщину Сумеру, госпожа. Губы Дэхьи складываются в улыбку — не привычный смешливый оскал, что-то глубже, интимнее; Дуньярзада задерживает дыхание. Её влюблённость нельзя назвать несчастной, она видит, как на дне океановых глаз Дэхьи, спрятанные за волнами сожаления и заботы, скрываются капли ответных чувств. Но как она сама никогда не решится попросить, так и Дэхья не позволит этим чувствам вылиться водопадами, не сделает последний шаг навстречу, потому что знает: в этом шаге между ними — смерть. Её влюблённость — трагизм фонтейнских пьес. Дуньярзада отводит взгляд от зеркала — тошнит. И от вида своего обнажённого больного тела, и от глаз, упасть в глубину которых ей не хватает времени. — Что ещё ты видела? — Особняк по соседству наконец достроили, — Дэхья отпускает её лицо, возвращается к бинтам, и последовавший за этим холод на щеке почти заставляет Дуньярзаду продрогнуть, — красивый, сад побольше вашего, говорят, какой-то известный архитектор приложил руку. А ещё кошка, которую мы подкармливали в порту, окотилась. — Персик? — взгляд Дуньярзады светлеет; они давно не ходили к порту — слишком далеко, ноги в последнее время не осиливали такое расстояние, и беременная рыжая кошечка как-то позабылась. — Ага. Будете хорошо себя чувствовать — сходим посмотреть. Последние бинты откладываются на стол, Дэхья помогает вступить в вырез лёгкой ночной сорочки из нежнейшей, не раздражающей кожу ткани, натянуть рукава — у неё нет надевающихся через голову вещей с тех самых пор, как пропала способность поднимать руки. — Заберём одного, как подрастёт? — предвкушение и надежда в голосе Дуньярзады вспыхивают ярче огонька масляной лампы. Дэхья завязывает на спине тесёмки сорочки, едва слышно вздыхает: — Котята играючи любят царапаться и кусаться. Это не отказ — не прямой, во всяком случае — но Дуньярзада грустно улыбается. Драконья чешуя только кажется грубой и прочной, но неосторожно задень, оторви хоть одну — и боль молнией прошивает всё тело. Даже самый маленький котёнок навредит ей не хуже удара топора. — Верно. На почти негнущихся ногах Дуньярзада доходит до постели — нежные подушки и пышные перины — опускается боком, прошлой ночью спала на спине, теперь слишком больно. Помявшись немного рядом, Дэхья ныряет следом, подлезает под спину, позволяя откинуть голову себе на грудь и опереться плечом для поддержки, накидывает сверху воздушное одеяло. Сегодня и впрямь слишком паршивый день: она позволяет себе остаться на ночь только в такие, ужасные дни, когда Дуньярзада мечтает заснуть и не проснуться. — Недавно мы с ребятами сопровождали караван учёных к горе Дамаванд, — продолжает она рассказ, впускает внешний мир через щель в наглухо заколоченную темницу Дуньярзады. — Попали на тропу миграции пустынных яков. Они идут всегда строгой цепочкой друг за другом, чтобы не потеряться в дюнах, а втиснуться между ними и пройти — невозможно, примут за агрессию. Это стадо было самым огромным из всех, что мне доводилось видеть, мы ждали, пока они пройдут, полдня, и нет же какому-то учёному-идиоту надоело и вздумалось распугать яков хлопками! Это взбеленившееся стадо нас только чудом не затоптало и клянусь… Дуньярзада прикрывает глаза; слова Дэхьи заглушаются толщей воды, только и остаётся что цепляться за звуки голоса, держащие её на плаву. Приятный голос, такой нежный — только вечерами в полутьме ламп, только шёпотом ей в затылок. Рука на животе — ещё не покрытом чешуёй, чувствующем осторожное прикосновение — очень горячая. Дуньярзада из-за болезни всегда мёрзнет, едва ощущает тепло, и льнёт ближе к чужой груди, почти неосознанно, расслабленно выдыхает.  Даже на пороге смерти можно ощутить счастье. — Хочу умереть вот так, — думает она почему-то вслух. — С тобой. — Рано вам ещё умирать. Спите, госпожа, завтра станет лучше, — горячее дыхание на макушке, лёгкость невесомого поцелуя. — Я помолюсь вашей возлюбленной богине, чтобы "когда" так и не наступило. Сон накрывает тяжёлым пуховым одеялом, Дуньярзада даже не успевает фыркнуть в ответ — где это видано, чтобы пустынница молилась дендро архонту.

***

Дуньярзаде не нравятся вернувшиеся сны. В них всегда болезненное прошлое и вероятное ненаступившее будущее, много боли и отчаяния, и почти во всех — Дэхья. Но этот сон приносит ей давно похороненное воспоминание, вытаскивает из памяти неотвеченный вопрос. Дуньярзада расправляет плечи, потягивается. Песок в волосах не кажется проблемой, сухость в горле почти не ощущается, палящее с самого утра солнце — нежностью на чувствительной коже. Многое перестаёт быть проблемой, когда ты наконец можешь жить. — Доброе утро, — Дэхья за пределами походной палатки раскалывает пополам орех аджиленах; сок заливает ей руки и стекает по локтям.  — Доброе, — Дуньярзада опускается на корточки рядом с ней, потирается щекой об обнаженное, нагревшееся под пустынным солнцем плечо. — Однажды ты сказала, что помолишься Властительнице Кусанали, чтобы я не умерла. Ты правда молилась? Всего на несколько мгновений на лице Дэхьи отражается растерянность, затем — она взрывается заразительным смехом, таким, что Дуньярзада не сдерживает улыбку. — Давай не будем вспоминать об этом в пустыне, боюсь, Алый Король меня проклянёт, — она вкладывает ей в руки половину ореха с оставшимся сладким соком; Дуньярзада прячет улыбку в толстой кожуре. Ты молилась, посмеивается она, прижимаясь ещё теснее, оставляя влажными от сока губами поцелуй на смуглой щеке, ты молилась за меня, отвернувшись от своего бога, и может быть, только благодаря тебе я теперь живу.