Герой на лицо.

Торжества в Великом Государстве — не самая редкая и экзотическая вещь, какой ее считают заграничные СМИ вместе с жителями этой самой «заграницы». Если говорить начистоту: в стране присутствует весьма приличное количество празднеств, что не просто подразумевают, а обязуют на законодательном уровне устраивать того или иного рода мероприятия, будь то корпоратив на заводе или школьное пение гимна под торжественное поднятие флага. Единственное отличие от обыденности в последнем варианте были, пожалуй, только украшения, которые школьники сами и развешивали рано с утра. Но это то, что касается среднего и низшего классов, чей удел довольствоваться только подобным видом празднеств, в то время как у элиты торжества — это и впрямь торжества, с переливающимся игристым в бокалах, сверкающими брюликами на шейках светских львиц и молоденьких фурий и, конечно, с разговорами о «высоком». Высшее общество любило подобного рода развлечения, но ещё больше это самое общество обожало хвастовство и выставление своего богатства напоказ. Толстосумы из кожи вон лезли, лишь бы прийти в костюме подороже, похвастаться поездкой за границу или озвучить полученную за месяц сумму, притом желательно, чтобы та была не менее чем из пяти цифр. Некоторые хвастались и собственной пассией, среди какой нередки были молоденькие актрисы, модели или певицы, с кучей украшений, в дорогих платьях и с невероятным макияжем, скрывающим любые, даже самые маленькие и незаметные дефекты. Впрочем, у каждого торжества так или иначе, но обязана была иметься причина. Как говорят в простонародье: «Алкоголик найдет, за что поднять тост», вот и элита всегда находила поводы для увеселительных мероприятий, охотно собираясь на те для поддержания собственного статуса. Нынешнее торжество, вошедшее в свой естественный апогей, вполне имело под собой не просто надуманную, а самую настоящую и твердую причину из всех, какие только могли существовать в условиях тоталитарного государства. И, что не удивительно, причиной этой выступали сразу два фактора: ошеломительный разгром врага и испытание первой ядерной бомбы, сестры какой теперь хранились в арсенале страны, и о каких общественность трубила во всеуслышание буквально из каждого уголка земного шара. СМИ рвали и метали, соседи по границам опасливо затихали, а в большом зале славы министерства развернулся невиданного масштаба банкет, с длинными столами, классической музыкой и невероятным блеском софитов. В воздухе, чего попросту нельзя было отрицать, витало не простое благоговение, а истинная гордость за страну, вперемешку с насыщающим лёгкие ароматом триумфа, вынуждающим табуны мурашек наперегонки проноситься по коже. Дамы в шелках и мехах то и дело посмеивались, поднимали бокалы или кокетливо прикрывали губки своими изящными ручками, в то время как джентльмены, как юные, так и в возрасте, не смели ни на секунду утихать в своих бурных, но оттого не менее интересных обсуждениях, то и дело силясь переспросить оппонента или попросту выставить себя в лучшем свете. Приглашенный оркестр, подобно невидимому, но ощутимому призраку, разносил по величественному залу свою ласкающую слух трель, исполняя очередную классическую композицию, коих на свете было столько, что и сосчитать нельзя. Даже алкоголь, и тот не переставал заполнять пухленькие бокалы, пока меж гостями то и дело юркали пронырливые официанты и официантки в элегантных, но скромных нарядах. Места в зале хватало всем, но люди, подобно стадным животным, всё продолжали собираться в группки, негромко обсуждая либо личные вопросы, либо политику, либо, на худой конец, экономику. Однако больше всего внимания, как женщин, так и мужчин, притягивал к себе один единственный человек, коего не так давно окрестили представителем триумфального будущего страны. Внушительный рост, широкие плечи, мощная грудь, невероятные золотые локоны, уложенные в аккуратной причёске — описывать достоинства этого самого человека можно было ещё очень и очень долго. И всё же, пожалуй, никто бы не стал отрицать, что белый шёл ему куда лучше, нежели сдержанный тёмно-зелёный или бледно-серый, используемые в качестве повседневного уставного критерия. Он подходил к волосам, блистательно подчёркивал атлантное тело, да и просто красил мужчину со стороны, делая его самым настоящим алмазом, сверкающим и мерцающим в свете ламп и люстр. Не зря говорят, что белый — это цвет триумфа. Ни слабости, ни поражения, а именно триумфа. Без пятен крови, без намёка на грязь — так и должна выглядеть парадная форма. Такая же парадная форма, что сейчас и сидела на поглотившем внимание толпы Майоре. Хотя какой же он теперь Майор? Теперь он, без малого, полковник, на чьей груди сверкали уже не две, а четыре медали, а золотые эполеты и аксельбант только сильней внушали чувство уважения и трепета пред таким человеком. С другой стороны: вся военная верхушка то и дело пророчила довольно юному, но уже известному мужчине генеральский чин, пока сам он стоял с аккуратным и весьма элегантным бокалом шампанского практически в самом сердце празднества. Моментами даже казалось, что он неприкрыто красуется, чуть больше обычного распрямляя плечи или выпячивая грудь, и всё это, вполне закономерно, моментально находило отклик в сердцах юных девиц, чьи глаза не покидали мужественное лицо ни на секунду, ловя каждое вздрагивание мускула или новую эмоцию. Да, Саргас был в числе «завидных» женихов Великого Государства, занимая там пусть не первую, но и далеко не последнюю ниши. Сильный, стойкий, бравый, с приятным голосом и манерами — как за такого не выйти? Однако во всём этом присутствовало одно маленькое но. Вернее даже два. Первое такое небольшое, низенькое, с худощавым телосложением, короткими волосами, уложенными назад и одетое в простенький костюм. Хотя, чего уж таить, костюм был не из самых дешёвых. Второе было повыше, с сутуленными плечами и не самым лоснящимся видом, однако внешней притягательности не отрицало. И эти маленькие «но» носили гордое название: «Уинстон Смит» и «Петер Келлер». Те самые Петер и Смит, каких в последний момент буквально пришлось вытащить прочь из локомотива, забирая с собой и уводя прочь от разрушительных последствий взрыва. Те самые Петер и Смит, что обязаны были сгинуть в пламени взрывной волны, оставляя после себя ровным счётом ничего. Невероятно, правда? И эти же самые Петер и Смит сейчас стояли здесь, на торжестве в честь того самого взрыва, среди богатых и влиятельных людей, медленно распивая практически безвкусное, для их скромных и далёких от гурманских познаний, шампанское. Но важней было то, что стояли они здесь вместе с самим исполнителем и виновником в одном лице, пусть и таковым он являлся лишь отчасти. Некогда Майор то ли сам не отпускал их дальше пяти метров, то ли так сошлись звёзды, но факт оставался фактом: они были по большей части вместе. Вместе беседовали с кем-то, вместе осушали бокалы, и точно так же вместе уничтожали крохотные закуски на шпажках, которые в высшем обществе принято было называть заурядным словом «канапе». Уинстон первым в полной мере смог ощутить, что значит быть «близким» к такому человеку, как Герхард, пускай и «близость» эта была вынужденной. К человеку из высшего общества. Да, его семья не была кем-то из невообразимо высших эшелонов, однако отец, верой и правдой служивший всю жизнь на благо родине, а также величественно красивая мать, некогда известная на всё государство своим прекрасным голосом, смогли обеспечить юнцу вроде Герхарда относительно простой путь в будущее. Да, своим родителям он был благодарен всем сердцем, пускай и на ту же мать окружение её отца всегда возлагало многое, что не обошло и его детство. Дочь уважаемого как в узких, так и в широких кругах генерала обязана была пойти по стопам отца, однако отлично дающееся ей военное дело не могло затмить тягу к музыке, какую женщина до самой своей смерти прививала собственному сыну. Стоило ли говорить, как был удивлён тот же Петер, узнав о чудесном музыкальном слухе своего бывшего начальника, а после и увидев его за дискуссией по поводу правильного темпа игры какой-то композиции. Судьба самого Герхарда была предрешена ещё при рождении, пускай сам он, будучи ещё мальчишкой, неустанно грезил о самом разном, начиная от полицейского и заканчивая пожарным с врачом, что было свойственно, кажется, всем детям. Да только суровое воспитание деда, в чьем доме они жили и по чьим законам шли, быстро поставило точку в любых грёзах, а тяжёлое наградное оружие, вручённое мальчику в руки, и вовсе стало точкой невозврата. И ведь никто не смел ему перечить, никто и мысли не допускал отнять у него мальчика, из какого на седьмом году жизни практически сделали солдата, ко всему прочему ещё и отдав в лучшее кадетское училище страны. Училище, где воспитывали не рядовых, а будущий офицерский состав и из какого когда-то выпустился и сам дед Герхарда. Хотел ли этого сам Саргас? Безусловно, да. Так его воспитали: во всём слушать старших, а раз старшие говорят, что ему суждено быть военным, значит, тому и быть. Да и военное ремесло далеко не такая плохая прерогатива на будущее. — Товарищи, прошу минутку внимания! — Звонкий удар серебряной ложечкой по бокалу, подобно волшебной палочке, в миг вынудил зал затихнуть, стремительно оборачиваясь на источник звука, коим являлся статный мужчина в весьма изысканном костюме. — Сегодняшним праздником мы должны быть обязаны не только сокрушительной победе над врагом, но и не менее знаменитой личности в военных кругах: Полковнику Саргасу! — Этот же мужчина, не медля ни минуты, прошёл к стоящему от него в двух шагах военному, поворачиваясь обратно к залу и торжественно произнося. — Многие из вас, следящие за военными действиями, наверняка знали и Филипа Саргаса, несравненного генерала и деда нашего нынешнего героя. Будь он здесь, с нами, то наверняка был бы горд за своего внука! Горд так же, как и Мудрый Вождь! Давайте же поднимем бокалы за победу, за нашего героя и за Мудрого Вождя! Слава Вождю, Слава Великому Государству! Столь пламенная и патриотичная речь, коих в стране было крайне много, вполне ожидаемо отозвалась в сердцах всех присутствующих торжественной благодатью, вслед за какой практически рефлекторно весь остальной зал возвысил бокалы над головами, повторяя последние строчки выступающего, как мантру. Герхард со своими бывшими подчинёнными исключением не стал, однако улыбка всё же померкла от упоминания собственного родственника. «Был бы горд за своего внука» — слова звучали не хуже плевка в душу, хотя чего ещё можно было ожидать от людей, не сведущих и не видящих всей полноты картины? За свои жалкие четыре медали он не получил бы даже самого лёгкого «молодец», не говоря уже о чем-то большем. Герой? Настоящий патриот своей страны, принесший ей победу? Для его деда это равносильно чему-то обыденному, обязательному, сравни долгу или лёгкой пробежке. — Майор… — подал голос Келлер, стоило окружающим чуть разойтись, но вовремя осёкся и поправил себя же. — Полковник. Чего это у вас такое лицо грустное? Вопрос, заданный, казалось бы, спонтанно, обжёг кожу не хуже пощёчины, подталкивая мужчину в ту же секунду метнуть тяжёлый взгляд в сторону бывшего проводника, что только посмел разинуть на него пасть. — Вы лучше не о моем лице думайте, а о том, что говорите. — Предостерёг того мужчина, возвращаясь к залу глазами и тихо вздыхая. Торжество — это, конечно, прекрасно, но изматывало оно не хуже долгой тренировки. — А что я говорю? — вдруг слишком дерзко выплюнул Петер, гордо вздёргивая вечно отпущенный подбородок. От подобного рода дерзости на ровном месте Саргас даже на мгновение опешил, медленно поворачивая голову обратно к бывшему проводнику и пуще прежнего впадая в непонимание от увиденного. В глазах Петера горел странный огонёк уверенности, передавшийся, кажется, и Смиту, что почти полностью скопировал уверенную позу старшего коллеги. Складывалось мрачное ощущение, словно они строили из себя старших по званию или хотя бы стоящих на одной ступени власти с Герхардом. Но в чём же было дело? Они с самого начала празднества вели себя скованно и осторожно, толком боясь открыть рта в сторону полковника, а сейчас вдруг словно выпили эликсира храбрости на двоих. Вот только непонятно, к чему эта храбрость? Он спас их только потому, что Петер, будь тот неладен, вытащил из дрезины какую-то пружину, из-за какой она не могла набрать нормального хода, и потребовал за ее возвращение спасти им жизни. Конечно, он мог бы сбросить их при первой возможности. Мог застрелить и уйти, но Уинстон открыл и свои карты, вертя перед его носом заветный ключ от запала и угрожая выбросить тот в открытое окно. Как позже выяснилось, и сам Смит откуда-то раздобыл пистолет. В своей реакции Герхард не сомневался, но даже такой клерк, как этот прилипала, мог вполне успеть ответно нажать на курок, и тогда не видать мужчине больше белого света. Надежда в тот момент оставалась только на дожидающихся его солдат, однако эти дуболомы неожиданно отказались вязать проводников, и всех троих успешно доставили на военную базу. А вот уже там и вовсе случилось нечто настолько выходящее за рамки нормального, что Саргас до последнего не верил в реальность. Мало того, что этих двух безбилетников не убили, так им ещё и вынесли почётные грамоты, а также денежную сумму за молчание. Казалось бы: поставь их к стенке да застрели, меньше мучаться и заниматься расточительством. Но нет, военный совет будто расчувствовался от вкуса победы и снизошёл до милости, а не до кары. Вся та бочка мёда, что должна была вылиться на майора, вдруг приобрела ложку дёгтя в обязанности ближайшие три месяца следить за двумя непредвиденными соучастниками. И следить был обязан именно Саргас, ведь это он привез их из последнего конца, откуда не возвращаются живыми. — Келлер, не портите себе и мне праздник. — Выверяя каждое слово, вновь прозвучал бархатный голос мужчины. — Праздник? — На лице парня вдруг появилась чуть высокомерная ухмылка, столь не свойственная этому захудалому параноику, а в некоторой степени и, возможно, наркоману. — Для нас это, может, и праздник. А для вас билет на тот свет. — Не забывай про промежуточную остановку в сырой камере до исполнения приговора. — Весело подал из-за его спины голос Уинстон. — Что вы оба несёте? — Гнев в тоне отнюдь не показывался, наоборот — от всего услышанного хотелось только дать бровям поползти вверх, выражая тем самым крайнюю степень изумления. — Будто ты не знаешь. — Раздалось откуда-то из-за спины. Саргас, до этого напряжённо стоящий с бокалом в руке, почти в буквальном смысле окаменел, ощущая, как по спине пробегает целая армада липких и холодных мурашек. Он знал этот голос. Узнал бы из тысячи, из миллиона, из миллиарда. Но это не могло быть правдой. Он не мог быть тут. Физически не мог. Но ведь слух не подводил, никогда не подводил и сейчас не дал сбоя, пока разум, сдавленный трепетом, замер. Казалось, полковнику понадобилось добрых пару минут, чтобы набраться сил и медленно, с почти осязаемым страхом обернуться назад всем корпусом. Обернуться, чтобы в следующую секунду выронить изящный бокал с недопитым шампанским на пол и позволить невинному хрусталю разбиться на множество осколков с громким, почти оглушающим звоном. Весь зал, надо полагать, услышал его, вот только каждый присутствующий уже смотрел на «виновника торжества». Множество пар глаз, подобно пустым манекенам, уставились на Герхарда, чье сердце перестало биться от вида собственного деда, стоящего целым и невредимым пред ним. Эти холодные, безжизненные глаза обжигали не хуже пламени, а безразличие, «украшавшее» лицо, и вовсе позволяло ступить в болото воспоминаний, в каких юный мальчишка отчётливо помнил каждый такой вид генерал-полковника. В тот же момент в грудь неожиданно что-то уперлось. Что-то твёрдое, знакомое и даже сквозь толстую ткань мундира с рубашкой ледяное. Голубые глаза медленно поползли вниз и замерли, раскрываясь ещё шире от вида знакомого трофейного пистолета, что висел в кабинете дедушки всю его жизнь, сколько себя помнил Саргас. Теперь это изящное, красивое дуло, с замысловатым узором по бокам и такими же узорами на рукояти, упиралось ему точно в грудь. Точно в то место, где трепыхалось сердце, от вида подобного начиная биться о рёбра с неимоверной силой. — А я ведь говорил, что тебя нужно было удушить ещё щенком. — Произнёс отрешённо старший Саргас, не поведя даже бровью. — Постой… — Только и вырвалось с уст, как слух прорезал громкий, резкий звук выстрела. Удар колена о стол, с последующим шипением, стал отличным показателем медленно расплывающейся в ноге боли. Руки, упирающиеся локтями в деревянную поверхность, в тот же момент дёрнулись вниз, дабы обхватить место ушиба, пока сам Герхард, стиснув зубы, пытался проморгаться и тем самым смахнуть настигнувшую его пелену. Мозг вновь пребывал в плачевном, пугающем состоянии паники, что только недавно уже посещала его, а теперь, видимо, решила вновь наведаться в гости, прихватив несоизмеримый пульс и тяжёлое, почти загнанное дыхание, как у дикого зверя, какого почти настиг охотник. Панель управления поездом перед глазами отсвечивала в штатном режиме, индикаторы то и дело мигали, а сам поезд, судя по стуку колёс и лёгким вибрациям, двигался всё так же неустанно и резво, силясь, может быть, даже обогнать расписание. Майор всего на секунду прикрыл глаза, положив голову на руки, и вот результат: новый кошмар в разы хуже предыдущего. С другой стороны: а чего ещё можно было ожидать после трёх часов сна, сразу за какими Саргас целый день напролёт носился не покладая рук, так как поезд оказался слишком далёким от слова «пассивность» механизмом. Пассажиры, жалобы, просьбы, проблемы — всё это выливалось в огромный снежный ком, с каким такие люди, как Герхард, работают постоянно. Но почему кошмар вновь его настиг? Почему так скоро и так неожиданно? Молния никогда не бьёт в одно дерево дважды, но, видимо, и в этом правиле случаются исключения. Вопрос лишь в том: а не ударит ли молния третий раз? От подобного рода мыслей Саргаса отвлекла неожиданная влажность над верхней губой, от чего мужчина замер, а после и лицезрел, как на пол, прям перед колёсиками кресла, капнула бордовая жидкость. Рука взметнулась к носу и остановилась в паре сантиметров, вспоминая, что затянута в белую перчатку. Пришлось стягивать белоснежную ткань прочь, а меж тем наблюдать, как на пол всё продолжают падать капли, оставляя заметные следы. Обнажённая ладонь, теперь не ограниченная боязнью испачкаться, прикоснулась к носу и в тот же момент отдернулась назад — пальцы, до этого чистые и сухие, были замараны такой же алой жидкостью, спутать какую с чем-либо иным было крайне сложно. — Черт бы всё это побрал. — Выругался тихо военный, поднимаясь с кожаного кресла и прижимая руку обратно к носу, чьи крылья по инструкции следовало зажать, дабы остановить поток крови.