Thorns of His Crown

«Счастье не в том, чтобы найти идеального партнера, а в том, чтобы научиться жить с неидеальным»

***

      Ночь тяжёлой мантией нависла над Ноксвальдом. Луна, словно острый коготь, цеплялась за очертания каменных крыш.       Скука — бессмертное проклятие. Она подтачивала хуже любого яда.       Чонгук сидел на собрании клана, среди тех, чьи лица были высечены из того же мрамора, что и колонны зала. Голоса старших тянулись вязко, как густая смола: о договорах, о границах, о наказании слишком дерзких.       Он слушал — и не слышал. Каждый их довод был повторением прошлого. Каждый спор — ни о чем.       Взгляд вампира скользнул к тёмным витражам, скрывая золотые отблески разочарования. Его разум был далеко — в своих покоях, где спал омега, пахнущий им. Чимин был единственным отклонением от тысячелетней траектории, единственным ярким, пульсирующим пятном в его вечной монотонности.       — Господин Чонгук! — резкий голос одного из старейшин вырвал его из дум. — Ваше мнение по вопросу Северных Границ?       Чонгук медленно поднял голову. Его глаза вспыхнули красным на мгновение, показывая раздражение, которое он едва сдерживал. Северные Границы. Скучно.       — Границы остаются там, где их установили, — прорычал Чонгук, его голос был ниже и тяжелее, чем голоса всех присутствующих. — Кто их нарушит, тот окажется мертв. Наказание слишком дерзких — немедленное уничтожение. Вопросы?       Зал затих, но воздух не стал легче. Напряжение сгустилось, как пыльца в сухом воздухе. Но тишину разорвал другой, более старый и холодный голос.       — Решение, достойное юнца, что не помнит уроков, — произнес Доён.       Доён, сидел во главе стола. Его глаза, старые, почти белесые от возраста и силы, смотрели на сына. Чонгук медленно повернул голову. Красный огонь в его зрачках стал ярче.       — Что ты сказал, отец?       — Я сказал, что ты демонстрируешь… недостаток терпения. Твоя новая… привязанность… отвлекает, — Доён даже не попытался скрыть презрение в слове «привязанность». — Ты слишком часто покидаешь зал. Вопросы клана не ждут, пока твой омега проснется.       Чонгук застыл, словно изваяние, сотканное из самой тьмы. Безмолвие, окутавшее зал после слов Доёна. Он медленно поднялся со своего места. Длинная тень скользнула по мраморному полу.       — Мой омега, — выдохнул Чонгук тихо, но так, что низкий, гортанный звук наполнил зал. — Не дело этого совета. И не твоё, глава.       Несколько старейшин судорожно втянули воздух; они знали цену этому прямому неповиновению. Лицо Доёна оставалось неподвижным, словно маска из камня, но в белёсых глазах вспыхнул огонь.       — Не дело совета? — протянул Доён. — Всё, что касается наследника клана, есть его дело. А всё, что касается слабости наследника, есть дело главы.       Уголок губ Чонгука изогнулся в острой, хищной усмешке, полной презрения к их вековой немощи.       — Слабость? — голос его скатился в рык, гулкий и наполненный обещанием боли. — Вы путаете слабость с тем, что вам давно недоступно. Вы забыли, что значит хотеть защитить, а не только пожирать. Ваша сила — истощение.       Атмосфера сгустилась до невозможности дышать. Доён опирался на стол, его пальцы вросли в дуб.       — Защита, — Доён выплюнул это слово, словно яд. — Ты называешь так свое помутнение? Сына клана Чон, что связывает себя с человеком? С кровью, которую следует держать в цепях, а не в постели?       Глаза Чонгука полыхнули целиком, превращаясь в два чистых, бездонных рубина.       — Ещё раз назовешь моего омегу «кровью в цепях», ещё раз произнесешь его имя с подобным презрением, — сказал Чонгук медленно, каждое слово отчеканивалось, как удар молота, — И совет сегодня же лишится главы.       Мёртвая тишина давила на зал. Ни один из старейшин не посмел пошевелиться или вздохнуть.       Доён оставался неподвижным ещё секунду, позволяя ультиматуму осесть в сознании каждого. Затем его губы медленно изогнулись в тонкой улыбке. Он разжал пальцы на дубовом столе и медленно хлопнул в ладони.       Один раз. Затем второй. Громкий, одинокий хлопок эхом отдался в зале, нарушая тишину.       — Браво, мой сын, — протянул Доён. Его голос теперь был спокойным. — Великолепно. Именно этого я и ждал.       Чонгук замер. Его красные глаза сузились. Он медленно перевёл взгляд на членов совета, на их лицах он увидел: немой, животный ужас.       Доён поднялся с места, он обвел взглядом присутствующих, и в его взгляде читалось ледяное торжество.       — Вот, перед вами живой пример того, что происходит, когда вампир испивает белую кровь, — произнес он, и его голос эхом отразился от каменных стен. — Смотрите внимательно, — продолжал Доён, его фигура словно вырастала над советом, заполняя собой весь зал. — Перед вами не просто наследник. Перед вами сила, которую вы боялись даже назвать. Связь, что ломает границы рода и делает его незыблемым.       Он сделал несколько шагов вперёд, медленно, так, чтобы каждый старейшина ощутил на себе его взор. Каменные лица, веками привыкшие скрывать чувства, дрогнули, когда он задерживал взгляд на каждом.       — Вы называли это проклятием, — прорычал Доён, и в его голосе прозвучал острый сарказм, — Цепями, слабостью, искушением. Но теперь видите: это — огонь, что разгорается ярче прежнего. Это — оружие, что не притупляется временем. Это — кровь, которая даёт бессмертному новое дыхание.       Он резко вскинул руку, указывая на Чонгука. Красные глаза сына горели так ярко, что зал окрасился рубиновыми отблесками, и старейшины невольно опустили взгляды, защищаясь от этого пламени.       — Вот он. Наследник, что встанет после меня. Вам больше не нужны доказательства, ни книги, ни пророчества. Сила говорит сама за себя.       Доён сделал паузу. Его губы изогнулись в хищной улыбке — копия усмешки сына.       — Да здравствует клан Чон.       Слова упали, как удар молота, и воздух задрожал. Старейшины почти синхронно опустили головы, голосами, лишёнными выбора, эхом повторили:       — Да здравствует клан Чон.       Чонгук всё ещё стоял, и его алая ярость медленно отступала, оставляя после себя лишь тлеющие угли обманчивого спокойствия. Он смотрел на отца. Понимание пронзило его. Это был тест. Публичное унижение, доведённое до точки кипения, чтобы продемонстрировать совету, что его «слабость» на самом деле была его самой грозной силой. Доён играл в игру, где ставкой было не только уважение, но и страх. И он победил, используя не клыки, а сердце своего наследника.       — Совет окончен, — прорычал Чонгук. И не дожидаясь ни слова, ни поклона, он развернулся и вышел.       Его тень скользнула по мрамору быстрее, чем ветер, он должен был вернуться в свои покои, к единственному человеку, который мог развеять эту вековую, удушающую тьму.

***

      Чимин никогда не был в этой части Сеула.       Высокие небоскрёбы, чьи стеклянные грани ловили и дробили утреннее солнце, казались ему декорациями из фантастического фильма. Он вырос среди старых кирпичных зданий, на улицах, где пахло горячим углём и мокрой землёй. Теперь он сидел в бронированном чёрном седане с тонированными стёклами, который бесшумно скользил по дорогам, и смотрел на мир, к которому, по всем законам физики и судьбы, он не должен был иметь никакого отношения.       Он был омегой, человеком. Он был белой кровью, что на языке клана Чон означало: трофей, редкость, изысканный обед. И всё же…       Его жизнь теперь была такой, как у тех богатых аджосси из дорам, что он когда-то смотрел по телевизору в своей крошечной комнатке. Но с той разницей, что его водитель мог в одиночку остановить танк, а телохранитель, который ждал его у входа в бутик, носил под идеально скроенным пиджаком, не просто пистолет, а нечто куда более древнее и смертоносное.       Сегодня он попросился чтобы его отвезти в торговый центр. Не потому, что ему что-то было нужно — ему больше не было нужно ничего. Всё появлялось по первому взмаху его руки, по первому желанию, которое он едва успевал сформулировать. Он просто хотел увидеть людей.       Водитель открыл дверь, и Чимин вышел на залитую солнцем улицу. Вдохнул запах выхлопных газов, дорогого парфюма и свежей выпечки. Он был одет в одежду, которая стоила целое состояние, но даже в ней чувствовал себя чужаком.       Чимин знал, что, возможно, никогда не привыкнет к этой жизни. Не привыкнет к тому, как его имя произносят шёпотом, как на него смотрят с расстояния, смешивая уважение и животный страх. Не привыкнет к тому, что его будущее расписано на века вперёд, а прошлое теперь кажется ему пыльным и нереальным сном. Каждая покупка, каждое бесшумно принесённое в постель блюдо, каждый взгляд, которым его охраняли, лишь укрепляли стену между ним и прежним миром. Он был артефактом, которым владел вампир.       Но…       Он закрыл глаза, вдыхая прохладный осенний воздух Сеула. В этом искусственном, избыточном мире было что-то незыблемое и надёжное. Надёжность, которую обеспечивал Чонгук.       Именно это «Но» было его якорем, его единственной реальностью. Это была тяжесть запаха Чонгука на его простынях, который не позволял кошмарам вернуться. Это была гортанная хрипотца его голоса, которая всегда звучала как обещание: «Ты в безопасности».       Когда Чонгук касался его, когда его глаза становились тёмно-красными и нежными. Он чувствовал, что его хрупкое, смертное сердце бьётся не просто для себя, а для того, чтобы питать светом и теплом этого вечного, сильного, но удивительно одинокого хищника.       И тогда он понимал. Он не привыкнет к золотой клетке, но он уже привык к тому, кто её построил. И это было страшнее любого бессмертия.       В этот момент его телефон — последняя модель, сделанная из какого-то невероятно прочного сплава — завибрировал. Сообщение от Чонгука. Короткое, как всегда.       — «Все хорошо?»       Чимин улыбнулся. Даже в двух словах он чувствовал его беспокойство, пульсирующее сквозь расстояния и преграды. Набрал ответ:       — «Да. Просто гуляю.»       Ответ прилетел мгновенно:       — «Скоро буду.»       Сердце Чимина подпрыгнуло от нежности. Он знал, что «скоро» для Чонгука могло означать все, что угодно: от нескольких минут, в течение которых тот преодолел бы пространство со сверхъестественной скоростью, до нескольких часов, если дела клана требовали его внимания.       Он ответил:       — «Не нужно. Я просто хотел подышать воздухом.»       Минута молчания. Затем:       — «Хочу убедиться.»       Чимин закатил глаза с улыбкой. Это было бесполезно. Чонгук всегда поступал так, как считал нужным. Он набрал:       — «Тогда жду.»       Он засунул телефон обратно в карман и посмотрел на отражение небоскребов в витрине бутика.       — Господин Чимин, — раздался тихий, низкий голос рядом.       Телохранитель, Джин, стоял в трёх шагах позади, словно тень, которую нельзя отбросить. Его лицо, красивое и спокойное, было непроницаемо, но в глазах мелькало лёгкое беспокойство. Джин был не просто охраной; он был частью клана Чон, одним из самых верных и сильных, и его присутствие рядом с Чимином говорило о статусе омеги красноречивее любых драгоценностей.       — Вы желаете зайти в бутик? Они только что выставили новую коллекцию, — спросил Джин. В его голосе не было назойливости, только сдержанное, профессиональное предложение. Он знал, что его задача — обеспечить комфорт и безопасность, а для «белой крови» клана Чон комфорт часто означал неограниченную роскошь.       Чимин обернулся и тепло, почти по-человечески улыбнулся. Это была улыбка, которая всегда сбивала Джина с толку, заставляя его на мгновение забыть, что этот омега — не просто хрупкое создание, а ключ к силе их наследника.       — Спасибо, Джин. Сегодня нет, — Чимин покачал головой. — Я просто хочу немного погулять.       Джин слегка наклонил голову, признавая решение.       — Как пожелаете, господин. Я буду держать расстояние.       И Джин действительно отошёл, его фигура мгновенно растворилась в толпе, став незаметной для человеческого глаза, но оставаясь призрачным, вечно бдительным щитом.       Чимин двинулся вперёд, позволяя потоку людей нести себя. Он шёл мимо шумных кафе, мимо витрин, где манекены демонстрировали одежду, которую он теперь мог купить, даже не взглянув на ценник.       Он ловил взгляды.       Человеческие взгляды были любопытными, иногда завистливыми, прикованными к его дорогой одежде, его идеальной внешности.       Но были другие взгляды.       Холодные, быстрые, нечеловеческие.       Когда Чимин проходил мимо тёмного проулка, где, казалось бы, никто не мог находиться, он чувствовал этот взор. Взгляд, который моментально считывал метку Чонгука — его запах, его энергию.       И тогда начиналось нечто, что одновременно льстило и пугало Чимина.       Когда он проходил мимо входа в дорогой клуб или мимо неприметного серого здания, он замечал вспышки в глазах. Это были вампиры — и они кланялись.       Едва заметное, но резкое, подчёркнуто уважительное движение головы. Некоторые из них были старше Чимина на столетия, обладали силой, которая могла раздавить его в пыль, но они признавали его. Не как человека, а как самую ценную собственность Наследника. Они видели в нём не слабость, а корону, венчающую мощь Чонгука.       Это было как смотреть пьесу, где он играл главную роль, хотя сам не знал сценария. Каждый поклон, каждый испуганно-почтительный взгляд от существа, которое должно было его презирать, был молчаливым подтверждением того, что произошло в Ноксвальде: Чимин был не просто омегой, он был оружием, закалившим его вампира.       Он усмехнулся про себя. Вся эта ситуация была абсурдной. Он, обычный парень из трущоб, теперь был живым символом власти, окружённым благоговением тех, кто в его прежней жизни видел в нём лишь корм. Мир перевернулся с ног на голову, и единственное, что оставалось неизменным, — это его собственная растерянность.       Чимин решил зайти в небольшую кофейню. Аромат свежесваренного кофе и выпечки манил его, словно обещание краткого возвращения к нормальности. Он заказал свой латте и огляделся. В кофейне было людно, но не тесно. Люди сидели за столиками, погруженные в свои телефоны, болтали с друзьями или просто наслаждались моментом. На мгновение ему показалось, что он снова один из них.       Но иллюзия быстро рассеялась. Как только он получил свой кофе и направился к свободному столику, в кофейне воцарилась тишина. Все взгляды были прикованы к нему. Он почувствовал легкое покалывание на затылке — Джин. Тень всегда рядом.       Чимин вздохнул и занял свой столик, стараясь не обращать внимания на окружающих. Он отпил глоток кофе. Горячий, сладкий, утешающий. Момент покоя в этом безумном мире. Даже если этот покой был куплен ценой его свободы. Даже если за ним всегда наблюдали. Даже если он был пленником собственных желаний.       Он посмотрел на свою ладонь. Пальцы казались тонкими, почти прозрачными в ярком солнечном свете, льющемся сквозь стекло. Он сжал их в кулак.       Он долгое время не мог признаться самому себе, что влюблён. Это признание было самым опасным ядом.       Сначала он всё скидывал на инстинкты. На ту животную, непреодолимую реакцию, которую вызывал в его омежьем теле сильный, доминантный альфа вампир. Скидывал на метку — кровавую, невидимую цепь, связывающую их. Казалось куда более печально и логично считать себя жертвой генетики или древнего проклятия, чем жертвой собственного сердца.       Он убеждал себя: я его боюсь, я ему благодарен, я его хочу, но только не люблю.       Но ложь начала гнить изнутри.       Он по правде полюбил монстра. Полюбил не золотой дождь, которым тот его осыпал. Полюбил не безопасность, которой тот его окутал. Полюбил ту тьму, которая смягчалась, когда он смотрел на Чимина; полюбил тот рык, который превращался в нежное бормотание у его шеи; полюбил ту вечность, которую Чонгук, предлагал разделить с ним.       И этот монстр любил его в ответ.       Любовь Чонгука была не похожа на человеческую. Она была собственнической, как жажда; удушающей, как мантия. Чимин знал, что Чонгук без колебаний сжёг бы Сеул дотла, если бы это грозило Чимину хотя бы царапиной. И в этом зверином, неприкрытом желании владеть он чувствовал не цепи, а свободу.       Свободу быть единственным, его законом, его исключением, его смыслом.       Он отставил чашку и встал, направляясь к выходу, и снова, как по команде, на него было обращено внимание. Чимин вышел на улицу, и его тут же обдало прохладным ветром. Он направился в сторону набережной реки Хан — место, где среди бетона и стекла еще можно было найти остатки природы.       Набережная была заполнена людьми. Молодые парочки держались за руки, дети гонялись за голубями, пожилые люди неспешно прогуливались, наслаждаясь последними теплыми днями осени. Чимин шел вдоль реки, вдыхая влажный воздух, и на мгновение ему показалось, что он снова обычный человек, затерянный в толпе.       Чимин свернул с оживленной аллеи на узкую дорожку, уходящую дальше вдоль набережной. Здесь людей было гораздо меньше, лишь редкие прохожие, наслаждающиеся уединением. Он замедлил шаг, позволяя своим мыслям течь свободно, как река Хан. Шуршание листьев под ногами, слабый плеск воды, отдаленный гул города — все это создавало успокаивающий фон для его размышлений.       Через некоторое время, когда вокруг почти не осталось других гуляющих, Чимин подошел к парапету, отделяющему набережную от воды. Он оперся о металлические прутья ограждения, чувствуя прохладу металла под ладонями. Река несла свои темные воды, отражая огни города, словно россыпь звезд внизу. В этом умиротворяющем пейзаже было что-то гипнотическое, позволяющее забыть о реальности, хотя бы на мгновение.       Он глубоко вдохнул свежий речной воздух, пытаясь отогнать навязчивые мысли о Чонгуке, но безуспешно. Каждое воспоминание, каждое прикосновение, каждое слово — все это сплеталось в сложный узор, опутывая его сердце. И чем больше он пытался сопротивляться, тем сильнее становилась эта связь.       Внезапно, Чимин почувствовал сильные объятия, обвившиеся вокруг его талии. Знакомый, обжигающий запах заполнил его легкие, и он узнал его сразу же.       Чонгук.       Он не обернулся, зная, что взгляд его выдаст. Знал, что в глазах его сейчас плещется целое море чувств, которые он так тщательно пытался скрыть.       — Ты слишком далеко ушел, — прошептал Чонгук ему на ухо, и Чимин вздрогнул от мурашек, пробежавших по коже. — Я чуть не потерял тебя из виду.       Чимин молчал. Что он мог сказать? Что просто хотел побыть один? Он знал, что эти слова лишь разозлят Чонгука.       Чонгук развернул его к себе лицом. Его темные, как ночь, глаза впились в Чимина, словно пытаясь прочитать его мысли. Чимин отвернулся, не в силах выдержать этот пристальный взгляд.       — Посмотри на меня, Чимин, — голос Чонгука был мягким, бархатным. Чимин медленно поднял глаза. В глазах Чонгука плескалась нежность.       Чонгук медленно наклонился, его дыхание опалило кожу Чимина. Он заговорил почти беззвучно, но слова были гулкими, как эхо в его сознании:       — Ты настолько красив, что твой свет сжигает меня, омега.       Улыбка тронула губы Чимина, словно внезапный луч солнца. Он прищурился, глядя в его прекрасные, хищные глаза.       — А я думал, трупы не горят на солнце, — ответил Чимин с легкой, дразнящей хрипотцой.       Чонгук, едва слышно рыкнув от такого дерзкого ответа, рассмеялся. Это был не гулкий рык, а низкий, раскатистый, удивительно человечный смех, который Чимин обожал. Он быстро, но нежно ущипнул его за щеку большим и указательным пальцами, словно наказывая за неповиновение.       — Ах ты, маленький, дерзкий… — проворчал Чонгук, но в его тоне не было и следа злости.       Чимин засмеялся громче, прислонившись к нему. Его сердце пело. Он знал, что может позволить себе эту дерзость. Он был единственным, кто видел его таким, единственным, кто мог ослабить его вековую броню.       — Убери руки, наследник Чон, — засмеялся Чимин, игриво пытаясь вырваться.       Чонгук лишь крепче обнял его, прижимая к себе. Он уткнулся лицом в шею Чимина, вдыхая его запах. Запах омеги был пьянящим зельем, лишающим воли.       — Ты мой, — прорычал Чонгук, и в голосе его слышалось не только утверждение, но и мольба. — Только мой.       Чимин запустил ладони в густые, чёрные волосы Чонгука на затылке, мягко сжимая пряди. Под пальцами он чувствовал прохладу его кожи.       — Я знаю, — прошептал Чимин, нежно касаясь его лба.       Чонгук, поднял голову, и его глаза, пылающие рубиновым светом, смотрели на Чимина с откровенной, звериной преданностью. Он прижал Чимина ближе, почти до боли.       — Я никогда. Никогда в этой вечности не отпущу тебя. Ты — всё, что мне нужно для того, чтобы существовать.       Ветерок с реки Хан трепал волосы Чимина. Это место, на границе города и природы, между светом и тенью, стало идеальной декорацией для их невозможной любви.       — Я знаю, — повторил Чимин, и на этот раз в его голосе прозвучало не только принятие, но и обещание.       Чонгук впился в его губы жадным, голодным поцелуем. Это был не тот нежный поцелуй, которым он будил его по утрам, а требовательный, собственнический, словно клеймо, оставляющее отпечаток на каждой клеточке его тела. В этом поцелуе была вся ярость, которую он сдерживал на совете, вся жажда, которую не утолить даже тысячелетиями.       Чимин ответил на поцелуй, отдаваясь ему целиком и полностью. Он обвился руками вокруг шеи Чонгука, углубляя поцелуй, позволяя ему поглотить себя, раствориться в нем. Все его мысли, весь его мир сузился до этого обжигающего, властного контакта.       Яркий солнечный свет дня заливал набережную, но они стояли в собственном коконе. В ту же секунду, когда их поцелуй стал голодным и отчаянным, Чонгук, словно сорванный с цепи хищник, прижал Чимина к себе, впечатывая его в холодный парапет. Чимин вскрикнул от неожиданности, но этот звук был тут же поглощен поцелуем.       Чонгук оторвался от его губ лишь на мгновение. Его лоб прижался ко лбу Чимина, а гортанный, низкий рык, сотрясающий их обоих, вырвался из самой груди. Этот звук был чистейшим обладанием.       — Забери меня, — прохрипел Чонгук. — Забери мою тьму, Чимин.       Чимин, задыхаясь, провел ладонями по его идеальному, напряженному лицу, оглаживая его скулы, его сильную челюсть.       — Заберу, — ответил Чимин, не в силах сдержать хлынувший из него поток любви и страсти. — Я заберу её. Навсегда.       Это было всё, что нужно было Чонгуку. Он прижал Чимина так близко, метка на шее омеги начала нестерпимо гореть, пульсируя.       Они любили друг друга, как стихийное бедствие.       Чонгук, больше не сдерживаясь, снова впился в его губы, а его рука, словно ведомая тысячелетней жаждой, скользнула под ткань, притягивая Чимина к себе.       Набережная реки Хан, солнечный день — всё это исчезло. Остались только двое: вечность, обретшая свет, и свет, поглощённый тьмой. Их тела, прижатые друг к другу, говорили о том, что эта любовь не знала ни законов клана, ни границ. Это был их начало, которое сжигало всё прошлое, чтобы дать начало их общему, неистовому, вечному будущему.

      Золотая клетка ждала своего пленника и своего строителя.