Любовь дарит крылья...

***

      За окном моросил дождь.       Юнги сидел за роялем — старым, ещё дедовским, который они перевезли в эту квартиру, когда наконец смогли купить своё жильё. Джихо тогда ещё не было. Они только начинали. Пальцы сами ложились на клавиши, выводя знакомый до каждой ноты мотив. Тот самый. Их мотив.       — Пап, а почему эта песня грустная? — раздался тоненький голосок слева.       Юнги повернул голову и улыбнулся. Мин Джихо, шесть лет, копна чёрных вихров и серьёзные карие глаза — вылитый Чимин в детстве, только характером пошёл в отца, такой же упрямый и въедливый — сидел на пуфике рядом с роялем и внимательно смотрел на его руки.       — Она не грустная, сын, — ответил Юнги, не прекращая играть. — Она просто… немного печальная. Но в конце становится светлой.       — Почему?       — Потому что так в жизни бывает, — Юнги взял заключительный аккорд и замер, глядя на клавиши. — Сначала может быть грустно, а потом приходит счастье.       Джихо нахмурился, обдумывая услышанное. В свои шесть он был невероятно серьёзным ребёнком — всё время что-то анализировал, задавал вопросы, на которые не каждый взрослый мог ответить. Чимин говорил, что это гены Юнги дают о себе знать.       — А у тебя было грустно? — спросил Джихо, глядя на отца снизу вверх.       Юнги замер. Вопрос застал врасплох. За все эти годы он ни разу не рассказывал эту историю. Даже Чимину. Особенно Чимину.       — Было, — ответил он тихо. — Очень давно. До того, как ты родился.       — А что случилось? — не унимался сын.       — Джихо, — раздался мягкий голос из коридора, — иди сюда, помоги мне разобрать пакеты.       Юнги обернулся и почувствовал, как сердце привычно ёкнуло.       Чимин стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Рыжие волосы теперь были светлыми, но всё так же падали на глаза. Голубая домашняя футболка обтягивала плечи. На лице — та самая улыбка, ради которой Юнги готов был свернуть горы. Которую он мечтал видеть все те долгие годы пустоты.       — Папа! — Джихо спрыгнул с пуфика и понёсся к нему, обхватывая за ноги. — А мы с отцом про грустное говорили!       — Про грустное? — Чимин поднял глаза на Юнги, и в них мелькнуло лёгкое беспокойство. — И что же вы грустное нашли в воскресное утро?       — Отец песню играл. Грустную, но со светлым концом.       Чимин перевёл взгляд на рояль, потом снова на Юнги. В глазах его плескалось что-то тёплое и понимающее.       — Иди, поможешь мне разобрать продукты, — сказал он Джихо, легонько взъерошив его вихры. — А потом будем завтракать. Я купил тебе те хлопья, которые ты любишь.       — Ура! — Джихо рванул на кухню, топая маленькими ножками.       Чимин прошёл в гостиную, осторожно опустился на диван и похлопал по месту рядом с собой. Юнги послушно пересел с рояльного стула поближе к нему, взял за руку, переплёл пальцы.       — Ты опять играл ту мелодию, — сказал Чимин тихо. Не спрашивал — утверждал.       — Да.       — Она правда грустная.       — Я же сказал Джихо: она становится светлой в конце.       Чимин посмотрел на их сплетённые пальцы, потом поднял глаза на Юнги.       — Ты так и не рассказал мне, откуда она взялась. Эта мелодия. Ты играл её на гитаре в нашу первую ночь, когда мы остались на взлётной полосе до утра. Я спросил, что это, а ты сказал — просто сочинил. Но я же вижу, Юнги. В ней слишком много боли для простого сочинения.       Юнги молчал. Он носил в себе эту тайну столько лет, что уже сбился со счёта. Сколько раз он просыпался по ночам в холодном поту, боясь, что однажды откроет глаза и снова окажется в том пентхаусе, под вечный шум дождя, с фотографией в руках и пустотой в груди? Десять? Пятнадцать? Целую жизнь.       Он благодарил неизвестно кого — судьбу, вселенную — за этот второй шанс. За то, что проснулся тем утром в своей старой комнате. За то, что успел. За то, что всё сделал правильно.       Но он так и не понял — как? Как это случилось? Почему именно он получил этот шанс? И не заберут ли его однажды обратно?       — Юнги? — Чимин легонько сжал его пальцы. — Ты где?       Юнги моргнул, возвращаясь в реальность. В их квартиру. В их гостиную. К их сыну, который гремел пакетами на кухне.       — Здесь, — ответил он хрипло. — Я здесь. Просто… задумался.       — О чём?       Юнги посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. На морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда Чимин смеялся. На веснушки, которые так и не исчезли с возрастом. На руки — тёплые, живые, сжимающие его пальцы.       — О том, как мне повезло, — сказал он наконец. — Что ты есть. Что мы есть. Что Джихо бегает по квартире и требует хлопья.       Чимин улыбнулся, но в глазах осталась тень беспокойства.       — Ты сегодня какой-то странный. Всё хорошо?       — Всё замечательно, — Юнги поднёс его руку к губам и поцеловал. — Лучше просто не бывает.       — Пап! — заорал Джихо из кухни. — А где молоко? Я не нашёл молоко!       — В синем пакете! — крикнул Чимин в ответ, не сводя глаз с Юнги. — Схожу посмотрю, что он там натворил, — сказал он тише. — А ты присоединяйся к нам. Завтракать будем. Все вместе.       — Иду.       Чимин с трудом поднялся с дивана и пошёл на кухню, на ходу поправляя футболку. Юнги смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди разливается тепло.       Счастье, которое он не заслужил, но получил. Благодарность каждому новому дню. Любовь — такая огромная, что иногда казалось — сердце не выдержит.       Он встал и пошёл на кухню.       Джихо уже сидел за столом, перед ним стояла тарелка с хлопьями, залитыми молоком, и он сосредоточенно ковырялся в них ложкой. Чимин стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюльке — варил кашу, которую Юнги любил с детства. Ту самую, что варил его папа. Чимин выпросил рецепт много лет назад и теперь готовил по воскресеньям.       — Садись, — кивнул Чимин на свободный стул, не оборачиваясь. — Сейчас будет готово.       Юнги подошёл сзади, обнял его за плечи, прижался щекой к затылку.       — Я люблю тебя, — сказал он тихо, почти шёпотом.       Чимин замер на секунду, потом отложил ложку и повернулся в его руках лицом к лицу. Глаза блестели.       — И я тебя люблю, — ответил он так же тихо. — Зачем ты это говоришь? Я и так знаю.       — Просто хочу, чтобы ты слышал это каждый день.       — Я слышу, — Чимин улыбнулся, потянулся и поцеловал его — легко, по-утреннему, пахнущему кашей и домом. — Каждый день.       — Фу, вы снова целуетесь! — раздалось от стола. Джихо закрыл глаза ладошками, но подглядывал сквозь пальцы, довольно хихикая.       — А ну не подглядывай! — притворно строго сказал Чимин, отстраняясь. — Ешь давай, а то в школу опоздаешь.       — Сегодня же воскресенье! — возмутился Джихо.       — Точно, — Чимин шлёпнул себя по лбу. — Забыл. Тогда можешь не спешить.       — Ура!       Юнги сел за стол напротив сына и поймал себя на мысли, что не может перестать улыбаться. Просто смотреть на них — на Чимина у плиты, на Джихо с хлопьями — и улыбаться.       — Отец, — Джихо отвлёкся от еды и уставился на него с серьёзным видом. — А ты так и не дорассказал. Про грустное.       — Джихо, — предостерегающе начал Чимин, оборачиваясь.       — Ничего, — остановил его Юнги. — Всё нормально.       Он посмотрел на сына и вдруг понял — наверное, пришло время. Не рассказывать всю правду, конечно. Слишком сложно, слишком страшно для шестилетнего ребёнка. Но хотя бы часть.       — Было у меня время, — начал он медленно, — когда я очень боялся потерять одного человека. Думал, что если не скажу ему важные слова, то он уйдёт. Исчезнет. И я останусь совсем один.       — И что? — Джихо слушал, открыв рот.       — А потом я понял, что глупо бояться. Что лучше сказать и рискнуть, чем молчать и жалеть. И я сказал.       — И он не ушёл?       Юнги посмотрел на Чимина. Тот стоял у плиты, замерев с ложкой в руке, и смотрел на них обоих — мужа и сына — такими глазами, что у Юнги снова защемило сердце.       — Нет, — ответил он тихо. — Не ушёл. Остался. Навсегда.       — И это папа Чимин? — догадался Джихо.       — Да, — Юнги кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это он.       — А чего ты боялся? Он же добрый.       — Иногда мы боимся не потому, что человек злой, — сказал Юнги, глядя на Чимина. — А потому что он слишком дорог нам. И мы не представляем жизни без него.       Джихо задумался, переваривая эту взрослую мудрость. Потом кивнул своим мыслям и вернулся к хлопьям, решив, что на сегодня философии достаточно.       Чимин поставил перед Юнги тарелку с кашей и сел рядом, положив голову ему на плечо.       — Ты правда так боялся? — спросил он тихо, чтобы Джихо не слышал.       — Правда, — так же тихо ответил Юнги.       — Глупый, — Чимин улыбнулся в его плечо. — Куда бы я делся?       Юнги ничего не ответил. Только обнял его свободной рукой, прижимая к себе, и закрыл глаза.       Куда бы ты делся?       Альфа знал ответ на этот вопрос. Слишком хорошо. Видел его каждую ночь в кошмарах первые несколько лет. Чувствовал запах дождя и крови, слышал звук сирен, видел белое покрывало.       Но это было в другой жизни. В той, которой не случилось.       А в этой — Чимин сидел рядом, тёплый, живой. Джихо уплетал хлопья за обе щеки. За окном моросил дождь, но здесь, в этой маленькой кухне, было тепло и уютно.       Юнги так и не понял, как это произошло. Как он вернулся в тот день. Кто или что дало ему второй шанс. Но он благодарил каждое утро. Каждую минуту. Каждую секунду этой подаренной жизни.       — Отец, — Джихо доел хлопья и теперь смотрел на отца с хитрым прищуром. — А когда я вырасту, ты меня научишь на рояле играть?       — Обязательно, — пообещал Юнги.       — А ту грустную песню?       — Её в первую очередь.       — Почему?       — Потому что она очень важная, — сказал Юнги, глядя, как Чимин улыбается, прикрыв глаза. — Это наша с папой Чимином песня.       — Тогда я тоже хочу выучить, — заявил Джихо. — Чтобы играть вместе с вами.       Юнги переглянулся с Чимином. В глазах мужа стояли слёзы — счастливые, светлые, тёплые.       — Обязательно, — повторил Юнги, сжимая его руку под столом. — Вместе.

***

      Вечером, когда Джихо наконец угомонился и заснул в своей комнате, обложившись плюшевыми динозаврами, в квартире воцарилась та особенная тишина, которую Юнги когда-то ненавидел, а теперь ценил превыше всего. Но сегодня тишина давила. Шум дождя за стеклом вдруг показался слишком громким, слишком похожим на тот гул из его прошлого.       Чимин сидел в кресле на балконе, укутавшись в плед, и смотрел на городские огни. Дождь закончился, небо очистилось, и в разрывах облаков проглядывали звёзды. Юнги стоял сзади, положив руки ему на плечи, но мысли его снова начали соскальзывать в ту чёрную бездну.       — Знаешь, — сказал вдруг Чимин, глядя в небо. — Я иногда думаю: а что было бы, если бы ты не сказал мне тогда? На вечеринке?       Юнги вздрогнул. В какой-то момент Чимин почувствовал, как пальцы мужа судорожно сжались, до боли впиваясь в его плечи сквозь тонкую ткань домашней футболки.       — Юнги? — Чимин обернулся, встревоженный этой внезапной дрожью. — Ты здесь?       — Почему ты спрашиваешь? — голос Юнги был хриплым.       — Просто интересно. Я ведь так долго ждал. Столько лет. И уже почти перестал надеяться. А ты взял и всё изменил.       Юнги не ответил. Перед его глазами на мгновение вспыхнула приборная панель, залитая кровью, и белое покрывало в холодном свете синих маячков. Он видел Чимина — того, другого — со стеклянными глазами, устремлёнными в вечность. Этот образ был таким ярким, что Юнги покачнулся, теряя опору.       — Юнги, я здесь! — Чимин вскочил, сбрасывая плед, и крепко обхватил лицо мужа ладонями. — Посмотри на меня. Я здесь, дыши!       Юнги с трудом сфокусировал взгляд. Перед ним был Чимин. Живой. С горячими ладонями и испугом в карих глазах. Юнги издал хриплый, надрывный звук, похожий на стон, и рванулся вперёд, буквально вминая его в себя.       Он обхватил его так крепко, что у омеги перехватило дыхание. Юнги зарылся носом в его шею, туда, где пульсировала жилка, и жадно, до головокружения вдыхал запах яблок — единственное доказательство того, что он не сошёл с ума. Его руки метались по спине Чимина, сжимая футболку, пальцы до белых костяшек впивались в лопатки.       — Юнги, тише… ты меня раздавишь, — прошептал Чимин, но не отстранился, а наоборот — сильнее прижался к нему.       — Прости, — голос Юнги сорвался на хрип. Он дрожал всем телом. — Прости, я просто… я так боюсь. Столько лет прошло, Чимини… а я всё ещё боюсь, что моргну — и тебя не будет.       Юнги отстранился всего на миллиметр, только чтобы увидеть его губы. Он впился в них поцелуем — отчаянным, горьким, полным боли, которую копил все эти годы. Это был поцелуй утопающего, который наконец нашёл берег.       Чимин отвечал так же горячо, пытаясь своим теплом выжечь холод из его души.       — Ты не исчезнешь? — прошептал Юнги прямо в его губы. — Поклянись мне. Снова.       — Никогда, слышишь? — Чимин прижался лбом к его лбу. — Я здесь. Я настоящий. Ты чувствуешь, как бьётся моё сердце? Оно бьётся для тебя.       Юнги снова спрятал лицо в его плече, чувствуя, как футболка Чимина становится влажной от слёз. Только так — чувствуя реальный вес его тела и ритм пульса — он мог заставить кошмар отступить.       Они стояли на балконе долго, пока ночной холод не заставил их дрожать. Юнги не отпускал его ни на секунду, ведя в спальню, словно боясь, что если разомкнёт руки, Чимин растворится в полумраке коридора.       Уже в постели, в темноте, Юнги лежал, притянув Чимина к груди и медленно перебирая пальцами его волосы. Чимин, уже засыпая, сонно прижался к его руке.       — Я люблю тебя больше жизни, — прошептал Юнги в тишину.       — Я знаю, — едва слышно пробормотал Чимин. — Мы долетели, Юнги. Все долетели.       Юнги замер. «Долетели». Те самые слова из песни, которые когда-то звучали как приговор, теперь стали его спасением.       Он думал о том, что много лет назад проснулся в своей старой комнате от звонка Чимина. Что прожил тот день заново, сделал всё правильно, не допустил страшной ошибки. Что они были вместе все эти годы — ссорились и мирились, строили планы, растили сына.       Он так и не понял, как это случилось. Но был благодарен. Бесконечно. До хрипоты в горле. До слёз, которые тихо катились по щекам в темноте.       — Спасибо, — прошептал он в пустоту. Кому — неизвестно. Может быть, вселенной. Может быть, тому мальчишке, которым он был когда-то. Может быть, просто судьбе. — Спасибо за этот шанс.       Чимин во сне что-то пробормотал и сильнее прижался к нему, ища тепло. Юнги обнял его в ответ, прикрыл глаза и позволил себе наконец уснуть.       Без страха проснуться в другой жизни.       Без кошмаров.       Без дождя.       Только они. Только здесь. Только сейчас.       И впереди — целая вечность.