Запреты тают в осени

      Первый день начинается с фехтования. Тренировочный двор прячется в чаще из золотых и багряных крон, и с каждым взмахом деревянных мечей в воздух взмывает россыпь листьев.       Дилюк и Кэйа сегодня в паре. И сразу ясно, кто здесь господин, а кто — приёмыш семьи Рагнвиндров. Кэйа двигается с привычной, почти кошачьей грацией, его стойка безупречна, а взгляд — острый и расчетливый. Он мог бы легко парировать и контратаковать. Но он не делает этого.       Вместо этого он подставляет свою тренировочную рапиру под более тяжелые, более прямые удары Дилюка. Его защита — демонстративно почтительная, отступления — уступчивое, а в конце схватки он позволяет клинку Дилюка коснуться своей груди.       — Хорошо сражались, господин Дилюк, — говорит он громко, чтобы слышали другие ученики, и его голос звучит гладко, как камень на дне реки.       Дилюк кивает, сжимая рукоять меча, но молчит. Он видит тень уловки в глазу Кэйи. Он помнит его настоящую, стремительную манеру боя, которую они оттачивали втайне на заднем дворе своего поместья. Эта игра в господина и слугу осточертела настолько, что скулы сводит до боли. Каждое это подобострастное «господин Дилюк» отдаётся в нём горестным уколом. Он видит, как другие юноши из знатных семей бросают на Кэйю снисходительные взгляды, и ему хочется крикнуть, что этот «слуга» может переиграть их всех с завязанными глазами.       Но тренировка заканчивается. Наставник хвалит Дилюка за мощь и точность. Кэйю — за «примерную дисциплину и понимание своего места». Ученики уходят к замку, обсуждая предстоящий ужин.       Дилюк, скинув перчатки, отворачивается, чувствуя тяжесть в груди. И слышит шаги позади себя.       — Господин Дилюк, вы, кажется, обронили…       Дилюк оборачивается, и в тот же миг Кэйа, сбросив маску почтительности одним мгновением, резко и точно поддевает ему ногу.       Мир опрокидывается, мелькает золотом, багрянцем и лазурью неба. Дилюк с глухим стоном приземляется на мягкий, пружинистый ковер из листьев. И прежде чем он успевает прийти в себя, сверху на него опускается Кэйа, упирает колено ему в грудь, а своей тренировочной рапирой тычет в шею.       — Сдаешься? — его голос звенит беззастенчивым, ликующим смехом. Никакой почтительности, только дерзость и торжество.       — Ты… нечестно! — выдыхает Дилюк, пытаясь вырваться, но грудь сдавили, а смех Кэйи оказывается заразительным.       — Ой, да? — Кэйа склоняется ниже, его вороные волосы задевают щеку Дилюка, в глазах пляшут искорки. — А по-моему, очень даже честно. В бою противник не будет поддаваться тебе, мой господин. Надо быть готовым ко всему.       Он откидывает рапиру и, все так же смеясь, скатывается в груду листьев. Они лежат плечом к плечу, тяжело дыша, и глядят в небо сквозь кружево огненных ветвей.       — Перестань так делать при всех, — тихо говорит Дилюк без упрека.       — Что? Проигрывать? Без проблем, — Кэйа поворачивает к нему голову.       — Ты прекрасно понял.       Дилюк наблюдает, как Кэйа молча срывает с его рукава желтый кленовый лист. Видит, как солнце отливает золотом в его волосах и делает до боли ясными ресницы, прикрывающие насмешливый взгляд. Запах дождя, листьев и чего-то неуловимо-своего, кэйиного, щекочет ноздри. Рука, лежащая сбоку, непроизвольно дергается — смутное желание коснуться его пальцев, проверить, реальны ли они, снова накрывает с безумной силой.       Кэйа вертит лист:       — Сам знаешь, начнутся вопросы. Тебе же хуже. А так… — он размахивается и шлепает Дилюка по лицу этим же листом, — …все довольны. Ты — победой. Они — своим порядком. А я… — Кэйа вскакивает на ноги, отряхиваясь, — …я знаю, что могу положить тебя на лопатки, когда захочу. Идём, господин, замёрзнете тут ещё.       Он протягивает руку, и в глазах Кэйи снова читается насмешка, но теперь в ней меньше иронии и больше того самого, притягательного и незаменимого тепла, предназначенного только для него. Для них двоих. Дилюк берется за протянутую ладонь, чувствуя, как жарко и знакомо сжимается всё внутри от этого прикосновения.       За ужином они сидят порознь. Оруженосцы — за одним длинным столом, знать — за другим. С наступлением темноты в зале становится зябко, несмотря на то, что камин пылает вовсю. Кто-то из рыцарей вальяжно бросает в толпу шутку о том, что ночевать придется с овчарками из псарни. Дилюк лишь фыркает. Ему в жизни не доводилось опускаться до такого, да и все знают, что в походах господа часто греются со своими оруженосцами.       — Вот почему нельзя девчонок в оруженосцы брать, — громко жалуется один из рыцарей, сэр Чайльд, и пихает Дилюка в бок так, что у того чуть не выскальзывает из пальцев куриная ножка. — Эй, а вы кого бы взяли с собой в поход?       Дилюка волнует не толчок, а то, что сэр Чайльд в который раз пытается завести непристойную тему.       — Этот разговор не делает нам чести, — отрезает Дилюк, и его голос звучит жестко и холодно, как клинок. Однако весь зал уже навострил уши.       Сэр Чайльд лишь издает знакомое развязное хихиканье:       — Будет вам, какая честь, дам здесь нет. Так что, господин Дилюк? Какие женщины вам по нраву?       Дилюк окидывает взглядом зал в поисках поддержки у старших, но те лишь прячут улыбки. Его взгляд сам собой скользит к Кэйе — и даже он замер, перестав жевать, весь — внимание. Выхода не остается. Дилюк мог бы отказаться, уйти или сменить тему, но что-то заставляет его вымолвить четко и ясно:       — Наверное, я предпочту высокую, — его взгляд на мгновение снова задерживается на Кэйе, — темноволосую. И сильную.       — Сильную? — не понимает сэр Чайльд.       Кэйа тоже смотрит на него, и Дилюк спешно отводит глаза, чувствуя, как жгучий румянец заливает щеки. Он расправляет плечи, держится гордо и непоколебимо, не давая ни малейшего шанса уличить себя в чем-то неправильном.       — Ту, что сможет усмирить мой нрав. Для этого нужно быть умной, коварной. И да, сильной.       Он понимает, что наговорил лишнего, лишь когда зал взрывается хохотом. Старшие учителя ухмыляются в бокалах, сэр Чайльд хлопает его по спине, и только один Кэйа молча, с неестественной сосредоточенностью изучает узор на собственной тарелке, будто пытаясь прожевать не только пищу, но и каждое произнесенное слово.       Когда все расходятся по спальням, Дилюк продолжает переживать только что случившийся казус. Он пытается читать, но слова расплываются перед глазами. Он смотрит на огонек в камине, но тот лишь подрагивает, не в силах победить сырость.       «Сильную и умную, нашёл что сказать», — журит себя Дилюк. Ему физически больно от этого позора, голова гудит. Но хуже то, что Кэйа это слышал. Что он теперь думает? Холод и стыд заставляют Дилюка ежиться. Он сжимается, но под двумя тонкими одеялами невыносимо холодно. Он позвал бы Кэйю, лег бы с ним, как когда-то, в четырнадцать, когда их дружба казалась нерушимо святой, но сейчас просто не может себе этого позволить. Перспектива замерзнуть и подхватить пневмонию виделась ему более привлекательной.       За дверью слышится шорох, потом тихий стук. Дилюк замирает. Он знает, кто это. Знавал этот легкий, почти бесшумный шаг с детства.       — Войди, — он говорит это раньше, чем успевает себя остановить.       Дверь скрипит, впуская в комнату полосу света из коридора и знакомый силуэт. Кэйа стоит, прижимая к груди собственную подушку, одетый в тонкую ночную рубашку. Его обычно насмешливый и уверенный вид куда-то испарился, остаётся лишь подростковая неуклюжесть и смущение.       — Кажется, — начинает Кэйа, и его голос звучит непривычно тихо, — собаки уже разобраны. Во всяком случае, те, что не пахнут хуже, чем свинья в хлеву.       Дилюк глотает слюну и кивает. Собаки, точно. Кэйа тоже замерз. Дилюк откидывает край одеяла с такой смелостью, будто секунды назад не отговаривал себя разделить с ним постель. Смятая простынь, разбросанные волосы. Сам он тоже в одной рубашке и белье. Картинка выходит настолько интимной, что у него заныло под ложечкой.       Кэйа быстро ложится на матрас, стараясь не задеть Дилюка. Он устраивается на краю, спиной к нему, зарывшись носом в собственную подушку. Между ними пропасть в пол-кровати, наполненная ледяным воздухом и памятью о силуэте в листьях: Кэйа, его лицо и ресницы, поддетые солнцем.       В комнате висит густая, как туман, тишина. Слышно, как завывает ветер в щелях на подоконнике.       — Смешно, — шепчет наконец Кэйа в подушку. — Мы же спали в одной комнате лет пять.       — Это не то же самое, — отрезает Дилюк.       Тогда они были детьми. Теперь всё изменилось. Тело Кэйи, хоть и не касаясь его, излучает такое напряженное тепло, что Дилюк чувствует его кожей.       Проходит еще несколько минут. Дрожь, которую Дилюк пытается скрыть, ныне предательски сотрясает его. Зубы стучат друг о друга.       — Чёрт, — выдыхает Кэйа и оборачивается. Его волосы сверкают в слабом свете, пробивающемся из окна. — Ты трясёшься как осиновый лист. Двигайся.       Он не дожидается ответа, а придвигается спиной к Дилюку, сокращая расстояние между ними до сантиметров.       — Греться, так греться. Умрем от холода — будет еще смешнее.       Дилюк застывает. Затем, побежденный холодом и трепетным ожиданием, медленно придвигается. Сначала его колени едва касаются подколенных сгибов Кэйи. Потом грудь ощущает тепло его спины сквозь тонкую ткань рубашек. Одежда кажется такой жалкой преградой.       Кэйа резко вздыхает, но не отодвигается. Наоборот, он прижимается чуть плотнее.       Тепло. Сперва это простое тепло, долгожданное и животворящее, разливающееся по замерзшим конечностям. А потом Дилюк осознаёт всё остальное. Как точно повторяет изгиб его груди спина Кэйи. Как лопатки приходят в движение, когда тот дышит. Как пахнут его волосы — смолой и осенью с улицы, чем-то мыльным и удивительно знакомым.       Он боится пошевелиться. Боится, что любое движение будет истолковано неправильно. Что его собственное тело отреагирует неправильно на эту вынужденную близость.       — Дилюк? — тихо зовёт Кэйа, почти неразборчиво.       — М?       — Ничего.       От этого «ничего» в груди свербит невыносимо. Что Кэйа хотел сказать? Что он чувствует, пока Дилюк задыхается от душащих невысказанных слов, от странности их положения? Вся натянутость последних лет, все украдкой брошенные взгляды и незавершенные разговоры. Это «ничего» висит между ними в морозном воздухе, густое и липкое, как смола, от которой так просто не отделаться.       Дилюк не знает, что делать. Положить руку ему на талию? Обнять? Это было бы логично для тепла, но немыслимо для той дистанции, что они должны соблюдать.       Вместо этого он позволяет себе лишь одно — чуть склонить голову и прижаться лбом к затылку Кэйи. Это оказалось нежнее, чем планировалось. Менее «по-дружески», чем чувствовалось.       Кэйа замирает, затем всем телом, всей спиной, ягодицами и бедрами, расслабленно и безоговорочно прижимается к нему в ответ. Его дыхание становится глубоким.       Тепло разливается по мышцам, согревая куда лучше любого одеяла, и пальцы уже не кажутся ледяными. Холод отступает, уступая место чему-то пугающе желанному. Дилюк закрывает глаза, вдыхает запах волос Кэйи, чувствует грудью ритм его сердца, который, казалось, резонирует с его собственным.       С каждой минутой происходящее кажется всё более правильным. Сначала Дилюк с благодарностью погружается в ощущения, но вскоре понимает, что вместе с пальцами оттаивает кое-что еще. То, что он тщательно прятал под льдом приличий и условностей.       Жар вспыхивает не от близости тел, а изнутри. Густой, волнующий, дрожащий. Он разливается по низу живота горячей медью, заставляет сердце биться чаще, а дыхание — потяжелеть. Дилюк экстренно хочет отодвинуться на волосок, восстановить хоть крупицу дистанции, но тело не слушается. Оно, глупое, жаждет этого тепла, этой невольной близости.       Дилюк так и лежит неподвижно, стараясь, чтобы Кэйа не почувствовал ничего лишнего. Но Кэйа тоже тяжело дышит. И делает то, что окажется непростительным.       Он ведёт тазом. Не явно, а лишь слегка, будто ища удобного положения. Его лопатка упирается в грудь Дилюка, а голова поворачивается и оказывается так близко, что Дилюку стоит лишь наклониться, чтобы поцеловать его.       Кэйа не смотрит, у него закрыты глаза. Но каждый его выдох в губы подобен прикосновению раскаленного железа. Дилюк сглатывает, чувствуя, как по телу пробегают мурашки. Скулы сводит.       Его рука, лежащая на собственном боку, сжимается в кулак. Он должен отстраниться. Должен повернуться к стене, сделать вид, что ничего не происходит, отшутиться. Что угодно, лишь бы разорвать эти плетущиеся во тьме греховные чары.       Но он не может.       Вместо этого его тело, вопреки воле, свершает волну. Пах проезжается по напряженным ягодицам, становится очевидным его состояние, его готовность. Он ясно и недвусмысленно заявляет о своем интересе в тишине холодной спальни.       В ту же секунду дыхание Кэйи срывается. Оно не становится громче или тише, просто дрожит.       Дилюк жмурится — если он не будет смотреть, то это не считается. Он, сын господина Рагнвиндра, наследник древнего рода, самый выдающийся рыцарь, потёрся о названого брата, и его тело среагировало так постыдно и хорошо.       С губ Кэйи срывается первый сдавленный стон. Его губы мокрые, между ними тянется ниточка слюны, когда он облизывается и раскрывает их. Жар становится невыносимым. Он пульсирует в висках Дилюка, стучит в крови, концентрируется в одной точке позора и невероятного, запретного желания.       Кэйа, не дождавшись, выгибается и целует в губы. Их дыхание сливается, становится густым, сладким, оно заполняет рот и затапливает всё тело. Дилюк дуреет от вкуса, от ощущений мягкости и влажности. Они оба сходят с ума. Лижут губы, язык друг друга, мокрые звуки наполняют комнату, трение паха о ягодицы возобновляется, и Кэйа, как полагает верному оруженосцу, подбадривает и подставляется. Его рука, обычно такая точная и уверенная в движении, дрожит, но ложится поверх сжатого кулака Дилюка.       Прикосновение выходит обжигающим. Дилюк ахает, резко открыв глаза. В полумраке он видит блеск в глазу Кэйи. В нём нет покорности или отвращения. Там такое же удивление, тот же страх и та же пожирающая жажда.       — Молчи, — шепчет Кэйа, и его голос звучит сипло и непривычно. — Просто… молчи.       Его пальцы разжимают кулак Дилюка и сплетаются с его пальцами. Жест до боли знакомый — так они поддерживали друг друга в детстве, переходя бурный ручей. Но сейчас всё обретает новый смысл.       Рука Кэйи ведёт его. Медленно, давая время отпрянуть, отказаться, прийти в себя. Но Дилюк не хочет просыпаться. Его рука, ведомая Кэйей, ложится на чужой пах. Через тонкий барьер ткани он чувствует точно такую же твердую, жаждущую плоть.       Кэйа.       Дилюк издаёт протяжный стон. Его мир рушится и пересобирается за одно мгновение. Это безумие. Грех. Предательство всех правил. Но палец Кэйи, лежащий на его запястье, чувствует бешеную дрожь его пульса, и это единственный якорь в мире, внезапно потерявшем опору.       Кэйа не поддаётся ему.       Кэйа тоже хочет. Это разрешение.       Больше не существует Дилюка, сына господина, и Кэйи, приёмного ребёнка. Есть только два тела, дрожащие от напряжения снаружи и пылающие изнутри, скрип матраса, и влажные поцелуи вместо слов.       Их движения неуклюжие, поспешные, полные юношеской неопытности и подавляемого годами желания. Глубокое, прерывистое дыхание, сдавленные вздохи, срывающиеся против воли, когда пальцы находят нужный ритм. Дилюк утыкается лицом в шею Кэйи, впитывает его запах, целует, пока тот выгибается под его прикосновениями. Это Кэйа. Его Кэйа. Насмешливый, язвительный, неуловимый — и сейчас такой вязкий, уязвимый и настоящий.       Они двигаются в такт, уже не скрываясь, не притворяясь святыми, ведомые только всепоглощающей потребностью. Пальцы чувствуют жар сквозь ткань, плоть туго втирается о ягодицы. Мир сужается до размеров кровати, до пространства между их телами, до тихого, влажного стона, который Кэйа подавляет, прикусив губу, и до срывающегося дыхания Дилюка.       И когда оба взрываются, сжимаются в единый комок, наступает тишина. Разрядившаяся, липкая, пахнущая потом и стыдом. Они лежат, не двигаясь, стараясь отдышаться, не зная, что делать дальше, как смотреть друг другу в глаза.       Первым нарушает молчание Кэйа. Он не отстраняется, не убегает. Он поворачивает голову, и его губы в темноте находят губы Дилюка.       — Никто не должен узнать, — шепчет он, и его голос звучит хрупким, как первый лёд. — Никогда.       Дилюк кивает, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствует пустоту, странное, всепоглощающее умиротворение, и он сейчас согласен на всё.       Следующее утро начинается с тренировки. Осенний воздух свеж и колюч. Сэр Чайльд, зевая во всю пасть, потирает уши и громко жалуется на жестокость здешних ночей:       — Чёрт побери, я, кажется, обморозил уши! В этой ледяной гробнице невозможно спать! Вы как, господа, не замёрзли насмерть?       Он обводит взглядом сонных товарищей, и пялится на удивительно бодрых Дилюка и Кэйю, которые молча шагают рядом.       Дилюк останавливается, чувствуя на себе всеобщее внимание. Он ищет оправдания, перебирает варианты. Может, сказать, что его камин чудесным образом разгорелся? Или что он спал в одежде?       Но Кэйа, не меняя удовлетворенного выражения лица, лишь склоняет голову, как и подобает оруженосцу, и отвечает за них обоих тем гладким, почтительным тоном:       — Господину Дилюку повезло с комнатой, сэр Чайльд. Сквозняки её минуют. А я, признаться, пристроился в конюшне. С лошадьми куда теплее, чем в казематах.       Он говорит так убедительно и просто, что даже Дилюк верит в его ложь, а сэр Чайльд тут же кивает, впечатлённый такой находчивостью.       — Вот оно что! Надо будет перенять опыт, а то я совсем окоченел!       Дилюк с облегчением выпускает воздух, который не замечал, как сдерживал. Его взгляд скользит в сторону Кэйи, тот в свою очередь разглядывает пейзаж. И пока сэр Чайльд продолжает жаловаться, они скрывают улыбки, в которых можно разгадать их общую тайну. Отныне они сообщники в самом сладком и запретном преступлении. И тренировочный двор, и этот день, такой хмурый и дождливый для всех остальных, для них двоих наполнен тихим, согревающим знанием.