Герой на лицо.

Новый удар, как и множество предыдущих, счёт каким был безвозвратно потерян за неимением смысла и сил, вновь опалил резную скулу жгучей и совершенно не ласковой болью, к какой попросту невозможно привыкнуть, как бы долго человека не истязали. Характерный вкус крови, коснувшийся рецепторов языка и за столь долгие дни ставший неотвратимой обыденностью, мгновенно побудил разомкнуть чуть бледные губы и стремительно избавиться от накопившейся смеси во рту, резво выплёвывая ту на пол, чтобы затем упорно вернуть голову в исходное положение до удара. Нет, мужчина не собирался говорить, не собирался сдаваться или подначивать, как того можно было ожидать. Весь его пыл утих ещё в первый день, когда твёрдый носок с металлической накладкой одним сильным движением столкнулся с рёбрами, выбивая весь воздух и вынуждая на рефлексах пытаться поджать под себя ноги от искр в глазах. Жаль, что тогда даже этого ему сделать не дали, добавляя ещё с десяток подобных ударов и останавливаясь лишь затем, или, вернее, лишь потому, что велено было не убивать. С первого дня изменилось разве что его положение: с лежачего на сидячее, с пола на стул, и только руки оставались в одном и том же виде, крепко связанные за спиной в осознанном, но оттого не менее пугающем бессилии. Белоснежная рубашка, как неотъемлемая часть любого презентабельного вида, теперь мятой тряпкой свисала с твёрдых мощных плеч, притом лишившись нескольких пуговиц и оголяя медленно вздымающуюся грудь, чьему хозяину каждый новый вздох давался через силу. Кровавые пятна необратимо замарали снежную белизну, а проступающие из-под неё тёмные синяки лишь сильней усугубляли и так не слишком милостивую картину. Мятые чёрные брюки от парадного костюма, замаранные грязью и даже порванные где-то у начала правой штанины, добавляли общему виду вполне характерной отвратности, от какой не тошнило, а скорей пробирало на жалость и сострадание, чего пленный вряд ли заслужил по мнению всех тех, кто приложил руку к подобного рода виду. Дай им волю — и мужчина бы уже сидел со сломанными пальцами, рукой, а может и ногой, находясь либо в крайне плачевном состоянии, либо вообще не подавая признаков жизни, что вполне характерно для такого понятия, как «смерть». Но информация, хранящаяся глубоко внутри сознания, была ценнее всего прочего, а значит и ему, «бедолаге-патриоту», пока рано отправляться на тот свет. По крайней мере — по мнению властей Вальверде. Майор знал, что его ждёт. Знал, что ему уже уготовлен патрон, а на личном деле стоит красный штамп с незавидной надписью «Расстрел». И точно так же он прекрасно знал, что на родине его ждёт абсолютно то же самое, за исключением многочасовых пыток. Он провалил миссию. Миссию, от какой зависел исход многолетней войны, и на какую верхушка, вместе с самим Мудрым Вождём, ставила большие надежды. Нет, не большие, а гигантские надежды. И эти самые надежды обязаны были себя оправдать и оправдали бы, но судьба решила по-иному. А это иное… Его не прощают. Не треплют по голове со словами: «Ну ничего, в другой раз получится». За такое убивают. Убивают быстро, бесстрастно и без сожаления, тем самым ставя крест и выкидывая досье в топку, подобно бревну или кусочку угля, предназначенного для неотвратимой машины госаппарата. Любой житель Великого Государства, так или иначе, но был бы согласен с подобным вердиктом, считая своим долгом истреблять предателей родины, что оскверняют и ослабляют их великую страну. Но заслужил ли того Саргас? Без сомнений — он виновен в потере ключа, в том, что не удостоверился в работоспособности пистолета Барта, и, конечно, в том, что не распознал в Смите угрозу с самого начала. Надоедливая сошка, какую временами хотелось придушить, не вызвала внутри хоть что-то, что можно было интерпретировать как острое негодование или яркое подозрение. Обычный человек, чьего лица теперь уже бывший майор мог бы даже не запомнить, если бы не… провал. Именно Смит был виновен в неудаче, именно этот гаденыш отключил бомбу, и он же сошёл с локомотива на платформу, что своими глазами видел из далека Герхард. Видел, как тот обнимается с кем-то, пока его глаза слепили вспышки подоспевших чуть погодя журналистов, а в самую грудь оказались направлены сразу два ружья, против каких его наградной пистолет был бесполезен. Ах, если бы можно было повернуть время вспять, когда нога этого предателя только ступила на борт «Поставщика Решимости»… Вагон третьего класса в тот же час лишился бы проводника, а сам Майор, стуча по клавишам и марая бумагу, писал бы заурядный отчёт о самоубийстве, произошедшем сразу после отправления. Но, увы, такового в этом мире не существует, а значит и реальность придётся принять, хочешь ты того или нет. — Сраная белобрысая принцесска… — Разносится по небольшой, плохо освещённой комнатушке сиплый мужской голос, чей акцент и произношение оставляют желать лучшего. Похоже, великогосударственный борейский даётся его владельцу явно не легко. Вальвердец, облачённый в тёмно-синиюю рубашку, какую и следовало носить по установленной в их стране кодексом форме, выглядел не столько угрожающе, каким поначалу и пытался казаться, сколько раздражённо и устало, притом всё продолжая разминать кулаки и расхаживать по комнате, не упуская возможности поглядывать на тяжело дышащего пленника, как и пять дней назад смиренно молчащего и ничуть не выказывающего желания идти на контакт. Будь его воля — он бы уже давно застрелил чужеземца. Хотя бы за то, что его страна пыталась устроить. Но приказ есть приказ, а значит он либо выбьет из бывшего военного информацию, либо… — Ну ничего, через несколько дней тебя ждёт расстрел. Сюсюкаться с тобой больше никто не намерен. — Выплёвывает агент, уже даже не смотря на связанного, чьё лицо было противно ему ещё в самом начале, а теперь и вовсе вызвало приливы гнева и неподдельное раздражение. Брошенные в тишину помещения слова, подобно удару грома в одиноко стоящее дерево, неожиданно вынудило что-то внутри груди майора сжаться, и этим чем-то было ни что иное, как инстинкт самосохранения. Хотя… Многие учёные ведь утверждают, что инстинктов не существует, так что же тогда стиснуло в ледяную хватку трепыхающееся, но оттого не менее гнилое сердце? Негодование? Может, радость? Нет, конечно нет. Страх — именно он был ответственен за жгучее сопротивление где-то внутри сознания, из последних сил кричащее о том, что конец близок. Но обычный страх тут был не причём. Речь, естественно, шла о страхе смерти, что испытывает каждый человек, что бы тот не говорил и как можно активнее не утверждал обратного. Смерти не бояться только психи, а психом Герхард не был. Нет, он был вменяемым человеком, что мог прожить чудную жизнь, а теперь вынужден сидеть в какой-то пошарпанной допросной, где его никто не услышит, и никто не протянет руку помощи. Никто и никогда. И плевать, насколько сильно пошатнулась собственная вера, уверенность и стойкость, все мысли и так глушила под собой одна единственная фраза, клешнями впившаяся в сердце и мозг: «Я не хочу умирать». Только она и только вертелась как заевшая пластинка, с каждой секундой отдаваясь в стенках черепной коробки всё громче и громче, всё ярче и ярче, позволяя ощутить, как тело бросает в жар, как кровь внутри закипает, а перед глазами начинает плыть. «Пожалуйста… Я… Не… Хочу… Умирать…» Резкое вздрагивание и характерный скрип пружин матраса последовали ровно в тот же момент, как мощное тело военного стремительно приняло сидячее положение, а руки, только что связанные за спиной, стиснули в мёртвой хватке мягкое одеяло, чуть влажное от пота и неэстетично скомканное внизу. Ошарашенный, напуганный и дезориентированный взор метнулся по всему окружению с почти лихорадочным отчаянием, обращаясь к резным дверям, шкафу, тумбочке с часами и лампой, и даже к окну, за каким лился неустанный лунный свет, то и дело пытающийся пробиться сквозь шторки. Характерный, приглушённый стук колёс и лёгкое покачивание ощущались неожиданно остро, а сам Майор, словно бы до конца не веря, наконец плавно отпустил одеяло, проводя широкой ладонью по лицу и стирая с того испарины. Мозг в весьма обоснованной панике пытался стремительно укомпоновать всю информацию, поступающую невероятными объёмами и с такой же невероятной интенсивностью. Комната, поезд, постель, ночь — всё это не вязалось с той болью, холодом и отчаянием, что овладели мужчиной всего минуту назад. Но он ведь был тут, в своей спальне, на своём рабочем месте, а значит… Воспоминания, обрубленные тревогой, наконец пробились сквозь блокаду и позволили Герхарду постепенно разложить всё по полочкам, дабы разум наконец пришёл в мирное русло и отключил заевший режим «бей или беги». Ну конечно, это был всего лишь кошмар. До отвратного реалистичный и до дрожи в конечностях осязаемый. Напольные пухленькие часы, расположившиеся на прикроватной тумбочке, показывали всего третий час ночи, в то время как сам Саргас отчётливо помнил, что ложился ровно в двенадцать. Неужели этот ужас, больше похожий на незавидное будущее любого военного с миссией, подобной майору, длился чуть меньше трёх часов? От такого осознания становилось ещё тяжелее, особенно на душе. С чего вдруг собственный разум решил испытать на прочность своего же хозяина? Впрочем, человеческое тело, как и мозг, крайне сложны, а значит, и ответа на подобного рода вопрос найти нельзя. Выходило, всё, что мог сейчас Герхард, это просто прийти в себя и смириться с тем незавидным фактом, что сновидения могут оказаться не просто врагом, а настоящей ловушкой. Ловушкой, выбраться из какой получится только по прихоти собственного мозга… Нервы, слишком уж весомо задетые и вздернутые похлеще всех возможных ситуаций до этого, буквально вопили о надобности свежего воздуха. Сон сняло как рукой, а постель, мягкая и тёплая, теперь казалась хуже всяких вальвердских шпионов. Нет, майор точно сегодня больше не уснёт, а значит, нужно было хоть немного, но привести себя в порядок. Этим и принято было заняться, поднимая тяжёлую тушку с постели и направляясь до сих пор ватными ногами в сторону ванны, где в отражении чистого зеркала на Саргаса взирал помятый и крайне измотанный человек, потерявший всякий лоск и военную браваду. Белоснежные волосы были растрёпанными и в районе основания влажными, в глазах неприятно надулись капилляры, а под ними засели тёмные круги. Да, до «гордости нации» ему было далеко. Даже тело, столь атлетичное и красивое, сейчас не вызвало прежнего восторга. Подушечки пальцев, упирающиеся до этого в холодную керамику раковины, медленно скользнули от края нижнего белья, в каком привык спать мужчина, прямиком до ключиц, вырисовывая тем самым незамысловатые линии синяков, ссадин и мелких струек крови, что во сне пачкали его парадную рубашку и уродовали тело. Но сейчас на нём ни единой царапины, лишь старые шрамы вроде замысловатого пучка на правой стороне чуть ниже груди, оставленного пулей. Спустя всего пару минут стремительных сборов и лёгкого приведения себя в порядок, Саргас уже был одет в свой привычный костюм, разве что мундир был небрежно открыт, а не застёгнут на золотые пуговицы. Однако сейчас ему, чего уж таить, было на это откровенно всё равно. Под ложечкой неприятно посасывало, а разум, теперь уже полностью отошедший от кошмара, требовательно изнывал от желания покурить, но не в кабинете или спальне, а на свежем воздухе. Именно за тем Герхард и оделся, потому как наткнуться на кого-нибудь из проводников или прочей швали без опрятного внешнего вида было бы чревато потерей лица. Уже спустившись по лестнице, он в маленькое окошко дверей локомотива заметил одного из кочегаров, что неустанно выполнял свою работу, вынужденный батрачить в ночную смену, пока его коллега, скорей всего, мирно спит. Сам рабочий, кажется, не заметил спустившегося начальника, что было тому только на руку. Обычно Саргас предпочитал курить у открытого окна, но сейчас ноги сами несли его на выход из локомотива, за тяжёлой дверью какого в лицо ударил свежий, холодный воздух, столь нужный сейчас хотя бы для какой-то разгрузки. Заветные сигары, столь же дорогие, сколь и редкие, в небольшом серебристом ларце, больше походящем на портсигар, но больше и увесистей, приятно радовали глаз, а уже через минуту губы по-хозяйски зажали одну такую в сильной хватке, пока руки шастали по карманам в поисках зажигалки. Стоило табаку зажечься и первому тяжёлому дыму окутать гортань, как сердце словно потеряло последние ледяные оковы, давая разуму передышку и призрачное чувство контроля. Да, контроль и только контроль могли сейчас удержать военного в колее, из какой его выбило тем, что было трудно, а то и практически невозможно предсказать. Вопрос теперь для лишь в том: а не повторится ли это? И если повторится — как с этим бороться?