15 лет...
17 февраля 2026 г., 15:20
***
Шелест шин по раскалённому асфальту был их самой любимой музыкой. Вихрь, свист ветра в слегка приоткрытых окнах, рокот мотора, отзывающийся низким гулом в груди, — это был их собственный, ни на что не похожий симфонический оркестр. И дирижировал ими пульс двух сердец, бьющихся в унисон. Юнги проснулся от странного звука. Нет, не от гула мотора. От его отсутствия. От того, что в ушах больше не стоял тот оглушительный, сокрушающий вой сирен, который преследовал его пятнадцать лет во сне. Экран телефона светился в утреннем полумраке. Юнги не спешил брать трубку. Его взгляд, цепляясь за мелочи, начал лихорадочно метаться по стенам, выхватывая детали, которые просто не могли существовать в его взрослой, пустой жизни. На стуле висела его старая кожаная куртка — та самая, еще не затертая до дыр об асфальт, с целыми молниями и запахом новой кожи, а не дешевого табака. Рядом, на полке, в ряд стояли модели машин, которые он собирал в детстве. На них даже пыль лежала так знакомо, что во рту появился привкус того самого времени. В углу сиротливо примостилась гитара — он забросил играть на ней в тот же день, когда сел за руль, своего спорткара в последний раз. А теперь она снова была здесь, реальная, осязаемая. Всё было до ужаса «правильным». На полу валялись стопками журналы по автотюнингу, которые уже давно вышли из печати, а на рабочем столе — гора учебников, раскрытых на темах, которые он забыл сразу после выпускного. Каждая вещь в этой комнате кричала о том, что он дома. Но для Юнги этот уют был страшнее любого кошмара. Это была комната человека, у которого всё еще впереди. Человека, который еще не совершил ту самую ошибку. Который еще не видел, как горит его мир. Телефон на тумбочке продолжал вибрировать, медленно сползая к самому краю от собственной дрожи. Юнги смотрел на него, и ему казалось, что этот маленький аппарат — единственное, что связывает его с реальностью. Он наконец протянул руку, и его пальцы коснулись глянцевого корпуса. Чимин ♡ На дисплее, рядом с именем Чимина, светилась дата. Число, которое он выжег бы на своей коже, если бы это могло что-то изменить. До той самой ночи оставалось всего несколько часов. Юнги сел рывком, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться. Выпустил телефон из рук. Взгляд опустился на руки — молодые, без шрамов, без той противной дрожи, что появилась после аварии. Гладкая кожа, сильные пальцы. Он сжал кулак, и ногти впились в ладонь. Больно. По-настоящему. — Это сон, — прошептал он севшим голосом. — Просто сон. Самый жестокий за все эти годы. Но комната не растворялась. Солнце не гасло. А телефон, все звонил. Юнги вспомнил, этот рингтон — тот самый, который он сменил сотни лет назад. Который ненавидел. Который выкинул из памяти вместе с тем днём. Телефон вибрировал. Настойчиво. Живо. Требовательно. Юнги смотрел на него сверху вниз, снова потянулся к нему. Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, Юнги подобрал телефон, чувствуя, как ладонь обжигает привычный холод корпуса. Аппарат казался слишком легким, почти невесомым в его нынешних, молодых руках. Юнги провёл пальцем по экрану, смотрел на это имя не моргая. Пятнадцать лет он просыпался с мыслью, что никогда больше не увидит его на экране. Пятнадцать лет он набирал этот номер в три часа ночи, пьяный в хлам, просто чтобы услышать в ответ холодное: «Абонент временно недоступен». Пятнадцать лет он хранил старую сим-карту в ящике стола, как реликвию, как надгробие. — Ч-чимин? — голос сорвался в хриплый шёпот. — Юнги! Ты чего так долго? Спишь ещё что ли? Этот голос. Сонный, чуть хрипловатый, с интонацией ленивого упрёка, которая бывает только утром, когда совсем не хочется вылезать из постели. Живой голос. Тёплый. Настоящий. У Юнги перехватило дыхание. Он зажмурился, сжимая телефон мёртвой хваткой. В груди что-то рвалось наружу, ломало рёбра, разрывало сердце на части и собирало заново. — Алло? Ты там? — Чимин зевнул в трубку. Юнги слышал этот звук — прикрытый ладошкой, по-детски беззащитный. Он прокручивал его в памяти тысячи раз, ложась спать и просыпаясь. — Заедешь за мной? Мы же договаривались в магазин за продуктами перед вечеринкой. Или ты уже передумал, ты же сам просил помочь? Перед вечеринкой. Слова упали в сознание, как тяжёлые камни в тихую, чёрную воду. Вечеринка у Намджуна перед выпускным. Юнги распахнул глаза и снова огляделся. — Какого… — выдохнул он еле слышно. — Юнги! — Чимин в трубке уже начинал терять терпение, и в его голосе прорезалось беспокойство. — Ты меня пугаешь. Что случилось? Голос у тебя странный. Заболел? Юнги зажмурился, вдавливая пальцы в глазницы, пытаясь проснуться. Это должен быть сон. Самый жестокий, самый прекрасный, самый невыносимый сон за все эти годы. Но сквозь сомкнутые веки пробивалось солнце. В носу щипало от запаха папиной стряпни. Под пальцами была грубая ткань старого одеяла. — Юнги! — снова позвал Чимин, и в этом «Юнги» было столько жизни, столько настоящего, что у него перехватило горло. — Я здесь, — выдохнул он, открывая глаза. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я… заеду. Через полчаса. Жди. — Обещаешь? — спросил Чимин, и в этом вопросе мелькнула та самая робкая надежда, которую Юнги не заметил тогда. Которую он растоптал своими руками, целуя Ли Джу у всех на виду. Юнги сглотнул, в горле встал ком. Перед глазами стояла картинка из другого времени: белое покрывало, алая струйка на голубой рубашке, стеклянный взгляд в никуда. — Обещаю, — сказал он твёрдо. — Я приеду. Обязательно. — Ну ладно, — Чимин улыбнулся. Юнги слышал эту улыбку — лёгкую, счастливую, такую, какой она была только для него. — Тогда жду. Пока. — Чимин! — выкрикнул Юнги, боясь, что тот положит трубку. Слова застряли в горле, перепутались, смешались в один бессвязный комок. Сказать «я люблю тебя»? Слишком рано. Слишком подозрительно. Сказать «не уходи никуда без меня»? Звучит как бред сумасшедшего. — Я… куплю то пирожное, которое ты любишь. С клубникой. Я завезу. Пауза. Короткая. Удивлённая. — Ты помнишь? — голос Чимина дрогнул, и в этой дрожи было что-то такое хрупкое, такое ранимое, что Юнги захотелось провалиться сквозь землю. Он никогда не говорил Чимину, что помнит его любимые вещи. Он просто знал. Всегда знал. И никогда не показывал. Юнги закрыл глаза. Помнит ли он? Он помнит всё. Каждую секунду того дня. Каждое слово, которое не сказал. Каждый взгляд, который пропустил. Каждое движение Чимина на той вечеринке — как он стоял у стены, как пытался улыбаться, как смотрел на него с такой надеждой, а потом с такой болью. — Помню, — тихо ответил он. — Я всё помню. — Странный ты сегодня, — Чимин тихо засмеялся, но в этом смехе не было обиды — только тёплое, чуть смущённое недоумение. — Ладно, жду. И пирожное не забудь! Сброс. Юнги ещё минуту сидел, глядя на погасший экран телефона. Потом медленно перевёл взгляд на календарь на стене, где старой ручкой было обведено число. То самое число. День, который он проклинал пятнадцать лет подряд. Он вскочил с кровати так резко, что чуть не упал, запутавшись в одеяле. Подбежал к окну, отдёрнул штору. Улица — старая, знакомая. Солнце. Настоящее, тёплое, живое солнце. Без дождя. Без серой пелены. Без конца. Юнги прислонился лбом к холодному стеклу и зажмурился, пытаясь унять дрожь во всём теле. Пятнадцать лет он жил в аду. Пятнадцать лет он просыпался в роскошном пентхаусе и смотрел на дождь за окном, сжимая в руках стакан с виски и фотографию в простой деревянной рамке. Пятнадцать лет он играл на рояле их мотив и плакал в пустой комнате. А теперь он здесь. В своей старой комнате. В своём старом теле. С одним-единственным шансом. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Но это была не та ледяная, мёртвая боль, к которой он привык за годы одиночества. Это была живая, острая, почти невыносимая агония надежды. У него есть один день. Один день, чтобы всё исправить. Один день, чтобы переписать историю. Юнги резко развернулся, на ходу хватая первую попавшуюся футболку. Старую, выцветшую, пахнущую порошком и домом. Он натянул её через голову, чуть не порвав ворот в спешке. Джинсы. Носки. Кеды, которые он завязывал на бегу. Времени мало. Нужно успеть так много. Все исправить. Он вылетел в коридор и чуть не сбил с ног папу, который как раз выходил из кухни с чашкой в руках. — Юнги?! — папа отшатнулся, едва не расплескав кофе. — Ты чего как угорелый носишься? Пожар? Юнги замер, глядя на него. Молодой. Совсем молодой. Без седины в волосах, без той глубокой морщины между бровей, которая появилась со временем. Живой. Настоящий. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горячее и солёное. — Пап… — голос сорвался. — Я… прости. Я спешу. Очень. Папа удивлённо приподнял бровь, но ничего не сказал. Только покачал головой и махнул рукой: — Беги уже. Ты, наверное, к Чимину и потом в гараж. Но чтобы к вечеру был дома, понял? Сегодня вечеринка, и я надеюсь, вы отлично проведёте время, а потом и выпускной. Кстати, — папа пригубил кофе, — не забудь заехать за Ли Джу. Он звонил, просил его подбросить. Прихвати его с собой на вечеринку, раз уж вы договорились. Юнги замер на пороге, уже схватившись за ручку двери. Имя Ли Джу полоснуло по нервам, как ржавый нож. В той жизни он бы просто кивнул, довольный тем, что сможет использовать этого омегу, чтобы вызвать ревность у Чимина. Но не сегодня. — Нет, — отрезал Юнги, не оборачиваясь. Голос прозвучал непривычно холодно и резко. — Пусть добирается сам. Я приеду с Чимином. И буду только с ним. Он почувствовал, как папа за спиной удивлённо замер, наверняка приподняв бровь от такого тона. Но Юнги было всё равно. Он больше не собирался играть в эти игры. На пороге он всё же обернулся, глядя на отца так, будто видел его в последний раз: — Пап… я люблю тебя. Тот застыл с чашкой в руках, глядя на него круглыми глазами. Юнги не дожидался ответа. Он выбежал на улицу, в этот сумасшедший, невозможный, подаренный судьбой день.***
Воздух пах летом, травой и свободой. Настоящей, живой свободой, которую он не чувствовал пятнадцать лет. Юнги бежал по знакомой улице, и каждый камень под ногами, каждый звук, каждый луч солнца отдавались в груди благодарной болью. Он знал, куда бежать. В кондитерскую на углу, где продавали те самые пирожные. Клубничные, с лёгким кремом и тонким слоем шоколада — Чимин обожал их, но стеснялся просить, потому что они стоили дороже обычных. А сам мог позволить себе не часто. Юнги влетел в дверь, звякнув колокольчиком, и выпалил запыхавшимся голосом: — Два клубничных пирожных. Быстро. Продавец — тот самый пожилой омега, который работал здесь ещё в той жизни, — удивлённо посмотрел на него, но коробку достал. — Сладкое с утра? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Не для себя, — выдохнул Юнги, кидая на прилавок мятые купюры. — Для самого важного омеги на свете. Он схватил коробку и вылетел обратно на улицу, даже не дожидаясь сдачи. Сердце колотилось где-то в горле, готовое разорваться. Чимин. Сейчас он увидит Чимина. Живого. Настоящего. Того, кто пятнадцать лет приходил к нему только во сне — размытым силуэтом на взлётной полосе, тихим смехом в шуме дождя, призрачным касанием, от которого хотелось выть. Юнги бежал к его дому, сжимая коробку с пирожными, и в голове крутилась только одна мысль: успеть. Успеть сказать. Успеть объяснить. Успеть остановить. Он знал весь этот день наизусть. Каждую минуту. Каждую секунду. Знал, что Чимин сейчас ждёт его, сидя на крыльце своего дома. Знал, что они поедут в магазин, потом в гараж, потом на взлётную полосу — их место. Знал, что вечером будет вечеринка, на которой он, идиот, решит разыграть этот дурацкий спектакль с Ли Джу. Но сегодня всё будет иначе. Сегодня он не подойдёт к Ли Джу. Даже не посмотрит в его сторону. Сегодня он будет смотреть только на Чимина. Только на него одного. Юнги свернул за угол и увидел его. Чимин сидел на крыльце своего старого дома, поджав под себя ноги и жмурясь на солнце, как довольный кот. На нём была старая футболка Юнги чуть великоватая, но она сидела на нём так, что у Юнги перехватило дыхание. Рыжие волосы горели на солнце, отливая золотом. Он крутил в руках телефон, поглядывая на дорогу, и улыбался чему-то своему. Юнги остановился, не в силах сделать шаг. Пятнадцать лет он носил в себе эту картинку. Пятнадцать лет он прокручивал в памяти последний день Чимина, пытаясь удержать каждую деталь, каждую чёрточку, каждый лучик солнца на его лице. Но память — плохой художник. Она стирает краски, притупляет звуки, делает картинку плоской и безжизненной. А сейчас Чимин был настоящим. Живым. Тёплым. Таким, что хотелось упасть на колени прямо здесь, на пыльной дороге, и разрыдаться от счастья. Чимин поднял голову и увидел его. Его лицо осветилось улыбкой — чистой, открытой, счастливой. Той самой, от которой у Юнги всегда останавливалось сердце. — Юнги! — крикнул он, вскакивая с крыльца. — А я уже думал, ты проспишь! Ты чего застыл? Иди сюда! Юнги сделал шаг. Потом ещё один. Потом пошёл быстрее, почти бегом, забыв про пирожные, про всё на свете. Ему нужно было дотронуться. Убедиться. Понять, что это не сон, не галлюцинация, не очередная жестокая игра его израненного сознания. Он подлетел к Чимину и, не говоря ни слова, схватил его в охапку, прижимая к себе так сильно, что тот ойкнул. — Ты чего? — Чимин дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Юнги держал крепко, зарывшись носом в его волосы, вдыхая этот забытый, родной запах. Яблоки, корица и немного пота — Чимин всегда пах именно так, когда волновался. — Юнги! Задушишь! — Прости, — выдохнул Юнги ему в макушку, чувствуя, как по щекам текут горячие, предательские слёзы. — Прости, прости, прости… — Ты чего? — Чимин замер в его руках, перестав вырываться. Голос стал тихим и растерянным. — Что случилось? Юнги? Юнги отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. В эти глаза. Карие, с золотыми крапинками, такие родные, что хотелось смотреть в них вечность. — Ничего, — прошептал он, размазывая слёзы по щекам свободной рукой. — Просто… я рад тебя видеть. Очень рад. Чимин смотрел на него с недоумением и лёгкой тревогой. Его рука сама потянулась к лицу Юнги, вытирая мокрую дорожку на щеке. Жест получился таким естественным, таким привычным, словно они делали это тысячу раз. Хотя на самом деле — никогда. — Ты странный сегодня, — тихо сказал Чимин, но в его голосе не было осуждения, только тепло и забота. — Пойдём в дом? Умоешься. А то заявишься к нам с красными глазами, отец подумает, что я тебя обидел. Юнги мотнул головой, не в силах оторвать взгляд от его лица. — Нет. Просто дай мне минуту. Одну минуту. Чимин вздохнул, но послушно замер, позволяя Юнги держать себя за плечи и смотреть на себя так, будто тот видит призрака. Что, в общем-то, было правдой. — Ты пирожное принёс? — спросил Чимин, чтобы разрядить обстановку, и кивнул на коробку, которую Юнги всё ещё сжимал в руке. — Или это просто коробка для красоты? Юнги перевёл взгляд на свои руки и хрипло рассмеялся — впервые за пятнадцать лет настоящим, живым смехом. — Принёс. Конечно, принёс. Он разжал объятия и протянул коробку Чимину. Тот открыл её и замер, глядя на два клубничных пирожных. — Ты… — он поднял взгляд на Юнги, и в глазах его плескалось что-то такое светлое и удивлённое, что у Юнги снова сжалось сердце. — Ты запомнил? Я думал, ты не обращаешь внимания на такую ерунду. — Это не ерунда, — твёрдо сказал Юнги. — Ничего, что касается тебя, не ерунда. Чимин моргнул, явно не зная, как реагировать на такие слова. Он смущённо улыбнулся и спрятал взгляд в коробку, делая вид, что рассматривает пирожные. — Ладно, — пробормотал он, пряча смущение за показной бравадой. — Раз уж принёс, пойдём есть. Я чай заварил. Юнги кивнул и пошёл за ним в дом. Внутри всё было по-прежнему: старая мебель, выцветшие обои, запах пирогов и чего-то домашнего. И не было отца Чимина, который, слава богу, был на работе — пьяным его Юнги сегодня видеть не хотелось. Чимин усадил его за кухонный стол, поставил перед ним чашку и подвинул коробку с пирожными. Сам сел напротив и уставился на Юнги в упор. — Рассказывай, — потребовал он. — Что случилось? Почему ты плакал? И с чего вдруг такая нежность с утра пораньше? Юнги отпил чай, собираясь с мыслями. Он не мог сказать правду. Не мог рассказать, что прожил пятнадцать лет в аду без него, что видел его мёртвым, что держал за руку, когда та уже остыла. Это было бы слишком. Слишком безумно. Слишком страшно. — Приснились кошмары, — сказал он наконец. — Плохие. Что я тебя потерял. Чимин фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Глупый. Куда ты меня денешь? Я же как банный лист. Прилип и не отлипну. — Обещаешь? — вырвалось у Юнги раньше, чем он успел подумать. Чимин замер с пирожным в руке, удивлённо глядя на него. Потом медленно кивнул. — Обещаю. Дурак ты, Юнги. Но мой дурак. Мой. Это слово упало в грудь горячей каплей и растеклось по венам жидким огнём. Юнги улыбнулся — впервые за этот день искренне, светло, без тени боли. — Доедай, — сказал он. — Нам ещё в магазин ехать, забыл? А потом — на взлётную. Чимин просиял: — Правда? Сегодня поедем? На наше место? — Сегодня обязательно, — кивнул Юнги, глядя, как счастливо щурится Чимин. — И завтра. И послезавтра. И всегда.***
Они провели этот день так, как Юнги мечтал провести его все пятнадцать лет своей пустой жизни. Магазин. Дурацкие споры о том, какие брать чипсы. Чимин, который тайком кидал в тележку лишние сладости, думая, что Юнги не видит. Юнги, который видел всё, но делал вид, что не замечает, потому что эти тайные радости делали Чимина счастливым. Гараж. Запах бензина и масла. Их машина — старая, раздолбанная, но самая лучшая на свете. Чимин, который возился с мотором, измазавшись в мазуте, и светился от счастья, когда Юнги хвалил его за правильно затянутую гайку. — Ты сегодня какой-то другой, — заметил Чимин, вытирая руки ветошью. — Смотришь на меня так… странно. — Как? — Не знаю. — Чимин пожал плечами, отводя взгляд. — Будто я могу исчезнуть в любую секунду. Юнги шагнул к нему. Осторожно взял за подбородок, заставляя поднять глаза. — Ты не исчезнешь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не дам. Чимин сглотнул. Его щёки порозовели, дыхание сбилось. Они стояли так близко, что Юнги чувствовал его запах, тепло его тела, биение его пульса — всё это было таким живым, таким настоящим, что хотелось смеяться и плакать одновременно. — Юнги… — выдохнул Чимин. — Черт, — перебил его Юнги, убирая руку. — Мы снова потеряли чувство времени, тебя уже, наверное, ждут друзья. Но помни, вечером нам нужно поговорить. Чимин моргнул, явно разочарованный, но послушно кивнул. Он бросил грязную ветошь на верстак и подошёл к машине, похлопав по синему капоту. — Она сегодня звучит идеально. Как будто чувствует, что сегодня особенный вечер. Юнги передёрнуло. Он открыл тяжёлую водительскую дверь, и салон встретил его запахом, который он не чувствовал пятнадцать лет — смесью старой кожи, нагретого металла и пыли. Пятнадцать лет он видел этот салон только в своих кошмарах: искореженным и залитым кровью. Теперь он был целым. Они сели в машину. Чимин привычно запрыгнул на пассажирское сиденье и сразу потянулся к магнитоле. — Настроение — лететь, — улыбнулся он, вставляя кассету. Динамики хрипнули, и салон наполнил знакомый, агрессивный ритм. Юнги замер, когда услышал первые слова: «Утром по росе, как на взлётной полосе… Любовь дарит крылья, только долетят не все». Его пальцы, лежащие на руле, мелко задрожали. Он узнал ее, эту песню Чимин пел ему, перед тем как все оборвалось. «Долетят не все». Эти слова били под дых. Пятнадцать лет назад Чимин не долетел. — Классная песня, правда? — Чимин начал легонько покачивать головой в такт, прибавляя громкость. «Так дави на газ, как в последний раз. Uno veritas — ваш прощальный вальс». Юнги вцепился в обод руля так, что костяшки побелели. Прощальный вальс. Последний раз. Каждое слово песни казалось издёвкой судьбы, напоминанием о том, что случилось на той дороге. Он повернул ключ, и мотор взревел, сливаясь с припевом. — Юнги, ты чего? Дави на газ! — засмеялся Чимин, подзадоривая его и перекрикивая музыку. — Погнали на полосу! — Нет, — хрипло отозвался Юнги. Он плавно выжал сцепление и выехал из гаража. Машина двигалась медленно, осторожно, вопреки призыву песни «проигрываться в ноль». «Он позвал играть, проигрался в ноль…» «Больше никаких игр», — подумал Юнги, переключая передачу. В этот раз проиграет не он. В этот раз он сломает правила этого «крутого режиссёра». Взлётная полоса встретила их тем же золотым закатом. Когда Юнги заглушил мотор, песня оборвалась на полуслове, оставив после себя оглушительную тишину. Чимин выскочил из машины и прислонился к тёплому капоту. — Хорошо здесь, — сказал он тихо. — Спокойно. Юнги кивнул, не в силах говорить. Он смотрел на Чимина и думал о том, что через несколько часов слова той песни могут стать реальностью. Но сегодня он не даст ему «сгореть на звёздах». — Юнги, — позвал Чимин, отвлекая его от мрачных мыслей. — А о чём ты хотел поговорить вечером? Не можешь сейчас? Юнги покачал головой. — Не могу. Хочу, чтобы это был особенный вечер. Ты заслуживаешь особенного вечера. Чимин улыбнулся той своей робкой, счастливой улыбкой, которая всегда разрывала Юнги сердце. — Ты странный сегодня. Но мне нравится. — Правда? — Правда. Они замолчали, глядя, как солнце медленно уползает за горизонт. Чимин положил голову Юнги на плечо, и это было так естественно, так правильно, что Юнги зажмурился, пытаясь запомнить каждое мгновение этого счастья. — Не уходи никуда сегодня, — вдруг сказал он. — На вечеринке. Будь рядом со мной. Всё время. Чимин поднял голову, удивлённо глядя на него. — Ты же обычно с друзьями тусуешься… — Сегодня я буду с тобой, — перебил Юнги. — Только с тобой. Чимин долго смотрел на него, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. Потом кивнул: — Хорошо. Буду. Юнги выдохнул. Первый шаг сделан.***
Вечеринка у Намджуна. Юнги переступил порог этого дома с таким чувством, будто идёт на казнь. Та же музыка. Тот же мигающий свет. Та же толпа. И где-то там, за спиной — Чимин, который шёл за ним, сжимая в руках подарок для Намджуна и нервно оглядываясь по сторонам. — Не бойся, — шепнул Юнги, оборачиваясь к нему. — Я рядом. Чимин кивнул, но взгляд его всё равно метался по залу в поисках знакомых лиц. Юнги знал, что он ищет. Тэхёна и Джина. Свою маленькую группу поддержки, которая делала его смелее. — Они там, — сказал Юнги, кивая в угол, где маячили знакомые силуэты. — Иди, а я пока найду Намджуна, ладно? Чимин кивнул и нырнул в толпу. Юнги проводил его взглядом и почувствовал, как внутри закипает холодная, тяжёлая ярость. Где-то здесь был Ли Джу. Тот самый омега, чей поцелуй стоил ему пятнадцати лет ада. Но сегодня этого не случится. Сегодня Юнги даже не посмотрит в его сторону. Он нашёл Намджуна в компании альф, раздающего указания по поводу музыки и напитков. Увидев Юнги, друг просиял: — О, явился! А я уже думал, ты не придёшь! — Слушай, мне нужно с тобой поговорить. — серьёзно сказал Юнги. Намджун удивлённо приподнял бровь, но отошёл в сторону, подальше от шума. — Что случилось? — Ли Джу, уже пришел? Намджун скривился: — Да. А что? — Ничего, — Юнги покачал головой. — Просто… если увидишь, что я с ним разговариваю — останови меня. Ударь, если придётся. Но не дай мне с ним остаться наедине. Намджун вытаращился на него, как на сумасшедшего. — Ты чего? Он же тебе нравился вроде… — Никогда, — отрезал Юнги. — Мне нравится Чимин. Всегда нравился только Чимин. Намджун моргнул, переваривая информацию. Потом медленно кивнул: — Ладно. Не думал, что ты это когда-нибудь признаешь. Но ладно. Договорились. Если что — бью в челюсть. — Спасибо, — выдохнул Юнги и пошёл искать Чимина. Он нашёл его в компании Тэхёна и Сокджина. Тэхён что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а Чимин слушал и улыбался — той самой улыбкой, от которой у Юнги щемило сердце. Джин стоял рядом, задумчиво потягивая напиток, и поглядывал на Юнги с лёгким подозрением. — О, Юнги! — Тэхён заметил его первым. — Иди к нам! Мы как раз обсуждаем, как Чимин прекрасно выглядит, все альфы его! Юнги подошёл и встал рядом с Чимином, почти касаясь его плечом. — Он и без макияжа самый красивый, — сказал он просто. Тишина. Тэхён замер с открытым ртом. Джин поперхнулся напитком. Чимин густо покраснел и уставился в пол, делая вид, что очень заинтересован рисунком на своей обуви. — Простите, — сказал Сокджин, откашлявшись. — Вы что, подменили Юнги? Где настоящий? — Настоящий здесь, — Юнги пожал плечами. — Просто решил перестать быть идиотом. Тэхён переглянулся с другом, и в их взглядах мелькнуло что-то одобрительное. — Ну наконец-то, — выдохнул Тэхён. — А то мы уж думали, ты никогда не… — Тэхён! — шикнул Чимин, дёргая друга за рукав. — Что? — невинно захлопал глазами Тэхён. — Я ничего не говорю. Я просто рад, что Юнги наконец-то начал говорить комплименты. Это же прекрасно! Юнги улыбнулся. Впервые за этот вечер — легко, свободно, без того груза, который тащил на плечах последние пятнадцать лет. — Можно тебя на минуту? — спросил он, поворачиваясь к Чимину. Тот поднял глаза — смущённые, удивлённые, но такие родные. — Да, конечно. Они отошли в тихий угол, подальше от танцпола, где музыка звучала приглушённо, а свет был мягче. Юнги остановился и повернулся к Чимину лицом. — Я обещал сказать тебе вечером, — начал он. — И сейчас скажу. Только… не перебивай, ладно? Дай мне договорить. Чимин кивнул, глядя на него с тревогой и надеждой. — Я идиот, — выпалил Юнги. — Полный, законченный идиот. Я пятнадцать… то есть, я очень долго не замечал того, что было у меня прямо перед носом. Ты. Ты всегда был рядом. Всегда поддерживал. Всегда верил в меня. А я… я делал вид, что ничего не замечаю. Потому что боялся. Боялся, что если признаюсь, то всё испорчу. Боялся, что ты не ответишь взаимностью. Боялся, что наша дружба разрушится. И знаешь что? Из-за этого страха я чуть не потерял самое главное. Голос дрогнул. Юнги сглотнул, прогоняя ком в горле. — Чимин, я люблю тебя. Не как друга. Я люблю тебя так, что дышать без тебя не могу. Так, что готов на всё, чтобы ты был счастлив. И если ты не хочешь — я пойму. Я отойду в сторону и не буду мешать. Но я должен был сказать. Обязательно должен был. Чимин стоял, не шевелясь. Его глаза блестели в полумраке, и Юнги не мог понять — от слёз это или просто от света. — Ты… — голос Чимина сорвался. — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает. — Но… я думал, у тебя что-то с тем омегой, что глаз от тебя не отводит, он так смотрит… — Я ни на кого не смотрел, — перебил Юнги, делая шаг вперёд. — Я смотрел только на тебя. Всегда. И ни один омега мне не нужен. Никогда не был нужен. Кроме тебя… Чимин шмыгнул носом и вдруг рассмеялся — сквозь слёзы, счастливо, облегчённо. — Дурак ты, Юнги. Какой же ты дурак. — Знаю, — кивнул Юнги, чувствуя, как от этого смеха у него самого глаза становятся мокрыми. — Прости. — За что? — За то, что заставил ждать. Чимин шагнул к нему. Сам. Впервые за всё время их знакомства — шагнул первым. Обхватил его лицо ладонями и притянул к себе, целуя. Этот поцелуй не был похож ни на что в мире. Не было в нём той фальши, которую Юнги помнил с Ли Джу. Не было игры. Не было спектакля. Была только правда. Чистая, настоящая, выстраданная правда. Юнги обнял Чимина в ответ, прижимая к себе так крепко, будто тот мог исчезнуть. Прижимая так, как мечтал делать все эти пятнадцать лет пустоты. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Чимин уткнулся носом ему в плечо и прошептал: — Я тоже. Всегда. С самого детства. Юнги зажмурился, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Счастливые. Наконец-то счастливые. — Я никуда тебя не отпущу, — сказал он тихо, но твёрдо. — Никогда. — А я никуда и не собирался, — фыркнул Чимин ему в футболку. — Глупый. Где-то вдалеке играла музыка, гремел смех, кипела жизнь. Но для них двоих время остановилось. Здесь и сейчас был только этот миг. Только они вдвоём. Только правда, которую они наконец-то сказали друг другу. Ночь они провели вместе. Не так, как можно было подумать — просто сидели на заднем сиденье машины, припаркованной на той самой взлётной полосе, и смотрели на звёзды. Чимин положил голову Юнги на грудь, слушая, как бьётся его сердце, и улыбался в темноте. — Знаешь, — сказал он вдруг. — Я сегодня днём подумал: если бы ты меня не поцеловал, я бы, наверное, сошёл с ума. — Я бы сошёл с ума раньше, — хмыкнул Юнги, гладя его по волосам. — Я и так почти сошёл. — Из-за чего? Из-за тебя. Из-за того, что чуть не потерял. Из-за того, что видел, как ты умираешь. — Из-за страха, — ответил Юнги вслух. — Что ты не мой. Чимин приподнялся на локте и заглянул ему в глаза. В темноте они блестели, отражая звёзды. — Твой, — сказал он просто. — Всегда был твоим. С первого дня. Юнги улыбнулся и поцеловал его в лоб. — Я знаю. Теперь знаю. Где-то далеко за горизонтом начинал заниматься рассвет. Новый день. Новая жизнь. Юнги смотрел, как розовые лучи красят небо, и думал о том, что завтра они начнут новую главу. Что впереди у них целая жизнь. И в этой жизни не будет дождя. Только солнце. Только Чимин. Только они вдвоём. Навсегда.
