Until I Get My Teeth In You

Когда Баки просит Клинта быть его медпомощником в формах Alpha R-22, он врёт сам себе, если говорит, что не надеялся когда-нибудь ими воспользоваться. На самом деле, если Баки перестанет врать себе хотя бы на пять секунд, он признается, что хочет однажды провести с Клинтом не совсем платоническую руту. Может быть, через год-два, когда он завоюет его доверие и докажет, что его можно не бояться. Это — фантазия. Баки натворил в этой жизни достаточно гадостей, чтобы честно считать: ему никогда не будет места в одной комнате с Клинтом, не то что делить с ним гон. Но по непонятным причинам Клинт соглашается. Так что после ленивого утра, в которое Клинт целый час ходит без слуховых аппаратов (а значит не слышит, как само собой выходит довольный вздох после каждого глотка кофе — и потому не замечает тех самых «луна-глаз» у Баки; боже, он до чёртиков влюблён в этого парня — это смешно), они подписывают бумаги и отдают Пеппер, чтобы всё оформили. И на этом дело заканчивается. Баки больше особо не думает об этом. Пока однажды утром всё вдруг не начинает выглядеть… не так. Всё начинается с того, что он говорит Стиву «пошёл в жопу», когда приходит время утренней пробежки. Прошло уже несколько дней с окончания цикла Наталии, но её запах всё ещё висит в воздухе. Он сильнее всего на Стиве и ещё более отчётливо, когда тот вспотеет. Сколько бы Стив ни мылся, запах заговора и кедровых сундуков с себя не смоешь. Обычно это не трогало Баки, но сегодня оно нервирует его до зубовного скрежета. Баки терпел, пока Стив показывал ему за завтраком глупые ролики с YouTube под благим предлогом «культурной релевантности» или как там он это называет, но сейчас это сводило Баки с ума. Первый ролик — две ламы в шляпах. ШЛЯПАХ. Это глупо, идиотично до жути, и Баки говорит об этом вслух, как только «убийственная лама» начинает жаловаться, что ей хочется рук. — Наверное, да, — говорит Стив, хмурясь на Баки, потом снова смотрит в экран. — Тони прислал ссылку. — Как будто это всё объясняет. Стив нажимает следующий ролик, и начинается новый. — Он сказал, что это — визионерский шедевр, определивший целое поколение. Ролик про единорога по имени Чарли, и Баки держится десять секунд, пока не начинает заметно дрожать от злости. — Выключи это. Когда Стив не реагирует сразу, Баки рявкает: — Выключи, или я клянусь, выкину эту чёртову штуку в окно. — Ты сегодня какой-то раздражительный, — говорит Стив, но выключает ролик, и Баки его прощает. Но потом Стив откусывает свой тост. Казалось бы, ничего страшного, парень же должен есть, да? Только вот он хрустит так отвратительно громко, что Баки не слышит собственных мыслей из-за этого жвачущего как корова звука, и, честно говоря? Баки. Просто. Не может. Он вскакивает из-за стола так резко, что посуда звенит, а Стив замирает с куском хлеба во рту и поднимает бровь. — Что-то не так, Бак? — спрашивает он, и Баки видит у него во рту половину буханки. Почему это так бесит? Баки понимает, что ведёт себя неадекватно, и вместо того чтобы сказать то, что хочет («Какого, мать твою, хрена ты ТАКОЙ!?»), бурчит что-то про то, что пойдёт к Тони, и уносится прочь. У большого пальца снова барахлит механизм, так что, по крайней мере, у него есть правдоподобное оправдание. В лаборатории Тони что-то поджигает паяльной горелкой, пока из колонок орёт песня про то, как кто-то отчаянно хочет, чтобы на него вылили сахар. Пеппер устроилась на диванчике и улыбается Баки, когда он входит. Баки её толком не знает, но думал, что она ему симпатична. Оказалось, он ошибался. Потому что от того, как она сверкает зубами и смотрит на него, у Баки сводит челюсть. Тони поднимает сварочную маску и стягивает перчатки: — Что-то нужно, Баккару? Баки чувствует, как плечи расслабляются сами собой: — Большой палец тормозит. — Чтобы подчеркнуть сказанное, он пытается пошевелить пальцем, и тот действительно оживает лишь через секунду. — Когда ты позволишь мне полностью его переделать? — бурчит Тони. — Это было бы куда эффективнее, чем лепить пластырь каждые пару месяцев. Баки пожимает плечами и плюхается на стул, кладёт руку ладонью вверх на стол, чтобы Тони мог добраться до панели управления: — Не хочу заново привыкать к новому. Этот нормальный. — «Нормальный». — Тони выплёвывает слово так, будто оно с кислотой. Он отвинчивает пластину, высовывает кончик языка от сосредоточенности. — Почему ты соглашаешься на это, когда можно получить топ-технику — уму непостижимо. Тони хмурится, вытаскивает предохранительный блок, затем засовывает пальцы внутрь, чтобы начать паять проводку. — Мог бы хотя бы позволить мне сделать тебе новую плату. Менее «made in USSR». Вот тут Баки обычно бы сказал Тони «пошёл на хуй». Это рутина: Баки приходит за быстрой починкой, Тони сокрушается над устаревшей техникой, а Баки посылает его к черту. Таков их порядок. Всё нормально. Но сегодня запах клевера и сосны от Тони невероятно отвлекает. Под ним ещё и сладкий омега-аромат — его тоже трудно игнорировать. — Ладно, хорошо, — говорит Баки, наклоняясь ближе и стараясь незаметно вдохнуть больше Тониного запаха. — Можешь сделать для меня всё, что захочешь. Тони замирает, с отвёрткой во рту и пальцами в нутриях руки Баки. Морщит нос, бросает на Баки взгляд и, хм, Баки никогда не замечал, какие у него красивые глаза, как у Бэмби. Тони заканчивает работу молча, что нехарактерно, но Баки слишком занят, впитывая запах клевера, чтобы обращать на это внимание. — Кстати, ты сейчас пахнешь как настоящий убийца, — Тони говорит так, будто ведёт беседу, вставляя последний винт. — Простите? — Баки выплёвывает, потому что серьёзно, что за хрень? — Ты пахнешь так, будто собираешься устроить национальную резню. Ничего страшного, мне нравится бояться, поэтому мой любимый праздник — Хэллоуин. Ты видел «Кошмар на улице Вязов»? Стоит добавить в список, обделаешься от страха, это супер. — Баки моргает и пытается уследить за потоком слов. Трудно. От запаха Тони у него голова словно забита ватой. — Но сейчас ты так воняешь своими альфа-феромонами, и, честно? Это невежливо. — Почти готово? — Баки застывает при голосе Пеппер, резко осознавая, где она позади него. Баки чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. — Потому что мне обещали суши. Баки резко оборачивается и рявкает. Он даже не успевает почувствовать полное смущение, как рука Тони мгновенно ловит летящую металлическую перчатку. — Хочешь попробовать ещё раз? — спрашивает Тони, едва слышно через вой репульсора, включающегося с шумом. — Прекрати это! — одёргивает Пеппер, отмахиваясь от перчатки, как от мухи. Тони делает паузу. Баки тоже. — Разве ты не видишь, что ему плохо? Если подумать, да, ему реально паршиво. Что тревожно, учитывая, что он не болел со времён войны. Сколько он уже трясётся? — О, дорогой, у тебя температура. — Пеппер кладёт руку ему на лоб и отводит влажные волосы за ухо. Она добавляет к списку симптомов «потеешь как шлюха в церкви». Она такая милая. Баки хочется оторвать ей руки. — Не знаю почему, — начинает он, сдерживая желание сделать ей больно. — Но ты всё только усугубляешь. Тони смеётся до хрипоты, Пеппер поджимает губы. — Хочешь поделиться с классом? — Он раздражённый, у него температура, он пахнет сильнее обычного, не может перестать меня нюхать, а ты всё только усугубляешь, — перечисляет Тони по пунктам пальцами. — Разве не очевидно? У Снежинки первый гон. Живот Баки скручивается. Не может быть…? — Хочешь, я позову Клинта? — спрашивает Пеппер, мягко, чертовски мягко. Баки хочет столкнуть её с лестницы. — Я в порядке, — рявкает он. Тони щурится, и чувство вины, накатившее на него от этого неприятного запаха омеги, становится невыносимым. — Прости, я справлюсь. Просто присяду в своей комнате ненадолго. * Когда он возвращается, в гостиной пахнет ещё одним альфой, и Баки так злится, что дрожит. Он ненавидит эту часть, не может вынести, как запахи так сильно влияют на его эмоции. Он устремляется в душ, забирается внутрь с одеждой на себе и смывает запах Тони с особой строгостью. Он прекращает тереться, когда запах полностью исчезает, и стоит под струями воды, наслаждаясь её теплом. С дрожащими руками снимает одежду и не смотрит вниз, не признаёт происходящего между ног. Всё, что Гидра сделала с ним, до некоторой степени ужасно, но сложнее всего принять изменения ниже пояса. Это интимное место для травм. Баки не любит думать об этом. Он бьёт головой по плитке, тяжело дышит, пытаясь игнорировать происходящее. Но бесполезно — через секунды он уже напряжён и возбуждён, нравится это ему или нет. Баки сжимает зубы и прижимает лоб к стене душа, руки напрягаются по бокам. Невольно в голову приходит Клинт, Баки тихо стонет и крепко зажмуривает глаза. Он думает о той глупой улыбке, о том, как рубашка скользит по спине, когда Клинт ждёт, чтобы выпустить стрелу. Он не собирается этого делать. Последнее, чего хотел бы Клинт — быть центром его фантазий, и Баки считает своим долгом проявить сдержанность и просто не использовать его образ. Он думает о Клинте, весь в поту после пробежки, с закрытыми глазами и рубашкой, задранной так, чтобы Баки мог насладиться видом. Мили кожи, пресс, достойный стихов, бёдра, которые просят поцелуев. Он не собирается этого делать. Он точно нет. Он думает о том, как просыпается с их переплетёнными пальцами, Клинт моргает на него сонными глазами, мягкий и ни капли не боится его. Смотрит на Баки так, будто он что-то особенное. Будто он чего-то стоит. Это кажется неизбежным, когда Баки сдаётся. Он берёт себя в руки и ищет облегчения, мечтая о глупом лице Клинта Бартона всё это время. * Когда Баки выходит из ванной в одних трусах и замечает Клинта на кровати, ему требуется героическое усилие, чтобы изображать безразличие. — Кто настучал? — спрашивает Баки, натягивая свои спортивные штаны. — Тони сказал Стиву, а Стив сказал мне, — отвечает Клинт, щеки в ямочках от улыбки. Это мило. Баки хочется это слизать — странное желание, не так ли? — Тебе не обязательно быть здесь, — говорит он, потому что Клинт заслуживает выбора. Улыбка Клинта становится шире. — Хочешь, чтобы я ушёл? Баки качает головой, Клинт наклоняет голову. Баки крепко глотает. — Ну тогда давай, отметь меня своим запахом. Как тут можно сказать «нет»? Баки держит руки при себе, когда наклоняется, чтобы провести носом вдоль длинной линии шеи Клинта. В нём просыпается что-то дикое. Это первая настоящая передышка, которую Баки испытал за весь день. — Можно трогать меня. Это поможет, — говорит Клинт с закрытыми глазами, дыша неглубоко. — Тебе станет легче, если я буду пахнуть тобой. Баки мурлычет и опускает руки на плечи Клинта. Он наклоняется ближе, едва касаясь шрамированной кожи, и с интересом наблюдает, как у Клинта по коже бегают мурашки. — Всё в порядке? — спрашивает Баки, наполовину опасаясь, что Клинт испугался, но молчит. — В порядке, — говорит Клинт, приоткрывая один глаз и посылая ему смущённую улыбку. — Просто щекотно. — Ладно. — Баки трогает рубашку Клинта, собирая смелость. — Можно снять это? Когда брови Клинта нахмурились, Баки поспешно добавляет: — Пахнет как Стиви. Это начинает сводить Баки с ума — чувствовать чужой запах на себе. Клинт кивает, Баки помогает ему справиться с этим, а потом выбрасывает всё за дверь. Клинт смеётся, а Баки смущённо краснеет. — Извини. — Да ладно, я понимаю. Это просто гормоны, всё нормально, — говорит Клинт. И хотя это часть причины, явно не вся. Клинт ложится, растянувшись на кровати, как будто ничего особенного не произошло. — Давай, Баки, — говорит он, прикусывая губу, чтобы не застонать. — Подойди и заставь меня пахнуть тобой. Клинт, потому что он немного пакостник, даже ухмыляется и поднимает брови. — Ты настоящий бич, — ворчит Баки, но всё равно ползёт к нему, аккуратно прижимая к кровати. Клинт смотрит на него, посылая одну из своих солнечных улыбок, и Баки замер, не в силах оторвать взгляд. — Ух ты, ты прям теряешь дар речи, — говорит Клинт, закидывая руку за шею Баки и медленно притягивая его вниз, пока они не оказываются впритык. — Вот так, — инструктирует он, беря руку Баки и водя ею по себе. — Не стесняйся. — Я тебя не укушу, — обещает Баки. — Я знаю, — отвечает Клинт, как будто это так просто. Баки больше не теряет времени, ныряет ближе и прижимается, как только может. Клинт тёплый и покорный под ним, позволяет Баки водить руками по шее, плечам, груди, пока Клинт не пропитан запахом Баки. Это удовлетворяет на самом глубоком уровне. Когда Баки довольный, он перекладывает их так, чтобы они лежали на боку, лицом к лицу, как в то первое утро, когда они проснулись вместе. — И что теперь? — спрашивает он, проводя костяшками пальцев вверх и вниз по предплечью Клинта. На нём рассыпаны веснушки цвета коричневого сахара. Увлекательно. — Не знаю, — отвечает Клинт. — Я никогда раньше не помогал кому-то во время гона. — Правда? — Правда, правда. На случай, если ты не заметил, у меня не толпятся альфы у двери. — Ни один? — Да ладно, — говорит Клинт, будто его это не волнует. Баки видит насквозь. — По стандартам омег я вообще не особо «улов». Это одновременно злит и расстраивает Баки. — Почему ты так думаешь? — Ну, во‑первых, я слишком высокий. — И что с того? Клинт ковыряет покрывало. — Альфам нравится, когда ты маленький. — Это самая глупая вещь, что я когда-либо слышал, — говорит Баки, потому что любой, кто не хочет обвить твоими километровыми ногами, чертов идиот. — Думаешь? — спрашивает Клинт, и эта ямочка снова дразнит его. — У тебя что, слабость к высоким парням, Барнс? Нет, у меня просто слабость к тебе, думает он. Что он говорит вслух: — Это не дисквалификация. — Ммм, — Клинт постучал кончиком пальца по носу Баки. — А ещё я без запаха. Я не могу успокоить никого во время рута, если меня не чувствуют. И дело в том, что Клинт не тупит. Баки видит по его океанским глазам, что Клинт не забыл промах Стива в гостиной ни на секунду. Но он также видит милосердие. Клинт не будет давить, если не хочет, а Баки определённо не хочет, чтобы он давил, потому что если он расскажет Клинту, каким он пахнет, Клинт поймёт, что Баки знает, что он врёт. Запах Клинта состоит из трёх слоёв, самый маленький из которых единственный уникальный для него. Это лучший запах, который Баки когда-либо чувствовал, а это о чём-то говорит, ведь запах пирога его мамы с пахтой был потрясающий. Но найти этот базовый слой сложно, потому что его перекрывает второй аромат — тот, что пахнет сильно порохом. Тот, что пахнет очень похоже на Баки. Чтобы омега усвоил часть запаха альфы, альфа должен кусать его несколько раз, при этом запах с каждым укусом усиливается. Вот почему Баки уверен, что кусал Клинта не один раз, даже если не помнит этого. Что он не может понять, так это зачем Клинт врет об этом. У Баки есть теории, и ни одна из них не красивая, но он уже нагнал Клинта в ад, так что меньшее, что он может сделать, — это позволить ему сохранить секрет, пока тот не будет готов поделиться. Но держать рот закрытым относительно третьего слоя запаха Баки сложно, потому что он самый сильный и сводит его с ума. Потому что, независимо от того, насколько Клинт свежий после душа, в каком состоянии одежды или сколько Баки успел налить на него своего запаха, Клинт всегда пахнет как Стив Роджерс. И это выводит Баки чертовски из себя, по причинам, которые он упорно отказывается изучать. Он однажды спрашивал об этом Клинта, и хотя Стив уверял его, что между ними ничего романтического нет, он не стал объяснять дальше. Сказал, что это история Клинта, и если Баки действительно хочет знать, ему придётся спросить его напрямую. И как бы Баки ни хотел знать, больше всего он хочет проявить терпение и дать Клинту возможность поделиться, когда тот будет готов. Но это преследует его. Сколько раз Стив кусал Клинта, чтобы тот пах так сильно старой кожей? — Ты меня и так успокаиваешь, — наконец говорит Баки. — Хотя было бы лучше, если бы мы смотрели твоё кулинарное шоу. — «Крутейшая кухня»? — Именно оно, — отвечает Баки, и взгляд, который Клинт бросает ему в ответ, заставляет его чувствовать бабочек в животе. * Они проводят три дня вместе, проверяя Клинта в пятницу время от времени, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Он никогда не дразнит Баки, когда тот отлучается, чтобы разобраться с «ситуацией в штанах», а в качестве искупления Баки даёт Клинту контролировать пульт. Большую часть времени Баки хочет просто вылезти из собственной кожи, но как-то Клинт делает всё лучше. Это идеально, и если Баки не был влюблён в Клинта хотя бы наполовину раньше, теперь уж точно влюблён. * Погода удушающая в ночь, когда Солдата отправляют на задание. На самом деле, его не раздражает резкий ветер и бесконечный дождь, потому что в Мумбаи тепло, и это смягчает боль от месяцев, проведённых в криостазе. — Сезон муссонов, — говорит его куратор по дороге. Это очевидно, но он кивает. Им не нравится, когда он не проявляет признаков внимания. Его высаживают в районе красных фонарей и оставляют выполнять задание одному. Оно простое — всего одна цель, женщина старая и ни о чём не подозревающая. Её зовут Элейна Медведев, и Солдат не знает, зачем его отправили её убить, только что она должна умереть. Он крадётся по переулкам, держась в тени, пока пробирается к её квартире. Она находится над борделем, где много движения. Это идеально, потому что звуки смеха и людей, ищущих удовольствие, замаскируют любой шум, который ему придётся создавать. Он взламывает замок, и когда проходит через дверь, всё тихо. Уже глубокая ночь, и Солдат слышит тяжёлое дыхание спящей женщины через стены, что их разделяют. Он слышит бордель внизу; вой проституток, которые жадно занимаются делом, глухо ревёт у него в ушах, но Солдат не обращает на это внимания. Вместо этого он следует за ровным дыханием, проходя из комнаты в комнату, пока наконец не оказывается у её кровати. Она действительно старая, волосы почти полностью серебристые, а лицо изрезано морщинами. Солдат замечает символ Гидры на её запястье — осьминога, видного там, где ночная рубашка задралась. Солдат обхватывает её шею металлическими пальцами и сжимает. Её глаза широко раскрываются, она начинает брыкаться, пытаясь вырвать его руку с горла. Она сильна для своих лет, и хотя Солдат это восхищает, он не намерен заканчивать быстро. Её хотели мучить, чтобы она знала, кто организовал её смерть, и чтобы её последние моменты были наполнены ужасом. Это параметры его миссии. Он выполнит их. Её лицо синеет, глаза краснеют. Она пытается произнести слова, но не может издать звук. Её ногти царапают металлическую руку, оставляя кровавые следы. Воздух вокруг него меняется, и между одним сердцебиением и следующим стрела оказывается воткнутой между глазами Элейны Медведев. Солдат не медлит, вырывая труп между собой и окном. Он чувствует удар ещё одной стрелы, и если бы не мёртвая женщина, она пробила бы его шею. На крыше через улицу Солдат видит силуэт, достаёт пистолет и делает два выстрела. Больше стрел не выпускается. Солдат ждёт, прежде чем опустить тело, прищуриваясь сквозь дождь — Он видит фигуру слишком поздно и не успевает полностью увернуться. Солдат шипит, когда стрела задевает щёку, не поворачиваясь, чтобы увидеть, куда она попала, прежде чем пересчитать траекторию и выстрелить ещё раз. Ответного огня нет. Солдат прячет оружие и хмурится. Его кураторы не будут довольны таким исходом. План на такие условия не предусмотрен, но Солдат решает искать неопределённую переменную. Надеется, что это удовлетворит кураторов и отложит наказание. Дождь промачивает его насквозь, и ему приходится смахивать чёрную масляную краску с глаз, поднимаясь по пожарной лестнице. На крыше никого нет, но он не тревожится. Солдат знает, что последний выстрел был точным. Он находит лужу яркой крови, чтобы доказать свою теорию, хотя дождь уже смывает цвет. Солдат следует по кровавой дорожке к краю крыши, настолько близко к соседнему зданию, что может легко перепрыгнуть через зазор. Кровавая дорожка тянется через это здание и следующее, но Солдат замечает что-то, что заставляет его насторожиться. На крыше стоит служебный сарай, и хотя пути к нему нет, с ручки падает одинокая капля алой крови, прежде чем дождь смывает её. Солдат закрывает глаза и прислушивается. Шум дождевых капель полностью поглощает все остальное, а улица внизу гудит даже в столь поздний час. Но сквозь этот гул он всё равно слышит это — тихое, прерывистое дыхание кого-то, кто не хочет быть найденным. Сердце колотится, в панике, как кролик, пойманный в ловушку. Солдат открывает глаза. Человек почти убивает его, когда Солдат распахивает дверь, но он готов, раздавливая ствол пистолета, прежде чем раздастся выстрел. Он хватает человека за светлые волосы и тащит его под проливной дождь, не обращая внимания на его крики. Солдат прижимает его к сараю, ударяя так сильно, что у того дрожат зубы. — На кого работаешь? — спрашивает Солдат, а человек плюёт ему в лицо кровью. Это мелочь, но она пробуждает в Солдате неукротимую ярость. Он безжалостно давит большим пальцем на пулевую рану на бедре человека, пока тот не застонет и не пытается вырваться. — Кто? — повторяет он, голос низкий, почти у уха мужчины. — На кого работаешь? Человек замирает, и даже промокший дождём Солдат ощущает что-то. Маленькое, жалкое, но оно притягивает его. В этом есть что-то знакомое, что заставляет его наклонить голову и искать больше. Солдат находит то, что искал, там, где шея человека соединяется с плечом. На коже виднеется шрам, выцветший с годами, но всё ещё неприятный глазу. Запах особенно концентрирован здесь, и Солдат водит пальцами по коже, осторожно проводя ртом по ней. Он пахнет так, словно они созданы друг для друга. Как будто они предназначены быть вместе. — Как тебя зовут? — спрашивает он, губы прижаты к коже. — Ты никогда не спрашивал меня раньше, — говорит человек усталым голосом. — Меня зовут Клинт. — Он моргает, стряхивая воду с глаз. — Моё имя Клинт. — Клинт, — повторяет Солдат. Он снова втягивает аромат. Чем дольше он вдыхает, тем больше убеждается, что должен защитить этого человека. — Мы встречались раньше, — говорит он. — Да, — человек дрожит, и Солдат не знает, от страха это или от боли. Ни одно из ощущений его не радует. — В последний раз было семь лет назад. — Он смеётся. — Надеялся, что ты мёртв. — Я не мёртв. В его животе зреет странное и яростное чувство желания. Зубы Солдата скользят по шраму, и Клинт стонет. Это что-то улаживает внутри него. Он открывает рот, чтобы укусить, но Клинт шепчет: — Подожди, подожди, — и поворачивается, пока их губы не соприкасаются. Он неуклюжий, но настойчивый. Солдат содрогается. Это не для таких, как он. Это для мягких людей, не для орудий смерти вроде него. Но Солдат жаден и позволяет Клинту целовать себя столько, сколько тот захочет. — Я хочу тебя трогать, — говорит Клинт, когда они отстраняются. — Дай мне свои руки. Он отпускает, и Клинт пропускает пальцы сквозь его волосы, дергает, пока не сможет пососать синяк под ухом Солдата. Всё внутри него воспламеняется, и когда он берёт Клинта за бёдра, руки его дрожат. Это так прекрасно, что Солдат не замечает ножа. Лезвие вонзается между его металлической рукой и плечевым портом, перерезая провода внутри и делая всё устройство бесполезным. Солдат теряет равновесие под тяжестью, но сжимает руку в жилет Клинта и тянет его вниз вместе с собой. Он не может его потерять, уверен как никогда: он сделает всё, чтобы сохранить Клинта в безопасности. Солдат кусает, и Клинт стонет, всё его тело дрожит, пока бой вытекает из него. Его рука по-прежнему безжизненно висит вдоль тела, когда Солдат устраивает их, садясь прямо с Клинтом, растянувшимся у него на коленях. — Ты мог меня убить, — говорит он, наклоняясь, чтобы прикрыть Клинта от ветра и дождя. — Почему не убил? Глаза Клинта — чёрные дыры, все остальные цвета поглощены зрачками. Он смотрит куда-то вдаль. — Я… — начинает Клинт, но слова застревают у него во рту. — Я хотел. Должен был. Он прижимает голову к животу Солдата и издаёт ещё один мягкий звук. — Но я не смог. — Всё в порядке. Солдат гладит его промокшие волосы, пальцы Клинта дергаются. — Я сохраню тебя в безопасности. Клинт умоляет его не уходить, но Солдат должен осмотреть место для них. Он прячет его в служебном сарае, и когда возвращается, Клинт снова вышел на крышу. — Не надо, — умоляет Клинт, едва возвратившись из этого приглушённого состояния. — Я буду хорошим. Он моргает, но глаза остаются мутными. — Пожалуйста. — Тише, — шепчет Солдат, прижимаясь к его шее. Клинт дрожит. — Я с тобой. Ещё один укус, и Клинт исчезает, словно котёнок, слабый и полностью во власти Солдата. * Доставить Клинта до пустующего таунхауса — задача непростая, но ещё сложнее — вынуть пулю одной рукой. Анестезии нет, поэтому он снова прижимает зубы к шраму, потому что это делает Клинта тихим и покорным. Солдат обрабатывает рану и не хочет уходить. В конце концов он решает, что должен. Он не знает, что сделают его кураторы, если он отведёт Клинта к ним, но уверен, что это небезопасно. Они целуются. Туман делает Клинта голодным по нему, заставляет вздыхать и выгибаться навстречу прикосновениям. — Всё будет хорошо, — говорит Солдат, и Клинт открывает мутные глаза, пытаясь сосредоточиться. — Ты можешь идти, когда будешь готов. — Ладно. — Клинт прижимает лицо к его руке. Это заставляет сердце Солдата сжаться. — Ладно. Я буду хорошим. Солдат целует его в последний раз. * Когда его усаживают и вставляют прикусную пластину в рот, последние мысли — о Клинте, спрятанном в недрах города. Он в безопасности, и это облегчает Солдату душу, уменьшает ужас, пока кресло оживает с гулом. * Когда наконец электричество пронзает его тело и вырывает воспоминания, это — агония. *