Лучшая партия

Кабинет наследника, будущего императора Александра Николаевича, был залит утренним ясным солнцем. Жуковский, отложив в сторону томик Локка о воспитании, мягко рассказывал своему юному ученику о долге, чести и милосердии. — Государь должен помнить, что его подданные — не цифры в отчетах, а живые люди, со своими надеждами и печалями, — произнес Жуковский, и в этот момент дверь тихо открылась. На пороге стоял император Николай Павлович, прямой и величавый. Он наблюдал за уроком несколько секунд, прежде чем войти. — Не помешаю, господа? — его голос звучал почти мягко. — Ваше императорское величество! — Жуковский и наследник встали. — Прошу, продолжайте, Василий Андреевич. Я лишь хотел узнать об успехах сына, — Николай приблизился и его взгляд скользнул по бумагам на столе, но большую часть времени он смотрел на Жуковского. — Мы как раз беседовали о нравственных основах власти, государь, — пояснил Жуковский, с энтузиазмом возвращаясь к теме. — Наследник делает заметные успехи в осознании того, что сила монарха — не в страхе, который он внушает, а в любви, которую он заслуживает. Не так ли, Александр Николаевич? Наследник почтительно кивнул. Николай слушал и одобрительно глядел то на сына, то на его наставника. — Прекрасно сказано, — произнес император после паузы. — Искренность и глубина чувств… это редкость в нашем прагматичном мире. Особенно в стенах дворца. Порой кажется, что лишь поэзия да музыка способны донести истину, не искаженную придворными условностями. Он сделал паузу, глядя на Жуковского с явным ожиданием. Это был не просто комплимент — это было приглашение к более личной, доверительной беседе. Жуковский, однако, воспринял это исключительно как оценку своей педагогической работы. — Совершенно верно, ваше величество! Именно через искусство мы воспитываем в наследнике эмпатию. Вот, к примеру, мы разбираем оду Державина «Бог»… Николай слегка поморщился, но быстро взял себя в руки. — Да, искусство… Оно открывает сердца. И порой два сердца, близких по духу, могут найти друг в друге отклик вне всяких условностей. — Он сделал еще один осторожный шаг, на этот раз почти метафорический. Жуковский просиял. — Именно так, государь! Вот и наследник начинает это понимать! Его последнее сочинение на тему летнего утра в Царском Селе было наполненно чувствами и эмоциями! Николай I, человек железной воли, впервые, кажется, столкнулся с непробиваемой стеной непроходимой наивности. Он на мгновение замолк, собираясь с силами для последней, лобовой атаки. — Василий Андреевич, — начал он, понизив голос. — Ваши замечания бесценны. Я полагаю, нам стоит обсудить дальнейший учебный план и, возможно, другие темы… с глазу на глаз. Без посторонних. Например, сегодня вечером, в моих личных покоях, - император улыбнулся. - Поэзия требует особой, сокровенной атмосферы для обсуждения, не так ли? Жуковский тут же потянулся к своему портфель под ожидающим взглядом монарха. — Ваше величество, это великолепная идея! Я как раз подготовил детализированный план занятий на следующие два месяца. Расписан по дням и темам, — он с гордостью протянул императору толстую папку, исписанную аккуратным почерком. — Здесь всё: от античной истории до основ законодательства. Теперь вы можете быть совершенно спокойны за образование своего сына! Николай взял папку. Он смотрел то на нее, то на сияющее лицо поэта. Могучий император, перед которым трепетала вся Европа, на секунду почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он молча кивнул, развернулся и вышел из кабинета, так и не найдя слов. Жуковский, совершенно счастливый от профессиональной похвалы, обернулся к наследнику. - Продолжим занятие, Ваше Высочество.

***

На следующий день в покои Жуковского, как ураган, ворвался Пушкин. Под мышкой он держал солидную кипу бумаг. — Василий! Собрал свежие данные, — объявил он, с шумом расстелив на столе перепись чиновников Главного штаба. — Смотри: вдовцы, холостяки, незамужние… возраст, чин, годовой оклад. Ну должен же быть хоть кто-то, кто соответствует твоим... интеллектуальным запросам! Жуковский, все еще находящийся под приятным впечатлением от визита императора, с ужасом посмотрел на бумаги. — Александр, во имя всего святого! Это же главный штаб, а не ярмарка невест! Ты с ума сошел! - Это для благого дела! Их прервал стук в дверь. Молчаливый слуга подал два письма для Александра Сергеевича. Пушкин, недолго думая, вскрыл оба. — Ага, от Ивана Пущина! Друг сердечный! Шлет поклон и… — он пробежал глазами текст, — интересуется, не загляну ли я к нему на днях... — И второе… от Данзаса! — Пушкин хмыкнул. — «Сашка, — пишет он, — слыхал, ты ищешь Жуковскому пару. Если тот согласен на мужлана с дурным глазом и добрым сердцем — я к твоим услугам. Шутка. Но не совсем». Пушкин поднял на Жуковского восторженный взгляд. — Ну вот же! Два превосходных кандидата! Иван Пущин! Умница, добряк, душка, верный друг! Правда, сослан, живет в имении… но зато тихо, уединенно, поэтично! Вы будете гулять по лесу, читать друг другу стихи! Жуковский побледнел. — Александр, он был сослан за участие в… в том самом! Представь, что скажет государь, если его воспитатель наследника сбежит к декабристу! Меня заклюют при дворе! — Ну тогда Константин Данзас, — не сдавался Пушкин. — Мой секундант, честейшая душа, весельчак! Он будет оберегать твой покой, рассказывать армейские байки… Правда, картежник и немного пьет… - Александр неловко почесал затылок, - и вечно в долгах… но сердце золотое! Жуковский схватился за своё собственное сердце, делая вид, что у него перехватило дыхание. — Данзас?! Тот, который на последнем приеме уронил два подноса с шампанским, пытался продекламировать оду Державина с каминной решеткой в руках и в итоге рухнул в кадку с пальмой? Александр, я умоляю тебя! — Но он преданный! — настаивал Пушкин. — А преданность в нашем мире дорогого стоит! — Нет! — воскликнул Жуковский с необычным для него запалом. — Ни за что! Никаких декабристов и никаких гусаров-дебоширов! Я предпочитаю холодное одиночество горячему скандалу. Мое сердце принадлежит поэзии, и только поэзии! Поклянись, что оставишь эту безумную затею! Пушкин смотрел на него с детской обидой на лице. — Но как поэт может творить без любви? Без вдохновения? Без кого-то, кто согревает твою постель долгими зимними вечерами? — Он может творить под пушистым пледом с чашкой горячего шоколада! — парировал Жуковский. — И в полном, блаженном, абсолютном одиночестве! Обещай мне! Пушкин тяжело вздохнул и с драматическим видом швырнул перепись штаба в воздух. Бумаги разлетелись по комнате. — Обещаю… Но это ошибка, Василий! Ты хоронишь свое счастье под пледом! — он повернулся к выходу, но через секунду обернулся с хитрой улыбкой. — Но если ты передумаешь… у меня есть список офицеров гвардейского экипажа… Вслед Пушкину полетел тяжёлый ботинок.

***

В кабинете Жуковского снова пахло свежей бумагой, чаем и назревающим скандалом. Жуковский не поменял своего решения по поводу назревающих женихов, Пушкин явился к нему сам, размахивая каким-то новым списком и ходил туда-сюда перед диваном, на котором сидел его измученный друг. — Я всё обдумал. Мы просто не на тех смотрели! Вот, к примеру, директор Императорской публичной библиотеки Алексей Николаевич Оленин! Ум, образованность, связи! Или… — Александр, — взмолился Жуковский, прикрывая глаза рукой. — Оленину шестьдесят лет. У него взрослые дети. Он больше интересуется каталогизацией фолиантов, чем романтическими утехами. — Тем лучше! Опыт! — не сдавался Пушкин. — Он будет, как драгоценный манускрипт, которым ты будешь зачитываться долгими зимними вечерами! Или вот, молодой князь Одоевский! Мистик, философ, обожает Гофмана! Вы будете вместе грезить о потустороннем! -Пока я не окажусь растерзанным в центре кровавого ритуала. Дверь кабинета тихо отворилась. Вошел граф Александр Христофорович Бенкендорф, начальник Третьего отделения. Его появление было столь же бесшумным, сколь и вездесущим. Пока два поэта увлеченно спорили, он успел незаметно поднять с пола один из брошенных накануне листов переписи, и его обычно невозмутимое лицо постепенно потемнело. — Господа, — раздался его ровный, холодный голос, заставивший обоих вздрогнуть. — Я слышу оживленные дебаты. Надеюсь, о судьбах отечественной поэзии? Пушкин на секунду опешил, но тут же нашёлся с ответом: — Граф! Как раз кстати! - Василий даже не успел ничего предпринять, чтобы закрыть ему рот. - Мы решаем, кто более достоин сердца Василия Андреевича: умудренный сединами библиофил или юный мистик-идеалист! Ваше мнение, как человека, сведущего во всех тонкостях, будет решающим! Бенкендорф медленно поднял на поэта свой тяжёлый взгляд. — Мое мнение, Александр Сергеевич, заключается в вопросе: что, скажите на милость, делает секретная перепись личного состава Главного штаба в покоях придворного поэта? Вы планируете стихотворный шпионаж? Или, может, решили организовать брачное агентство для офицеров, используя государственные документы? — Второе! — бодро отрапортовал Пушкин к ужасу Жуковского. — Я всего лишь пытаюсь помочь другу обрести личное счастье! Это благородная цель! Разве Третье отделение против счастья? — Третье отделение, — ледяным тоном произнес Бенкендорф, — против хаоса, безрассудства и разбрасывания секретных бумаг по чужим кабинетам! Ваша инициатива, Пушкин, пахнет не розами, а допросом с пристрастием! Жуковский, который сначала застыл от страха, смотрел на них: на своего взъерошенного, горящего неправым делом друга и на яростно-спокойного графа, тыкавшего ему в лицо злополучной бумагой и внезапно рассмеялся. — Боже мой, — прошептал он. — Да вы же два сапога пара. Бенкендорф на секунду отвлекся от Пушкина и посмотрел на Жуковского. Его взгляд смягчился. — Василий Андреевич, и вы принимаете участие в этом безумии? Я надеялся, ваш разум возьмет верх над его… поэтическим помешательством. — Александр Христофорович, я всего лишь пассивная жертва его сумасбродной заботливости, — улыбнулся Жуковский. — Он уже из-за меня чуть с Кюхельбекером не подрался и с Чаадаевым меня почти свел, не зная о его помолвке. Бенкендорф устало покачал головой, но в уголке его рта дрогнула усмешка. — Чаадаев? Пушкин, вы и впрямь метите высоко, - фыркнул Граф и на секунду задумался. - Хотя, философ и поэт… не лишено смысла. — Вот видишь! — воскликнул Пушкин. — Граф понимает! Пушкин бросил на Бенкендорфа благодарный взгляд, а потом перевёл его на своего литературного наставника, и в его глазах зажглась та самая искра осознания. Его мозг, работавший со скоростью света, уже складывал пазл воедино: давняя дружба, взаимное уважение, общие интересы при полной противоположности характеров… Жуковский следил за его взглядом и медленно поднимался с дивана. — Нет, — тихо сказал он. — Нет, Саша. Нет-нет-нет. — Но… — начал Пушкин с горящими глазами. — НЕТ! — закричал Жуковский так громко, что оба Александра — и Пушкин, и Бенкендорф — разом обернулись к нему. Бенкендорф смотрел на него с полным недоумением. — Что нет, Василий Андреевич? В чем дело? Прежде чем Пушкин нашёлся с ответом, Жуковский хватает его за плечо и ведёт в столовую, где должны были подать обед. Уже там Жуковский наконец вздохнул с облегчением. Только вот терпения Пушкина хватило ровно до первой ложки борща. После он не выдержал и под выразительный взгляд Жуковского, во всех красках поведал Бенкендорфу о своей месячной эпопее по поиску «достойного мужа» для придворного поэта. Граф отложил ложку и долго с пристальным вниманием смотрел на Пушкина с таким выражением, будто тот только что предложил назначить дворового пса министром иностранных дел. — Пушкин, — наконец произнес он без тени улыбки. — Вы — идиот. Гениальный, конечно. Но идиот. Выносить мозг такому человеку, как Василий Андреевич, своими дурацкими списками… Это даже не безрассудство. Это — высшая форма безумия. Жуковский, наблюдая, как Пушкин ерзает под этим уничтожающим взглядом, а Бенкендорф с наслаждением его отчитывает, вдруг заметил искру. Не злобы, а какого-то странного, почти игривого напряжения между ними. — Знаешь, Александр, — нежно обратился он к Пушкину, подливая ему еще вина. — Я вот о чем подумал. Ты так яро ищешь мне пару, что даже не видишь очевидного. — Чего? — насторожился Пушкин. — Ты и Александр Христофорович, — совершенно невинно произнес Жуковский. — Вы идеально подходите друг другу. Ты — вечный смутьян, он — воплощение порядка. Ты — огонь, он — лед. Ты — хаос, он… он как раз и есть тот, кто этот хаос усмиряет. Это же классика! Роман на века! Пушкин поперхнулся вином. Он покраснел с ног до головы, и порывисто вскочил из-за стола. — Что?! С ним?! Да ты с ума сошел, Василий! Этот… этот жандарм! Этот… воплощенный «нельзя»! Я лучше с Кюхельбекером обручусь! Жуковский посмотрел на Бенкендорфа. Тот откинулся на спинку стула, медленно ел десерт и смотрел на вспыхнувшего Пушкина с самым довольным видом, который только можно себе представить. В его глазах читалось явное удовлетворение. — Ну вот, — нарочито печально вздохнул Жуковский. — А я уже и кадку с пальмой мысленно вам в общий кабинет поставил.