Прикосновение зимы

Воздух, который секунду назад был наполнен жаром, вдруг снова стал ледяным. Осознание того, что она только что сделала, накатило на Эльзу с такой силой, что ее бросило в дрожь. Не от холода — от шока и дикого, всепоглощающего стыда. Ее губы горели, тело дрожало, а внутри все трепетало от незнакомого, пугающего возбуждения. — Нет, — вырвалось у нее хриплым шепотом, больше похожим на стон. Она резко оттолкнулась от него, от стены, ее глаза метались, не находя точки опоры. — Это… это безумие. Она повернулась и почти побежала к выходу, подбирая длинные полы платья, спотыкаясь на неровных досках. Она должна была бежать. Бежать отсюда, от него, от самой себя. — Эльза! Рука Ханса схватила девушку за запястье. Прикосновение было обжигающим. Она дернулась, но он держал. Не сильно, просто не давая уйти. — Подожди, — его голос срывался. — Мы… увидимся ли мы снова? Королева не обернулась. Не смогла бы вынести взгляд зелёных глаз. Ее плечи напряглись, все тело дрожало мелкой, предательской дрожью. Эльза молчала, и в ее молчании был ответ — не «нет», а паническое, растерянное «не знаю». Ханс отпустил ее. Эльза сделала еще несколько шагов к выходу, к лунному свету, сулящему спасение и очищение. Но на пороге она замерла. Не оборачиваясь, стоя спиной к нему, она просто остановилась, как вкопанная. Ее силуэт вырисовывался на фоне ночи — гордая, прямая спина королевы и сжатые в комок от стыда и смятения пальцы. Эта пауза длилась вечность. Принц наблюдал за ней, не смея дышать, надежда в нем боролась со страхом. — Я живу в старой хижине лесника, — тихо, но четко произнес он, вкладывая в слова всю свою мольбу. — На северной опушке, у подножия скал с гнездом орлов. Там… там никто не бывает. Эльза не повернулась. Но ее голос прозвучал в тишине, тихий, ледяной, но абсолютно ясный: — Не уходи далеко. И, не сказав больше ни слова, она шагнула из лесопилки в ночь и растворилась в темноте, оставив его одного с грохотом собственного сердца. Ханс остался стоять посреди разрухи, касаясь пальцами своих губ, все еще хранящих жар ее поцелуя. Медленно, очень медленно на его лице расплылась улыбка. Не торжествующая, не надменная. А почти что счастливая, полная дикой, невероятной надежды. Она не сказала «нет». Она сказала «жди». И он будет ждать. Сколько потребуется. ...Дни, последовавшие за той ночью, стали для Эльзы испытанием на прочность. Она была Королевой Эренделла. Каждое утро начиналось с совета, и ее лицо было маской спокойной, мудрой власти. Одна рука сжимала перо, подписывая указ, а другая непроизвольно касалась губ. Она ловила на себе восхищенные взгляды придворных и чувствовала, как краска стыда заливает ее щеки, потому что ее мысли были далеко. Она была правительницей целого королевства, но не могла управлять собственным сердцем. — Следующий вопрос, Ваше Величество, о ремонте дамбы... —Выделите средства из казны, — ее голос был ровным, но пальцы теребили край пергамента. Внезапно дверь в зал заседаний с скрипом приоткрылась, и внутрь просунулась веточка-рука с привязанным к ней белым флажком. —Перемирие! — раздался веселый голос. — Я объявляю перемирие в скучных разговорах! Принцесса Анна сказала, что если я принесу этот маффин королеве прямо сейчас, то он не растает. Я очень надеюсь, она права! В проеме показался Олаф, неся на своей палочке-руке слегка покосившийся маффин. Советники смотрели на него с недоумением, но на губах Эльзы против ее воли появилась слабая улыбка. Он подбежал к трону и протянул угощение. —Это с черникой! Ты выглядишь так, будто думаешь слишком много. Маффины помогают от этого. Проверено. Неловкость момента разрядилась. Эльза взяла маффин, поблагодарила его, и Олаф с довольным видом устроился у подножия трона, «чтобы послушать умные слова», как он заявил, и через пять минут тихонько засопел, имитируя сон. Его присутствие было абсурдным и совершенно необходимым. Однако, для Эльзы особенно невыносимыми стали встречи с Анной. Когда сестра врывалась в ее кабинет, Эльзу пронзало острое чувство вины. — Эльза, ты не представляешь! — Анна влетела в комнату, как ураган, с Олафом на пятках. — Кристофф учил Свена танцевать! Это было самое смешное зрелище в мире! —Это было искусство! — возразил Олаф, ставя на стол свою отвалившуюсяся голову, чтобы «лучше видеть». — Танец души! Хотя у Свена немного деревянные ноги. В прямом смысле. Поняли? Деревянные! Эльза смеялась вместе с ними, но ее смех был немного напряженным. Олаф, вдруг наклонившись к ней, прошептал громким шепотом, слышным всей комнате: —Твоя улыбка сегодня какая-то колючая. Как сосулька, которая вот-вот упадет. У тебя все в порядке? Анна тут же нахмурилась: —Он прав! Ты что-то скрываешь? — Просто устала от отчетов, — отмахнулась Эльза, глянув на снеговика, который невольно ее выдал. А потом наступала ночь. В тишине своих покоев ее защита рушилась. Эльза стояла у окна, глядя на темный лес, и ее разум плыл. Ее фантазии приходили без спроса, яркие и постыдные. Иногда это было просто повторение того поцелуя в лесопилке, но замедленное, растянутое. Она вспоминала не просто прикосновение губ, а грубую текстуру стены за спиной, тепло его руки на ее талии, звук его прерывистого дыхания у самого уха. Она лежала в постели, сжимая простыни, и ее губы сами приоткрывались в темноте, отвечая призраку его поцелуя. В других фантазиях она была смелее. Она представляла, как сама приходит в ту хижину. Как он открывает дверь, и она, не говоря ни слова, притягивает его за воротник куртки к себе. Как ее пальцы, обычно творящие лед, развязывают шнуровку на его рубахе, чтобы прикоснуться к теплой, живой коже под ней. Она представляла, как его руки скользят по ее бедрам, срывая с нее не платье, а ту самую невидимую броню, которую она носила всю жизнь. Самые страшные грезы были не о страсти, а о… простоте. Она представляла, как они сидят у огня в той хижине. Молчат. Он не принц, она не королева. Просто два человека, нашедших странное, необъяснимое пристанище друг в друге. И от этой мысли на глаза наворачивались слезы, потому что это было невозможнее, чем любое ледяное волшебство. Эльза никогда ни с кем не целовалась. До Ханса — потому что боялась себя. После — потому что все остальные мужчины казались ей блеклыми, пустыми картинками. Тот первый, оскверняющий поцелуй в темнице, внезапный и отчаянный в ее ледяном замке на Северной горе и этот, жгучий и добровольный, в лесопилке, — вот и весь ее опыт. Мысли сводили с ума. Эльза металась в своих покоях из угла в угол, как вдруг раздался стук в дверь. —Войдите! – растеряно сказала королева, глядя на белую, разрисованную голубыми узорами дверь своей спальни. Дверь открылась,и в проеме показался Олаф с ночным колпаком на голове (кто-то из слуг его ему смастерил). —Мне приснилось, что лето кончилось, и я начал таять, но потом ты меня заморозила, и я стал ледяной статуей! Я пришел проверить, все ли с тобой в порядке. Ты не планируешь случайно никого замораживать? Эльза, чувствовала, как краснеет, будто Олаф откуда-то мог узнать о чем она думала минуту назад. —Нет, Олаф. Все в порядке. —Отлично! — он радостно подпрыгнул. — А то я уже придумал, как буду красиво стоять в саду. Может, с птичкой на голове? Ладно, не буду мешать твоим королевским снам! Спокойной ночи! Он ушел, оставив ее одну со смесью облегчения и раздражения. Его вторжения были неуместны, но они возвращали ее в реальность. Реальность, где она была королевой, старшей сестрой и создательницей этого наивного, любящего существа. Однажды она сидела в библиотеке, пытаясь читать, но буквы расплывались, складываясь в зеленые глаза и рыжие волосы. Вдруг она услышала возню у камина. Олаф пытался «подружиться» с огнем, протягивая к нему руку и отдергивая, когда та начинала подтаивать. —Эльза, а правда, что поцелуи теплые? — вдруг спросил он, глядя на пламя. — Анна говорит, что от поцелуя Кристоффа у нее щеки горят. А от твоих поцелуев щеки холодные, но тоже приятные. А бывают такие поцелуи, от которых все внутри замерзает и тает одновременно? Эльза выронила книгу. Она смотрела на снеговика, на его простодушное любопытство, и ей хотелось либо расплакаться, либо рассмеяться. Этот наивный снеговик своим простым вопросом попадал прямо в цель. —Это… очень сложный вопрос, Олаф, — прошептала она. —Понятно! — кивнул он. — Наверное, как с огнем. Сначала горячо, а потом можно и растаять. Будь осторожна, ладно? Он побежал прочь, оставив ее с еще большей кутерьмой в душе. Она была правительницей целого королевства, но не могла управлять собственным сердцем, а ее собственное творение видело ее насквозь с пугающей проницательностью. И каждый вечер, гася свечу, она шептала в темноту: «Не уходи далеко». А утром Олаф уже ждал ее у двери с новой глупостью и самым честным взглядом на свете, напоминая, ради чего она должна оставаться сильной. Или, наоборот, показывая, что можно быть сильным, оставаясь уязвимым. Она еще не решила.