Любовь дарит крылья...

***

      Шелест шин по раскалённому асфальту был их самой любимой музыкой. Вихрь, свист ветра в слегка приоткрытых окнах, рокот мотора, отзывающийся низким гулом в груди — это был их собственный, ни на что не похожий симфонический оркестр. И дирижировали им два сердца, бьющиеся в унисон.       Чимин, прижавшись спиной к пассажирскому креслу, с восторгом смотрел на Юнги. Тот был целиком поглощён дорогой, его профиль чётко вырисовывался в свете заходящего солнца. Сильные руки уверенно лежали на руле, каждое движение было отточенным и точным. В такие моменты Юнги был не просто соседом, не просто другом детства. Он был богом скорости и центром вселенной Чимина.       — Ещё круче стало? — крикнул Юнги, перекрывая шум мотора. Уголки его глаз прищурились в предвкушении.       — Да! — ответил Чимин, и сердце забилось чаще — не от страха, а от восторга.       Юнги повернулся к Чимину, улыбнулся своей хищной, озорной улыбкой и вжал педаль газа в пол. Машина рванула вперёд с новым яростным рёвом. Чимин засмеялся, запрокинув голову, позволяя ветру трепать его волосы. Он чувствовал себя птицей. Нет, он чувствовал себя тем, кому птица подарила свои крылья. «Любовь дарит крылья», — пронеслось в голове, и он даже смутился от этой мысли, но это была правда. Рядом с Юнги он мог лететь.       Чимин и сам не знал, когда именно понял, что влюблён. Возможно, тогда, когда Юнги защитил его в школе от задир, или когда уговорил своего отца дать омеге работу в мастерской. Но ясно было одно: он влюблён давно и безответно. Ведь такие альфы, как Юнги, не смотрят на таких омег, как Чимин.       Но сейчас они мчались по пустынной трассе, оставляя позади облако пыли и смех, растворённый в воздухе. И Чимин чувствовал себя самым счастливым на свете. Юнги плавно сбросил скорость и свернул на старую заброшенную взлётную полосу — их место. Тихо урча, машина остановилась прямо посреди потрескавшегося бетона, залитого золотым светом угасающего дня.       Тишина, наступившая после оглушительного рёва мотора, была почти звенящей. Мир замер, окрашенный в тёплые медовые тона.       — Ну что? — Юнги обернулся к омеге, его глаза сияли азартом и счастьем. — Ты в порядке?       — Да, — фыркнул Чимин, но не смог сдержать улыбки. — Я думал, мы вылетим с трассы, еле-еле целы остались. Ты совсем с ума сошёл на том вираже.       — Это ты меня спровоцировал, — парировал Юнги, выключая зажигание. — Сказал, что я стал скучным.       Они вышли из машины, чтобы подышать воздухом, пахнущим полынью и вечерней прохладой. Воздух был таким же горячим, как их кровь после гонки. Чимин прислонился к тёплому капоту, глядя на розовые полосы заката. «Утром по росе, как на взлётной полосе», — подумал он. Да, это было их время.       Юнги прислонился рядом, их плечи почти соприкасались.       — Завтра вечеринка у Намджуна, — задумчиво произнёс Чимин. — А потом выпускной. Как-то даже не верится, как быстро пролетело время. Потом университет, взрослая жизнь.       — Глупости всё это, — пожал плечами Юнги. — Вечеринка — просто повод пошуметь перед выпускным. Да и не волнуйся, тебя взяли в университет мечты, вся жизнь впереди. Тебе нужно научиться жить настоящим, а настоящее… оно вот здесь.       Юнги ткнул пальцем в грудь Чимина, заставив того вздрогнуть от неожиданного прикосновения. Пальцы замерли на майке, и Чимин боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот миг.       — Здесь, — тихо согласился Чимин, глядя на альфу.       В этих глазах напротив омега видел целый мир — мир скорости, риска и чего-то такого тёплого, неизменного, что Чимин называл домом. Ему так хотелось стать для Юнги единственным. Лучшим. Тем, с кем он захочет пронестись по этой взлётной полосе до самого конца. И Чимин верил: он уже стал им. Пусть и не омегой Мина, но другом — это точно.       Юнги убрал руку, словно спохватившись, что перешёл черту, и поспешно засунул ладони в карманы джинсов.       — Завтра будет весело, обещаю. Обязательно приходи, и мы потанцуем.       Чимин лишь кивнул, всё ещё чувствуя на груди тепло пальцев Юнги. Он был абсолютно счастлив и уверен в завтрашнем дне. Сокджин отдал ему свою лучшую рубашку, а Тэхён пообещал накрасить. Завтра он станет самым красивым омегой на вечеринке, и, возможно, Юнги наконец заметит, кто он на самом деле.       Он не знал, что у судьбы на них совсем другие планы. Что их общий танец уже почти превратился в «танец раненых душ». Но это будет завтра.       А сегодня… сегодня был только закат, только они вдвоём и бесконечная дорога, уходящая в самое пекло солнца. Сегодня они летели, и казалось, ничто не может заставить их упасть.       Казалось…

***

      Громкая музыка ударила в уши, едва Чимин переступил порог. Ровный навязчивый бит, как сердцебиение. Дом был огромный — родители Намджуна были богаты, Чимин это знал, но даже не представлял насколько. Гостиная превратилась в танцпол. Мигающие диско-шары роняли на толпу осколки света, и все кричали, смеялись, двигались в такт. Чимин чувствовал себя не в своей тарелке на этом празднике жизни. Он приоделся: надел рубашку Джина, а Тэхён слегка накрасил его — совсем чуть-чуть, чтобы взгляд стал выразительнее, подбодрив словами, что он и так прекрасен. Чимин оглядывал зал, выискивая в толпе того самого единственного альфу.       И нашёл. Юнги был в центре, окружённый компанией друзей-альф. Он что-то рассказывал, жестикулируя, и все вокруг смеялись. Юнги сиял. Он был душой этой компании, этого вечера. Чимин замер у стены, наблюдая. Сердце снова забилось чаще, но теперь не от восторга, а от нервного предвкушения. Сейчас Юнги его заметит и подойдёт.       Сейчас.       Но Юнги не видел его. Он был поглощён своим рассказом, своим успехом. Чимин видел, как к их группе подошла пара омег — смеющихся, раскованных. Один из них, с длинными каштановыми волосами и дерзкой улыбкой, что-то сказал Юнги, и тот рассмеялся, легко обняв его за плечи. Чимин никогда не видел этого омегу, но сейчас, глядя на них с Юнги, понимал: его мечты разбиты.       Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он заставил себя сделать шаг вперёд, потом ещё один. Его заметил Хосок из их компании, помахал рукой.       — Чимин! Иди к нам!       Юнги обернулся на крик. Его взгляд скользнул по Чимину. Он удивился внешнему виду омеги — улыбка не пропала, но стала какой-то автоматической, приветственной.       — О, а вот и наш гонщик! — крикнул Юнги. — Думал, ты не приедешь!       Чимин хотел сказать что-то остроумное, парировать, но слова застряли в горле. Он лишь неуклюже кивнул, подходя ближе. Омега, стоявший рядом с Юнги, с интересом его разглядывал.       — Чимин, это Ли Джу, — представил его Юнги, и его рука всё ещё лежала на плече омеги. — Его семья недавно переехала, но он уже в теме наших гонок. Говорит, тоже хочет прокатиться с ветерком.       «Со мной?» — чуть не сорвалось с губ Чимина, но он вовремя понял, что речь не о нём.       — Привет, — только и смог выдавить из себя Чимин хрипло.

***

      Вечер пошёл наперекосяк с первых же минут. Чимин делал всё правильно: пил безвкусную шипучку, стоял в кругу «друзей», механически улыбался. Но всё это было фальшивкой. Единственной правдой были они — Юнги и Ли Джу, прилипший к нему как банный лист. Чимин следил, как пальцы Ли Джу скользят по коже Юнги, как тот смеётся, запрокинув голову. И самое страшное — равнодушие Юнги. Он не отталкивал его. Он позволял.       И с каждым таким мигом Чимин чувствовал, как трещина в его сердце расходится всё шире. В горле встал ком, дышать стало трудно. Сладкий напиток внезапно показался отвратительно-приторным, вызывая тошноту. Ему нужно было отсюда бежать. Прямо сейчас.       Боль в груди нарастала, становилась острой и колющей. Чимин чувствовал себя идиотом в новой рубашке, со своей наивной надеждой. «А чего ты ожидал? — снова подумал он, отчаянно пытаясь взять себя в руки. — Юнги подарил тебе свою любимую машину из жалости, а не потому, что ты ему дорог. А ты, наивный, думал…»       С каждым новым смехом Юнги, с каждым его случайным прикосновением к другому омеге, в Чимине что-то отмирало. Он не выдержал, когда увидел, как Юнги наклонился к уху Ли Джу, чтобы что-то сказать сквозь шум музыки. Его лицо было так близко к его щеке. Это было слишком интимно.       Чимин не выдержал и резко развернулся и пошёл прочь, пробираясь сквозь толпу к выходу. Ему нужно было больше воздуха. Нужно было выбраться из этого шума, этого личного ада. Чимин вышел в прохладный ночной сад. Холодный воздух обжёг лёгкие. Здесь было тихо, лишь приглушённый удар басов доносился из дома. Он прислонился к стволу старого дерева, закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Пытаясь загнать обратно предательские слёзы, но было поздно. Они текли по щекам сами — жгучие и горькие.       И тогда он услышал их. Смех. Знакомый низкий смех Юнги и звонкий — другой. Чимин замер. Они вышли из боковой двери всего в паре метров от него, за большим кустом гортензии. Они его не видели.       — … просто невероятно! — говорил Ли Джу, всё так же касаясь руки Юнги.       — Я же говорил, — ухмыльнулся Юнги. Он был расслаблен, весел. И явно выпил больше обычного.       Он что-то сказал в ответ, но Чимин не разобрал. Он видел только, как Ли Джу встал на цыпочки. Видел, как Юнги наклонился. Видел, как его рука скользнула к его лицу.       И увидел, как их губы встретились.       Мир не просто замер. Он рухнул. Треснул, как стекло от резкого перепада температуры, и рассыпался на миллионы острых осколков, которые впились Чимину в сердце, в лёгкие, в горло.       Чимин отшатнулся от дерева. В ушах зазвенела абсолютная оглушительная тишина, сквозь которую пробивался лишь бешеный стук его собственного сердца. По щекам текли горячие предательские слёзы, беззвучно размазывая ту самую тушь, которую он наносил с такой надеждой.       Он больше не видел их. Он видел только размытое пятно из двух силуэтов, слившихся в поцелуе. Это пятно было его болью, его концом.       Именно так его и нашёл Сокджин. Не нужно было ничего объяснять — всё было написано на размазанном слезами лице. Старший просто молча подошёл, снял с себя куртку и накинул на дрожащие плечи Чимина, а потом крепко, почти до хруста, обнял.       — Всё, — тихо прошептал Джин ему в волосы. — Всё, мы едем домой.       Чимин развернулся, оттолкнул Джина и побежал. Не думая, не видя дороги, просто бежал прочь от этого дома, от этого смеха, от этого предательства. Он бежал, чувствуя, как асфальт уходит из-под ног, а мир вокруг превращается в слепую жестокую чёрно-белую картинку.       Он бежал, не чувствуя ног, пока не рухнул на колени в тёмном безлюдном переулке. Холодный асфальт впивался в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Всё, о чём Чимин мечтал, рухнуло в одно мгновение, оставив после себя лишь горький привкус обмана и оглушительную тишину в душе.       Он больше не плакал. Слёзы просто текли по лицу сами по себе, без его участия. Чимин сидел на холодной земле в тёмном переулке и смотрел в никуда. Оттуда, из-за домов, доносился приглушённый бас музыки с вечеринки.       На выпускной он не пойдёт. Он только что усвоил самый больной урок. Строить иллюзии больше не стоило…

***

      Чимин не помнил, как добежал до дома. Ноги несли сами, подгибаясь на поворотах, спотыкаясь о бордюры. В ушах всё ещё стояла та самая оглушительная тишина, разорванная лишь предательским звуком поцелуя — влажного, интимного, такого, что навсегда врезался в память, как раскалённый шрам.       Чимин знал: ему нельзя домой. Отец снова пьян, в такие дни единственным спасением был гараж. Нужно было добраться туда. Это была единственная мысль, пробивавшаяся сквозь свинцовую пелену боли. Ключи. Карманы. Дрожащие пальцы нащупали холодный металл. Он вставил ключ в замок, уронил его, поднял с земли, испачкав рубашку в пыли. Со второго раза дверь поддалась.       Запах бензина, масла и старого бетона ударил в ноздри. Здесь пахло ими. Их общим трудом, их смехом, их «мы». Теперь этот запах был ядовит.       Чимин прислонился лбом к холодному капоту «своей» машины. Дрожь, которую он не мог остановить, пронзала всё тело. По щекам текли слёзы, оставляя на пыльном металле тёмные грязные следы. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       «Дурак. Наивный глупый дурак. На что ты надеялся? Он альфа. Он твой друг по гонкам. Только и всего. Ты сам всё придумал». Но от этой мысли не становилось легче. Она вонзалась, как нож, и крутила внутри. Боль была физической, настоящей.       С рыданием, которое вырвалось вопреки всем попыткам сдержаться, Чимин оттолкнулся от машины и рванул к стеллажу. Он схватил первый попавшийся гаечный ключ и с силой швырнул его в стену. Металл с грохотом отрикошетил и упал в угол.       — А-а-а-а! — его крик, грубый, сорванный, поглотило гулкое эхо.       Ему нужно было бежать. Уехать. Вырваться. Заглушить боль чем-то более мощным, более острым. Адреналин. Скорость. Опасность.       Чимин почти не думал. Действовал на автомате, движимый слепой яростью и отчаянием. Он сел за руль, резко ткнул ключ в замок зажигания. Двигатель завёлся с низким злым урчанием, которое отозвалось в его собственной груди.       «Дави на газ. Как в последний раз».       Омега вырулил из гаража и с визгом шин выехал на ночную улицу. Он давил на педаль, и машина послушно рванула вперёд. Ветер врывался в открытое окно, хлестал по лицу, высушивая слёзы. Чимин ехал почти вслепую, мчался на их трассу. На их заброшенную взлётную полосу. Туда, где всего несколько часов назад он был по-настоящему счастлив.       Чимин давил на газ, пытаясь убежать от картинки, которая преследовала его. От сплетения их тел. От смеха Ли Джу. Но эта картинка была внутри. И чем сильнее он давил на газ, тем ярче она горела в голове.       Машина вылетела на загородное шоссе. Огни города остались позади. Впереди была только темнота, прорезаемая светом фар, и лента асфальта, блестящая от начавшегося дождя.       Он ехал к своему краю. И в этот момент ему казалось, что единственное, что имеет значение, — добраться до него первым.

***

      Юнги отстранился так резко, что Ли Джу едва не потерял равновесие. Его губы, ещё влажные от поцелуя, растянулись в обиженной гримасе.       — В чём дело? — голос омеги прозвучал фальшиво-сладко.       — Ты зачем это сделал? — отталкивая от себя омегу, прошипел Юнги. — То, что отец попросил меня следить за тобой, не значит, что мы пара.       — Я думал, я тебе нравлюсь, — промурлыкал Ли Джу. — Ты не выглядел тем, что против поцелуя, или тебе нравится тот рыжий замухрышка, да?       — Иди к чёрту, Ли Джу. — Юнги выплюнул эти слова зло. — Это не твоё дело. Ты просто сын партнёра моего отца.       — Ты мой, Юнги. Ты мой… — прошипел омега. — Ты сам целый вечер проводишь со мной время. И мы будем вместе.       — Я никогда не буду твоим. Я просто выпил лишнего и почему-то решил убедиться, что нравлюсь Чимину, и посмотреть на его реакцию. — процедил сквозь зубы Юнги.       — О, тогда он видел достаточно, чтобы больше никогда даже не заговорить с тобой, — засмеялся Ли Джу и махнул рукой куда-то в сторону сада.       Юнги его уже не слышал. Он смотрел туда, куда указал Ли Джу. В тени под деревьями было пусто, но Юнги внезапно, с ужасающей ясностью, понял: Чимин был там. Он видел всё. Ледяной озноб, отрезвляющий похлеще любого ледяного душа, пробежал по спине, вмиг испепелив остатки алкоголя и глупого веселья.       — Чимин? — тихо выдохнул он, больше для себя.       Юнги повернулся и ринулся назад в дом, расталкивая гостей, не обращая внимания на удивлённые возгласы. Он выбежал в сад, озираясь по сторонам.       — Чимин! — уже громче, почти криком.       Тишина. Только приглушённый бас из дома и шелест листьев на ветру. И где-то вдалеке — призрачный, казавшийся ему одному слышимым, звук заводящегося мотора. Или это просто кровь стучала в висках?       — Чимин! — крик Юнги уже был полон отчаяния. Он метнулся к калитке, ведущей на улицу, и замер, вглядываясь в темноту. Ничего. Только пустая дорога.       К нему подошёл Намджун, нахмурившись, с двумя полными стаканами в руках.       — Эй, Юнги, что случилось? Ты как угорелый носишься? — спросил Намджун.       — Чимин! — выпалил Юнги, хватая друга за руку. — Ты не видел Чимина? Он здесь был? Рыжий, в голубой рубашке!       — Видел вроде. Он… выглядел не очень. Потом куда-то слинял. Думал, домой ушёл. — Намджун пожал плечами, отводя взгляд.       — Одним Чимином больше, одним меньше, — раздался сзади сладкий голос Ли Джу. Он стоял, облокотившись на косяк двери, и с насмешкой наблюдал за паникой Юнги. — Такому альфе как ты не место рядом с таким оборванцем. Расслабься, с ним ничего не случится. Просто понял, где его место…       Но Юнги уже не слушал, что говорит омега. Слова Намджуна «выглядел не очень» и самодовольная ухмылка Ли Джу сложились в ужасающую картину. Он видел. Чимин всё видел. И он ушёл.       Холодная волна страха накатила на Юнги, смывая последние остатки алкоголя. Его глупый идиотский план обернулся полной катастрофой. Он хотел вызвать ревность, а вместо этого нанёс рану. Глубокую и, возможно, неизлечимую. Нужно все объяснить Чимину…       Он рванулся к выходу, к своей машине, но его остановил Намджун, схватив за руку.       — Ты в состоянии куда-то ехать? Ты пьян, Юнги.       — Отстань! — рявкнул Юнги, пытаясь его оттолкнуть. — Я должен его найти! Я должен всё объяснить!       — Объяснить что? — в голосе Намджуна прозвучала горечь. — Что ты целовал другого омегу у всех на виду, чтобы проверить чувства того, кто тебе на самом деле небезразличен? Гениально. Он точно поймёт и простит.       Ирония Намджуна добила его. Юнги прислонился к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он был полным идиотом.       — Эй, — Намджун смягчился, видя его состояние. Он сунул одному из гостей свои стаканы и положил руку на плечо Юнги. — Давай не будем делать ещё больше глупостей. Звони ему.       Юнги с дрожащими руками стал шарить по карманам. Телефон. Где телефон? Он нашёл его. Ни одного непропущенного звонка. Ни одного сообщения. Он набрал номер Чимина. Гудки. Долгие, бесконечные гудки. Потом — резкий, безжалостный щелчок автоответчика. «Абонент временно недоступен…»       Он снова набрал. Снова. И снова. Результат тот же.       — Он не берет трубку, — прошептал Юнги, и в его голосе впервые зазвучала настоящая животная паника. — Он не берет трубку, Намджун! Я идиот, что мне делать Намджун?       Юнги посмотрел на друга, и его глаза были полны ужаса. Он услышал звук мотора. Теперь он был уверен. Это был не слуховой обман. Это уезжал Чимин. Юнги прекрасно знал, что Чимину некуда идти. Единственное место, где омега чувствовал себя спокойно — это гараж. Но там ему сейчас точно было противно находиться. Значит, заброшенный ангар на трассе. И он был там один. С разбитым сердцем. А сейчас он за рулём.       — Я должен его найти. Прямо сейчас. И всё объяснить. Я придурок…       Возражать было бессмысленно — Намджун это понял, едва взглянув на Юнги. Он молча кивнул, принимая неизбежное.       — Ладно. Но я еду с тобой. И ключи от машины — у меня.       Они уже направлялись к парковке, когда из темноты к ним быстрыми решительными шагами вышел Сокджин. Его лицо, обычно спокойное и доброе, сейчас было искажено холодной сдержанной яростью. Он подошёл вплотную к Юнги, не обращая внимания на Намджуна. — Ну ты и придурок, — голос Сокджина был низким, опасным, как предгрозовой гул.       Юнги замер, на мгновение потеряв дар речи.       — Я… Я знаю. Я ищу его.       — Ты ищешь его? — Сокджин фальшиво рассмеялся, но в его глазах не было ни капли веселья. — После того, что ты устроил? После того, как ты публично унизил его, выставив полным идиотом? Ты просил его уговорить прийти на вечеринку. Мы с Тэхёном уговаривали его несколько недель. Ты же хотел пригласить его на выпускной, а в итоге что?       — Сокджин, я… это не то, что ты думаешь… Я хотел просто увидеть его ревность! Хоть какое-то доказательство, что для него я не просто друг! Он же всегда просто смотрит и молчит! — попытался оправдаться Юнги, но Сокджин даже слушать не стал его жалкие оправдания.       — Ты не думал! Я видел его, когда он выбегал отсюда! — прошипел он, делая шаг вперёд и заставляя Юнги инстинктивно отступить. — Он был уничтожен. Он плакал, Юнги. Из-за тебя. Из-за твоего дешёвого идиотского эго!       Ярость, долго копившаяся в Сокджине, вырвалась наружу. Он не удержался — кулак угодил Юнги прямо в лицо. Тот пошатнулся, прижался к машине, и из носа потекла тёплая кровь, заливая губы и подбородок.       — Ты доволен? — Сокджин стоял, тяжело дыша. Его рука всё ещё была сжата в кулак. — Получил свою порцию внимания? Доказал всем, какой ты крутой альфа, который может разбивать сердце просто так, ради глупой проверки?       Юнги смотрел на Сокджина широко раскрытыми глазами, и боль от удара была ничтожной по сравнению с тем адом, который бушевал внутри. Этот удар был физическим воплощением всей его вины.       — Он… он видел? — хрипло выдохнул Юнги, уже зная ответ.       — Да, он видел! Все видели… — крикнул Сокджин. — И теперь его нет. И если с ним что-то случится, я тебя… — Он не договорил, но в его голосе прозвучала такая неподдельная угроза, что по спине Юнги пробежали мурашки. Сокджин выдохнул, с силой проведя рукой по лицу. — Иди и найди его. Исправляй свою ошибку. Если, конечно, для тебя он что-то ещё значит.       С этими словами Сокджин развернулся и ушёл обратно в темноту, оставив Юнги с разбитым носом и гложущим чувством стыда, которое было больнее любого удара.       Намджун молча протянул Юнги платок.       — Он прав. Ты идиот. Но сейчас не время это обсуждать. — Намджун вложил в его руку ключи. — Объясни ему все.       Юнги кивнул, с трудом разжимая челюсти, и сжимая ключи. Металлический привкус крови во рту был отвратителен. Но он заслужил это. И ещё больше.       Юнги сел в машину и снова набрал номер. Снова гудки. И вдруг — омега взял трубку.       — Чимин? — выпалил Юнги, чуть не врезавшись в чужой капот. — Чимин, ты где?       Сначала в ответ он услышал только шум. Громкую агрессивную музыку, которую он узнал — это был тот самый трек, который Чимин всегда ставил, когда хотел выжать из машины максимум. И сквозь музыку — прерывистое тяжёлое дыхание. Или это был ветер в микрофон?       — Чимин! Алло! Говори же!       И тогда сквозь шум прорвался голос. Сорванный, хриплый, полный слёз и ярости, которой Юнги никогда раньше не слышал.       — …орёшь… Ты много значишь для меня, алло?.. — голос дрогнул, исказился помехами. — Я выезжаю… но тут гололёд… Я выезжаю, но тебя несёт…       Это были не связные слова, а обрывки, крики души, вырванные с корнем и брошенные ему в лицо сквозь вой ветра и рёв мотора.       — Что? Что ты несёшь? Где ты?! — закричал Юнги, уже садясь в свою машину, одной рукой пытаясь завести двигатель.       — …обещаю, что ещё не всё… — донеслось из трубки, и в голосе Чимина послышалась истерическая горькая издёвка. — И будут танцы ночи напролёт! Я точно знаю… алло…       — Чимин, остановись! Слушай меня! — Юнги вжал газ, машина выскочила с парковки. — Это не то, что ты подумал! Я еду к тебе! Скажи, где ты?!       В ответ раздался короткий обречённый смех. Щелчок. Тишина. Чимин бросил трубку.       Юнги швырнул телефон на пассажирское сиденье. Его лицо было бледным в свете приборной панели. Он понял. Понял всё. Заброшенная полоса. Их место. Чимин там…       — Дави на газ, — прошептал Юнги сам себе и рванул вперёд, в ночь, навстречу начавшему накрапывать дождю. Он мчался, чувствуя, как ледяной комок страха растёт внутри, сковывая живот. Он должен был успеть. Должен был остановить его.       Он не видел дороги, давил на газ, но казалось, что мир вокруг словно замедлился. Каждая секунда была мучительной. Каждая капля дождя на лобовом стекле казалась слезой омеги.       Юнги мчался навстречу своему страху. И не знал, что уже опаздывает…

***

      Асфальт блестел под редкими, но крупными каплями дождя, как чешуя гигантской чёрной змеи. Свет фар его машины выхватывал из мрака знакомые обочины, выщербленные временем и скоростью. Чимин мчался, почти не видя дороги, вёл машину на ощупь, повинуясь мышечной памяти. Руки сами крутили руль, ноги сами переносили давление с газа на тормоз и обратно. А голова была заполнена одним — белым шумом ярости и боли.       Чимин выжал педаль до упора. Стрелка тахометра ползла в красную зону. Рёв мотора сливался с воем ветра в опущенных стёклах и грохотом начинающейся грозы. Гром гремел где-то совсем близко, и вспышки молний на мгновение освещали его лицо — мокрое от дождя и слёз, искажённое гримасой, в которой нельзя было разобрать, плачет он или смеётся.       «Он не смог понять ни любовь, ни боль», — крутилось в голове омеги ритмично, в такт дворникам. «А ты сдал на пять. А это выпускной».       Это была не езда. Это было падение. Стремительное, неудержимое, с самой высокой точки надежды в бездну отчаяния. Каждый вираж был попыткой выплюнуть из себя часть этой боли, вжать её в асфальт, растереть шинами. Но она оставалась с Чимином и жгла изнутри, заставляла давить на газ ещё сильнее.       Где-то сзади, сквозь шум дождя и мотора, ему почудился другой звук. Далёкий, но настойчивый. Рёв второго мотора. Более мощного, низкого. Сердце дрогнуло, сжавшись от странной смеси ужаса и дикой неистовой надежды.       Чимин бросил взгляд в зеркало заднего вида. В слепящем ливне и брызгах из-под колёс сначала ничего не было видно.       Юнги.       Он ехал за ним. Он действительно приехал. Как иронично…       Чимин чувствовал, как что-то внутри него рвётся. Какая-то последняя ниточка, удерживающая его от безумия. Он резко дёрнул руль, машину занесло, он поймал её на грани срыва и снова рванул вперёд. Это был вызов. «Догони! Попробуй догони, если сможешь!»       Машина Юнги приближалась.       Теперь в зеркале был не просто свет, а узнаваемый силуэт. Они неслись в темноте. Чимин снова посмотрел в зеркало. Он видел залитое водой лобовое стекло машины Юнги, за которым угадывалось бледное напряжённое лицо. Он видел, как тот жестикулирует, что-то кричит. Но слова тонули в грохоте грозы и рёве моторов.       «Мы опять говорим не о том, — с горькой иронией подумал Чимин. — Всегда не о том. И уже никогда не скажем».       Чимин резко затормозил, пропуская Юнги вперёд, а затем снова рванул, идя на обгон. Их машины поравнялись на мгновение, колесо к колесу, разделённые лишь узкой полоской мокрого асфальта. Чимин повернул голову. Их взгляды встретились сквозь потоки воды на стёклах.       В глазах Юнги был не страх, не злость. Была какая-то животная мольба. Он кричал одно-единственное слово, которое Чимин прочитал по губам: «СТОЙ!»       Чимин улыбнулся и подмигнул Юнги. Это была страшная, не его улыбка. Улыбка того, кому уже нечего терять. Он показал рукой вперёд, на дорогу, на вираж, который уже маячил в свете фар. «Давай покажем, на что способны. В последний раз».       Чимин вжал газ. Его машина рванула вперёд, отрываясь на полкорпуса. Он входил в поворот первым. Резкий слепой поворот, за которым скрывался крутой спуск. И в этот миг молния ударила где-то впереди, ослепительно белая, на мгновение превратив ночь в день.       В её свете Чимин увидел то, чего не должно было быть на дороге. Огромную ветку дерева, сломанную бурей, перегораживающую полосу.       И вместо того чтобы ударить по тормозам, его нога, повинуясь какой-то тёмной новой инстинктивной команде, ещё сильнее вжала педаль газа в пол.       Он даже не успел испугаться. Мир за окном превратился в бешеную карусель из света, тьмы и брызг. Он видел, как машину понесло к обочине, к старому полуразрушенному ограждению.       И последнее, что он увидел перед тем, как раздался оглушительный удар стекла и металла, — это фары машины Юнги. Ослепляющие, приближающиеся. И его глаза. Широко раскрытые от ужаса.       Потом мир перевернулся, вывернулся наизнанку, и последним ощущением стал пронзительно-сладкий вкус коктейля с вечеринки, смешавшийся во рту с железным привкусом крови.       Тихо…

***

      Первым было пришло ощущение холода. Ледяные струи дождя хлестали по лицу, затекая за воротник. Потом — боль. Тупая, разлитая по всему телу, с острыми жгучими вспышками в боку и в ноге. И тишина. Глухая, звенящая, давящая тишина, в которой лишь монотонно шумел дождь и где-то очень далеко потрескивал раскалённый металл.       Юнги открыл глаза. Мир перевернулся. Буквально. Он висел вниз головой, пристёгнутый ремнём безопасности. Его машина лежала на крыше, смятая, практически как консервная банка. Лобовое стекло представляло собой паутину трещин, сквозь которую мутными пятнами светили фары на землю.       Память вернулась обжигающим ударом. Вспышка молнии. Резкий манёвр Чимина. Его собственная отчаянная попытка затормозить, уйти в сторону. Удар. Вращение.       Грохот.       Чимин.       Мысль пронзила мозг, острая и ясная, смывая туман боли и шока. Юнги дёрнулся, пытаясь высвободиться. В груди кольнуло так, что он застонал. Ремень впивался в плечо. С трудом, пальцами, почти не чувствуя их, он нащупал пряжку, нажал. Тело грузно рухнуло на потолок, и боль в боку вспыхнула с новой силой. Он лежал, с трудом дыша, прислушиваясь к себе: хриплый, прерывистый звук вырывался с груди, больше похожий на всхлип.       Нужно было выбраться.       Нужно было найти Чимина и помочь ему.       Юнги оттолкнулся, пополз к тому месту, где должно быть окно. Двери заклинило. Он упёрся ногами в сиденье, собрав остатки сил, и терпя боль, ударил плечом в треснувшее стекло. Оно вылетело с глухим стуком. Холодный воздух и дождь хлынули внутрь. Юнги выполз на мокрый асфальт, падая на колени. Дождь сразу же промочил его насквозь. Он опёрся на руки, пытаясь перевести дух. Голова кружилась. Перед глазами плыли тёмные пятна.       И тогда он увидел, то что будет хотеть забыть…       В метрах двадцати от него, в клубах пара и огня лежала искореженная, почти неузнаваемая машина Чимина. Она врезалась в старое бетонное ограждение, и теперь передняя её часть была смята в гармошку. Из-под капота пылал огонь.       — Нет… — прохрипел Юнги. Звук собственного голоса испугал его. — Нет…       Юнги попытался встать, но правая нога подкосилась, отозвавшись резкой пронзительной болью. Сломал? Вывихнул? Неважно. Неважно! Он пополз. Просто пополз по мокрому холодному асфальту, волоча за собой непослушную ногу. Каждый сантиметр давался мучительно. Камни впивались в ладони, дождь заливал лицо, смешиваясь со слезами, которые он даже не чувствовал. Он не думал ни о чём, кроме одного — добраться до Чимина. Пока не поздно…       Мир Юнги сузился до полоски мокрого асфальта, до двух кровавых следов, которые он оставлял за собой, и до того искореженного силуэта впереди. Это был их последний, самый страшный танец. Танец на коленях. Танец раненых душ, который окончательно добил их обоих.       Он дополз. Дополз до самой машины. Дверь была сорвана с петель. Он поднял голову, заглянул внутрь.       И застыл.       Чимин сидел, пристёгнутый, склонив голову. Казалось, он просто спит. Но неестественный угол шеи, стеклянный неподвижный взгляд, устремлённый в никуда, и алая струйка, сочившаяся из уголка губ и стекавшая на голубую рубашку, говорили об обратном.       Юнги замер, не в силах издать ни звука. Его дыхание застряло в горле. Боль, страх, паника — всё разом ушло, оставив после себя лишь ледяную всепоглощающую пустоту. Он смотрел на это прекрасное, знакомое до каждой черточки лицо и не мог поверить.       Юнги протянул руку. Дрожащую, грязную, в крови. Он должен был дотронуться. Должен был проверить. Может, ещё…       Его пальцы почти коснулись холодной щеки.       И в этот миг Чимин, будто почувствовав это, сделал тихий, едва слышный выдох. Пузырьки крови выступили на его губах. И больше ничего.       Этот тихий предсмертный звук разорвал Юнги изнутри. Из его горла вырвался не крик, а какой-то животный немой стон.       И тут до него донеслись звуки сирен. Резкие, пронзительные, разрывающие ночь. Лучи прожекторов ударили в глаза, ослепляя. Кто-то сильный и грубый потянул его за плечи, отрывая от машины.       — Живой! Здесь ещё один! — кричал чей-то далёкий искажённый голос. — Скорая! Сюда!       Юнги не сопротивлялся. Он позволил оттащить себя, уложить на носилки. Он видел, как мимо него пробегают люди в форме, склоняются над Чимином. Он видел, как кто-то тщательно ощупывает его шею, ищет пульс, а потом качает головой. Он видел, как его тело, такое безжизненное и маленькое, вытаскивают с машины и положа на носилки, накрывают простым белым покрывалом.       И в этот момент в его собственной груди что-то оборвалось. Острая режущая боль, по сравнению с которой все предыдущие были просто фоном. Он не закричал. Он просто схватился за грудь и судорожно, беззвучно открыл рот, пытаясь вдохнуть воздух, которого вдруг не стало.       Мир поплыл перед глазами. Фигуры спасателей расплылись в мутные пятна. Звуки сирены стали нарастать, превращаясь в оглушительный, сокрушающий череп гул. Крики вокруг стали такими далёкими…       — Давай, давай второго! Без сознания! Пульс нитевидный! — Вторые носилки! Жив ещё! Везите!       Его погрузили в другую машину. Мир сузился до маленького освещённого кузова, до маски с кислородом на лице, до тревожных голосов над ним.       — Давление падает! — Вези быстрее!       Юнги не чувствовал страха или боли, только ледяной холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу. И перед глазами у него стояло одно-единственное изображение. Не искореженная машина. Не лица спасателей. А залитая солнцем взлётная полоса. И они вдвоём, смеющиеся, такие бессмертные, такие бесконечно красивые на капоте его первой машины.       Он почувствовал, как машина резко тормозит. Послышались крики:       — Прибыли! Готовьте реанимацию!       Но доносилось это как будто из-под толстой толщи воды.       А потом наступила тишина. Абсолютная и всепоглощающая. И в этой тишине он наконец-то услышал его. Тот самый смех. Их смех.       И тишина поглотила всё.

***

Спустя годы       Дождь.       Всегда этот бесконечный мелкий дождь, застилающий город матовой пеленой. Юнги стоял у огромного окна своего пентхауса, сжимая в руке хрустальный стакан с виски. Внизу ползли огни машин, такие далёкие и безразличные. У него было всё, о чём можно мечтать. Слава. Деньги. Власть. Всё, кроме одного. Всего одного.       Юнги поднёс ко лбу холодное стекло, пытаясь заглушить тупую вечную боль в висках. Боль, которая стала его вечным спутником. Врачи говорили о последствиях травмы, о мигренях. Но он-то знал. Он знал, что болит не голова. Болела память.       Его взгляд упал на единственную фотографию на столе, стоявшую в простой деревянной рамке. Два залитых солнцем мальчишки, обнявшись, сидели на капоте старой раздолбанной машины. Они смеялись, их лица были повёрнуты друг к другу, и казалось, ничего в мире не может быть важнее этой секунды, этого смеха.       Его пальцы, сейчас такие уверенные и твёрдые в мире больших денег, дрогнули и потянулись к фотографии. Он взял её в руки, провёл большим пальцем по пылящемуся стеклу, по застывшей улыбке того, кто навсегда остался семнадцатилетним.       — Прости, — прошептал он в тишину. Это было его ежедневное покаяние. Его единственная молитва. — Прости, что не уберёг. Прости, что не понял. Прости, что… живу.       Юнги отпил глоток виски. Жидкость обожгла горло, но не смогла согреть лёд внутри. Он стал тем, кем стал, лишь для того, чтобы загнать эту боль как можно глубже. Чтобы заставить мир замолчать. Чтобы доказать… Кому? Ему? Самому себе? Что он смог. Выжил. Достиг всего. Но каждый вечер, оставаясь наедине с собой, он понимал — всё это прах.       Пыль. Ничто.       Юнги был режиссёром своей жизни, как пелось в той песне. Но самый главный свой спектакль он загубил на корню. Поставил не ту пьесу. Выбрал не тех актёров. И теперь был обречён доигрывать свою роль в полном одиночестве, под аккомпанемент вечного дождя за окном.       Он снова посмотрел на фотографию. «Мы стали большими и чаще фальшивим», — вспомнилась ему строчка из любимой песни Чимина.       Юнги поставил стакан на стол, так и не допив. Подошёл к роялю, стоявшему в углу. Редко к нему прикасался. Только в такие вечера. Приподнял крышку, коснулся клавиш. Из-под пальцев вырвался тихий неуверенный аккорд. Ещё один. И он заиграл. Тот самый мотив. Их мотив. Прощальный вальс, который они так и не станцевали.       Он играл, сбиваясь. А за окном всё шёл дождь. Смывая грехи большого города. Смывая следы. Смывая память. Но не его память. Её не смыть никогда. Играл, а по его щекам текли слёзы. Тихие, горькие, одинокие. Слёзы того мальчишки, который так и остался стоять на мокрой трассе, прижимая к груди самое дорогое, что у него было, и самое безвозвратно утерянное.       Играл для него. Для них. Для своей самой большой победы и своей самой сокрушительной, окончательной, вечной неудачи.       Вальс длился недолго. Он замолк, и в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель о стекло.