50 оттенков господина Хвана

Утро встретило его ледяным одиночеством. Лучи слабого солнца, пробивавшиеся сквозь грязное окно, высвечивали пустоту второй половины кровати. Сумин ушла. Инхо повернулся на спину и уставился в потолок с осыпающейся штукатуркой, ощущая во рту вкус пепла и горечь стыда. «Да кому ты нужен, старый, потрепанный извращенец?» — прошипел он с бездонным презрением к самому себе. — «Испугал. Осквернил. Выбросил, как использованную салфетку». День тянулся серо, безлико, как по накатанной. Пары в университете он проводил механически, его голос звучал плоским, лишенным всяких эмоций монологом. Студенты что-то конспектировали, зевали, перешептывались. Он был лишь фоном, говорящей головой. Мир потерял краски. Поздним вечером, уже в почти пустом корпусе, он сидел в своем кабинете, пытаясь проверять доклады. В ушах стоял назойливый звон усталости. Тихий скрип открывающейся двери он пропустил мимо ушей, решив, что это пожилая уборщица начала свой обход. И вдруг — прикосновение. Легкое, почти невесомое. Хрупкая ладонь легла на его плечо. — Сонсэнним… Тихий, знакомый голос заставил его вздрогнуть и резко обернуться. В дверном проеме, залитая светом из коридора, стояла она. Сумин. — Сумин? — его голос прозвучал сипло, полным неверия. Он вглядывался в нее, будто пытаясь удостовериться, что это не мираж. — Ты пришла? Мне показалось, что… я напугал тебя. И что… я тебе, мягко говоря, больше не интересен после того, что натворил. Она шагнула в кабинет, и дверь тихо закрылась за ней. На ее лице играла смущенная, но решительная улыбка. — Глупый сонсэнним, я же вчера все сказала… — она выдохнула, и ее пальцы потянулись к застежке легкого пальто. — Просто хотела сделать сонсэнниму приятно. Пальто распахнулось. И под ним… под ним не было ничего, кроме тела. Ее идеального, юного тела, облаченного лишь в пару тончайших чулок со швом сзади и на умопомрачительно высоких каблуках. Нежная кожа еще хранила следы его вчерашних ласк — легкие синяки на бедрах, следы от зубов на груди. — Нравится? — ее голос дрогнул от смущения, но она не отводила взгляда. — Я весь день думала о том, что надеть, и… Он замер, его взгляд, полный голода и изумления, скользнул по ней, выжигая каждый сантиметр. Он нервно сглотнул, пытаясь заставить себя отвернуться, найти в себе силы быть благородным. — Сделала… правильный выбор, — с трудом выдавил он, чувствуя, как кровь яростно пульсирует в висках. — Неужели сонсэнним не хочет потрогать? — она слегка обиженно надула губки, запахивая пальто обратно, играя с ним, дразня. — Тогда мне стоит уйти. Этот жест, эта игра в отступление, стали последней каплей. С рычанием он резко вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. Он схватил ее за запястье и, не говоря ни слова, почти потащил ее за собой из кабинета в соседнюю маленькую лаборантскую, заставленную стеллажами с книгами и пыльными гербариями. Захлопнув дверь на ключ, он прижал ее к ней спиной, всем телом. Его губы с яростью обрушились на ее губы, его язык требовал ответа, владел ее ртом. — Ты… ты играешь с огнем, — прохрипел он, его ладонь грубо проскользнула между ее бедер, нащупав там уже готовую, пылающую влажность. Он застонал от этого ощущения. — Дерзкая девочка. — Сонсэнниму нравится? — невинно, с притворной наивностью, прошептала она, вся алея, но не отводя взгляда. — Очень, — его ответ был похож на рык. Он оторвался от ее губ, его пальцы дрожали, расстегивая пряжку своего ремня, ширинку. Он приложил ее ладонь к своей твердой, горячей плоти, заставив ее сжать пальцы. — И в твоих интересах не издать ни звука, пока я буду трахать тебя до дрожи в коленях. — Н-но… Мы же в университете, — ее протест был слабым, больше похожим на стон, когда его пальцы снова нашли ее клитор, заставляя ее задрожать. — Тише, — приказал он, заглушая ее стоны своим поцелуем. Он развернул ее, прижал лицом к корешкам старых книг, пахнущих пылью и знаниями. — Здесь пахнет наукой, Сумин. Давай добавим в этот запах немного греха. Он вошел в нее сзади, одним мощным, безжалостным толчком, заполнив ее всю. Она вскрикнула, но он тут же зажал ей рот ладонью, приглушая звуки. Его hips принялись выбивать яростный, первобытный ритм о ее упругие ягодицы, ее тело билось о дверь, отчего стеклянная вставка мелко дребезжала. — Да, вот так… моя маленькая, развратная ученица, — он рычал ей в ухо, его руки сжимали ее грудь, его пальцы щипали ее соски. — Ты вся моя, понимаешь? Вся. И твое тело, и твои стоны, и твоя невинность, которую я забрал. — Инхо… — она стонала, подавленно, сквозь его пальцы, полностью отдаваясь ему, этой безумной, запретной страсти. И в этот самый момент, когда волна наслаждения уже начала смывать их сознание, дверь в кабинет распахнулась. — Инхо? Ты здесь? Надо обсудить… — на пороге замерла его жена. Ее взгляд, полный привычного презрения, скользнул по пустому креслу, а затем упал на запертую дверь лаборантки. И на то, что она увидела в стеклянной вставке… Она распахнула дверь. Ее лицо исказилось от шока и омерзения. — Больной урод! — ее визгливый крик пронзил воздух. — Она годится тебе в дочери! Инхо резко обернул голову, но не остановился, не вышел из Сумин. Его движения стали лишь яростнее, будто он пытался вбить в нее каждое слово жены. — Исчезни! — грубо прошипел он, не удостаивая ее взглядом. — Исчезни, дрянь! Убирайся к своему ублюдку! Ее лицо перекосилось от уязвленной гордости. Она что-то еще хотела выкрикнуть, но лишь с силой хлопнула дверью, и ее торопливые шаги затихли в коридоре. Он с облегчением выдохнул и с новой силой, с новой яростью, born из ненависти и освобождения, продолжил. — Ну же, милая… давай… — он перевернул ее, усадил на ветхий деревянный стол, смахнув на пол стопки бумаг. Он снова вошел в нее, глядя прямо в ее расширенные, полные слез и страсти глаза. Его яростные движения раскачивали стол, заставляя его скрипеть в такт. — Кончи для меня. Для меня одного. Покажи мне, как ты хочешь своего старого, больного учителя. — Я… я не знаю как… — запутанно прошептала она, вся пылая, ее ноги обвились вокруг его талии. — Я научу, — его голос стал властным, но уже без прежней разрушительной злобы. Он взял ее руку и приложил к тому месту, где их тела соединялись. — Чувствуешь? Это я. Только я. Все, что ты чувствуешь — это я. Отдайся этому. Отпусти себя. Он замедлил движения, став глубже, точнее. Он смотрел ей в глаза, направляя ее, уча ее слушать свое тело. — Да… вот так… — она застонала, ее голова запрокинулась назад, ее бедра сами по себе начали встречно двигаться ему навстречу. — Да, моя девочка, вот так, — он поощрял ее, его губы обжигали ее шею, ее грудь. — Кончи для меня. Дай мне все. Ее тело вдруг затрепетало, ее глаза закатились, и из ее губ вырвался сдавленный, восторженный вопль, который он заглушил своим поцелуем. Волны оргазма прокатились по ней, и он, почувствовав судорожные сжатия ее внутренних мышц, с громким стоном позволил и себе достичь пика, изливаясь в нее, в этом самом неподходящем и самом желанном месте. Они рухнули друг на друга, тяжело дыша, их тела покрыты потом, их сердца колотились в унисон. Скрип старого стола постепенно затих. Он не отпускал ее, держа в объятиях, пряча ее лицо у себя на груди. — Прости, — прошептал он наконец. — За все. — Не надо, — ее ответ был тихим, но твердым. — Я сама хотела. Я сама пришла. Он молча гладил ее по волосам, понимая, что точка невозврата пройдена. И впервые за долгое время в его душе не было пустоты. Была только она. Его маленькая, отважная, грешная искупительница.

***

Он замер над ней, еще не остывший, тяжело дыша. На его губах играла странная, хищная улыбка — смесь торжества, одержимости и той самой тьмы, которую она в нем разбудила. — Уверена, что тебе нужен именно я? — его голос был низким, обжигающим шепотом. Его пальцы вновь впились в ее узкие бедра, не давая ей уйти, даже мысленно. — Не какой-нибудь молодой, неиспорченный мальчишка с соседнего факультета? Не тот, кто будет нежен и предсказуем? Она мотала головой, ее волосы растрепались по пыльным корешкам книг. — Только вы, — выдохнула она, и в ее глазах не было ни капли сомнения. — Всегда только вы. — Сумин… — он наклонился, его губы коснулись ее мочки уха, зубы слегка сжали нежную кожу, заставляя ее вздрогнуть. — Ты сама спускаешь меня с поводка. Ты понимаешь это? Ты выпускаешь того, кого сама же боишься. Он медленно, почти предательски нежно, двинул бедрами, снова войдя в нее, уже чувствуя, как ее тело мгновенно откликается на него влажным жаром. — Каждый твой взгляд не туда… или не на того… — его толчки стали резче, жестче, почти болезненными, и каждый его удар сопровождался словами, вбиваемыми в ее сознание. — Каждая мысль о ком-то, кроме меня… будет иметь последствия. Будет твоим наказанием. Он прижал ее к стеллажу сильнее, книга с грохотом упала на пол. — Потому что в этот раз я не потерплю неповиновения. В этот раз я не пущу все на самотек, как с той жалкой дрянью, возомнившей себя богиней! — в его голосе прорвалась старая, незаживающая язва. — Я буду брать тебя, когда захочу. Где захочу. И неважно, есть ли у тебя настроение. И твое счастье, — он вонзился в нее особенно глубоко, — если оно у тебя будет, будет заключаться только во мне. — Я не она, — ее шепот был прерывистым, она сдерживала стоны, ее позвоночником ощущая шероховатость его ладоней, которые с особой, болезненной нежностью оставляли на ее коже синяки. — Я хочу только сонсэннима. Хочу между бедер видеть только его прекрасные, сильные бедра. Хочу кричать только для него. — Тогда, Сумин, — его дыхание перехватило, он погрузился в нее до конца, заставляя ее глаза закатиться от невыносимой полноты, — ты моя. И этот контракт… тебе не разорвать. Даже если ты потом передумаешь. Его ритм стал неистовым, яростным, стеллаж скрипел и угрожающе раскачивался. — Моя здесь… — он вбивал в нее каждое слово. — Моя в том грязном мотеле… моя везде, где я захочу тебя взять… пусть это будет даже заднее сидение такси по дороге домой. Он шептал это ей в ухо, его ладони сдавливали ее грудь, ловя каждый ее стон, каждый вздох, каждую слезу. — А сегодня… сонсэнним возьмет меня в том мотеле? — ее голос дрожал от нарастающего напряжения, новая волна уже подкатывала к самой границе. — Жестко? Как ему… как нам нравится? — Не сегодня, — рыкнул он, его движения стали еще быстрее, еще неистовее, ускоряясь приближаясь к кульминации. — Сегодня я покажу тебе, как это бывает у влюбленных. Возьму прямо на пороге… нежно. В том тесном душе… медленно и с любовью. И на кровати… несколько раз. Для романтики. — Да… сонсэнним… боже… — она застонала, уже на самом краю, ее ногти впились в его плечи. — Неправильно! — его голос прозвучал как удар хлыста, он намеренно замедлил движения, отдаляя ее от пика, мучая ее. — Как я тебя учил?! Что нужно говорить, когда кончаешь?! Ин-хо! Инхо! — Инхо! — ее крик, полный отчаяния и блаженства, оглушительно прозвучал в тесной комнате. Она впилась зубами в его крепкую шею, как волчица, метя свою добычу. — Инхо! — Моя девочка! — с рыком, похожим на торжествующий вопль, он позволил наконец оргазму накрыть их с головой, волной сметая все границы, все условности, весь остальной мир. Спустя несколько минут, тяжело дыша, он привел себя в порядок, молча поправил одежду. Затем помог ей, его пальцы дрожали, застегивая крючки на ее чулках, поправляя юбку. Его взгляд был темным, неотрывным. — А теперь — мотель, — его тон не терпел возражений, в нем звучала сталь, которой не было еще несколько часов назад. — Сегодня ты в общежитие не попадешь. И… завтра тоже. Да и в принципе, — он кусал губу, глядя на ее подрагивающие сквозь тонкую ткань пальто бедра, — мне кажется, это больше не имеет смысла. Он позволил ей выйти первой, и его взгляд, горячий и страстный, проводил ее, выжигая след на ее коже даже через одежду. Поводок был спущен. И он уже не собирался его надевать.

***

Он поймал такси на улице, его рука на ее спине была властной и направляющей. Он усадил ее на заднее сиденье, скользнул внутрь следом, и машина тронулась. Некоторое время они ехали молча, город за окном проплывал мимо, как размытая акварель. Затем его рука, лежавшая на сиденье, медленно, с почти хищной грацией, переместилась на ее колено, обнаженное выше чулка. Сумин замерла, чувствуя, как по ее коже бегут мурашки. Его пальцы, теплые и уверенные, начали медленно, почти лениво водить по ее коже, поднимаясь выше, под подол пальто. Она густо покраснела, стараясь дышать ровно, глядя прямо перед собой, но все ее существо было сосредоточено на этом-point прикосновении. Он наблюдал за ней краем глаза, на его губах играла легкая, невозмутимая улычка. Его пальцы достигли края чулка, коснулись резинки, затем медленно, с невыносимой нежностью, двинулись дальше, к самой чувствительной, нежной коже на внутренней стороне бедра. Она непроизвольно сжала ноги, тихо ахнув. Он наклонился к ее уху. —Тише, — прошептал он, его дыхание обожгло ее. — Мы же в такси. Веди себя прилично. Его пальцы продолжили свой путь, уже почти у цели, лаская, обещая нечто большее. Она вся горела, ей хотелось провалиться сквозь сиденье. Он видел ее смущение, ее желание, и это, казалось, лишь разжигало его. Он наклонился еще ближе, его губы почти коснулись ее шеи, готовый забыть обо всем на свете. Но тут таксист, до поры хранивший гробовое молчание, резко кашлянул и бросил на них раздраженный взгляд через зеркало заднего вида. —Эй, мистер, уважайте машину. Это не номер в мотеле, — буркнул он с явным неодобрением. Инхо замер. На его лице мелькнула досада, даже ярость, но он взял себя в руки. Он медленно убрал руку, его лицо вновь стало маской учтивой сдержанности. —Приношу свои извинения, — произнес он холодно, но вежливо. — Не сдержался. Таксист что-то недовольно пробормотал себе под нос. Инхо недовольно фыркнул и откинулся на сиденье, скрестив руки на груди. Остаток пути они проехали в напряженном молчании, но электричество между ними било такие искры, что, казалось, вот-вот загорится салон. Наконец, мотель. Он почти выволок ее из такси, сунул водителю деньги и, не дожидаясь сдачи, поволок ее к двери своего номера. Дверь захлопнулась, и они остались одни в полумраке, в пропахшем табаком и одиночеством пространстве. Он прижал ее к двери спиной, но на этот раз не с яростью, а с такой нежностью, что у нее перехватило дыхание. Его губы коснулись ее губ нежно, почти робко, исследуя, вкушая. —Я обещал романтику, — прошептал он, его руки медленно, словно разворачивая самый дорогой подарок, раздвинули полы ее пальто. — И начну с порога. Он опустился перед ней на колени, его руки скользнули по ее ногам в чулках, сновали по ее икрам, бедрам. Он снял с нее туфли на высоких каблуках, один за другим, с почти религиозным трепетом, целуя ее щиколотки. Его губы поднимались выше, оставляя горячие, влажные следы по внутренней стороне бедер. Она оперлась о дверь, ее голова кружилась, ее тело трепетало от каждого его прикосновения. — Инхо… — вырвалось у нее, когда его язык нашел ее самую сокровенную, горячую точку. — Тихо, моя девочка, — прошептал он, его голос был бархатным и влажным от желания. — Просто чувствуй. Он ласкал ее языком, мягко, умело, заставляя ее стонать и извиваться, теряя всякий стыд. Он довел ее до самого края, а затем медленно, нежно поднялся и снова поцеловал ее в губы, деля с ней ее же вкус. — А теперь душ, — сказал он, ведя ее в тесную, пропахшую сыростью ванную. Под струями теплой воды он смыл с нее всю пыль университета, весь стыд, всю боль. Его руки намыливали ее тело, скользили по ее груди, животу, бедрам, снова и снова, с какой-то почти благоговейной нежностью. Он повернул ее к себе и, глядя прямо в глаза, вошел в нее, медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру. Вода стекала по их телам, а они двигались в унисон, тихо, медленно, наслаждаясь каждым мгновением, каждым касанием, каждым вздохом. Потом была кровать. Он положил ее на протертое покрывало и снова принялся исследовать ее тело, уже не спеша, как ценитель. — Я научу тебя, как доставлять мне удовольствие, — сказал он, взяв ее руку и проводя ею по своей груди, животу, ниже. — Видишь? Ты должна помнить: здесь я люблю, когда чуть жестче… а здесь… медленнее… Вот так… Он учил ее, направлял ее руки, ее губы, ее язык. А потом перевернул все с ног на голову. — А теперь умоляй, — прошептал он, его пальцы скользнули между ее ног, лаская, но не давая того, чего она так отчаянно хотела. — Умоляй меня, чтобы я тебя удовлетворил. Скажи, чего ты хочешь. Подробно. Она, вся пылая, застенчиво, сбиваясь, прошептала ему на ухо свои самые сокровенные, самые постыдные желания. Он улыбнулся, довольный. —Хорошая девочка. Теперь получишь. И он дал ей это. Снова и снова. Медленно и нежно, потом быстрее и страстнее. Он входил в нее сзади, сбоку, сверху, каждый раз находя новые точки, новые пути заставить ее кричать от наслаждения. И каждый раз, когда волна накрывала ее, она, вся в слезах и в экстазе, прижималась к его груди и шептала сквозь рыдания: —Я люблю тебя… я люблю тебя, Инхо… Он прижимал ее к себе, целовал ее мокрые волосы, ее закрытые глаза, ее распухшие от поцелуев губы, и отвечал с какой-то обреченной нежностью: —Тогда я, кажется, окончательно сошел с ума… от того, насколько сильно я тебя желаю. Под утро, почти проваливаясь в сон, их тела были сплетены, кожа липла к коже. Он лежал на спине, а она прижалась щекой к его груди, слушая стук его сердца. — Я люблю тебя, — вдруг тихо, уже почти во сне, сказал он, его пальцы бессознательно перебирали ее волосы. — Я, кажется, забыл, что это вообще значит. Я так много потерял, пытаясь сохранить то, что мы с ней когда-то ошибочно принимали за счастье. Пустые комнаты, пустые разговоры, пустая постель… А ты… ты вся такая живая. Такая настоящая. Он замолчал, и в тишине было слышно только их дыхание. Сумин не ответила, она уже спала, но на ее губах застыла счастливая, детская улыбка. Он притянул ее еще ближе, чувствуя, как что-то старое и черствое внутри него наконец-то растаяло, уступая место чему-то новому, хрупкому и невероятно ценному.

***

Первые лучи утра пробивались сквозь щели в шторах, раскрашивая комнату в мотеле полосами мягкого, золотистого света. Пылинки танцевали в этих лучах, как живые. Воздух все еще пахл ими — их потом, их страстью, его дорогим одеколоном и ее легкими, сладкими духами. Инхо проснулся первым. Его взгляд упал на Сумин, спавшую рядом. Она лежала на боку, повернувшись к нему, ее темные волосы растрепались по подушке, губы были приоткрыты, а на щеках играл румянец. Одеяло сползло, обнажив ее плечо и часть груди, на которой он с болезненной нежностью различал следы своих вчерашних ласк — легкие синяки от его пальцев, след от укуса на ключице. В этом слабом утреннем свете она казалась одновременно и невероятно хрупкой, и самой прекрасной вещью, которую он когда-либо видел. Он не смог удержаться. Его губы коснулись ее плеча, сначала едва заметно, затем нежнее, оставляя легкие, сонные поцелуи на ее коже. Она заворчала что-то во сне и потянулась, как котенок. Ее глаза медленно открылись, и в них не было ни капли смущения или страха, только теплое, сонное обожание. — Доброе утро, — прошептал он, его голос был хриплым от сна. — Доброе утро, сонсэнним, — она улыбнулась ему, и ее улыбка была ярче любого утра. Он не стал говорить ничего. Вместо этого он просто смотрел на нее, его рука медленно скользила по ее боку, от талии к бедру, ощущая под пальцами бархатистость ее кожи. Это прикосновение было другим — не яростным, не требовательным, а полным безмолвного восхищения и какой-то щемящей нежности. Он наклонился и начал целовать ее. Медленно. С чувством. Касаясь губами каждого сантиметра ее лица: век, переносицы, кончика носа, щек. Она закрыла глаза, полностью отдаваясь этому потоку ласки, тихо постанывая. — Ты так прекрасна, — вырвалось у него, и в этих словах не было лести, только оголенная правда. Его ладони скользнули под одеяло, обнимая ее, притягивая к себе. Не было спешки. Он входил в нее очень медленно, давая ей почувствовать каждый миллиметр, каждый tremor. Их тела двигались в унисон, в ленивом, почти ленивом ритме, который был полной противоположностью вчерашней буре. Он смотрел ей в глаза, и она не отводила взгляд, ее руки обвились вокруг его шеи, притягивая его ближе для поцелуя. Это было не похоже на все, что было до этого. Это было медленное, сладкое таяние. Это было познание друг друга заново, без боли и гнева, только с бесконечной нежностью. Когда волна накрыла ее, она не закричала, а просто застонала, прижавшись лбом к его груди, и ее тело сжалось вокруг него с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он последовал за ней почти сразу, с тихим, прерывистым стоном, выкрикивая ее имя не в исступлении, а как молитву. Они лежали, сплетенные, еще долго, слушая, как бьются их сердца, постепенно возвращаясь к нормальному ритму. Он не отпускал ее, а она, казалось, и не думала отдаляться. Он провел рукой по ее волосам, глубоко вздохнул и произнес то, что созревало в нем всю ночь. — Переезжай ко мне, — сказал он тихо, но очень четко. Она приподняла голову, удивленно глядя на него. —Сонсэнним? Но мы уже… здесь. — Нет, — он покачал головой, его взгляд стал серьезным. — Не в этом… месте. Не в этой комнате, пропахшей чужими грехами. — Он обвел взглядом убогий номер, и в его глазах читалась непреклонная решимость. — Я спущу все деньги, что у меня остались. Заложу свою библиотеку, если придется. Но я найду хорошее жилье. Достойное тебя. Ты заслуживаешь настоящего дома, Сумин. С чистыми стенами, с большим окном, с кроватью, на которой не спит никто, кроме нас. Она смотрела на него, ее глаза наполнялись слезами. Не от горя, а от переполнявших ее чувств. —Но… ваши сбережения… ваша работа… это же все, что у вас есть. — У меня есть ты, — перебил он ее, его пальцы коснулись ее щеки, смахивая первую сбежавшую слезу. — И это единственное, что теперь имеет значение. Все остальное — просто пыль. Я потратил полжизни, пытаясь сохранить то, что того не стоило. Теперь я хочу построить то, что будет стоить всего. Тебя. Нас. Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб с такой нежностью, от которой у нее перехватило дыхание. — Я хочу просыпаться так каждое утро. Только с тобой. В нашем доме. Ты согласна? Станешь моей не только здесь, в этой комнате, но и за ее пределами? Во всей моей жизни? Она не могла вымолвить ни слова, она лишь кивнула, заливаясь счастливыми слезами, и прижалась к его груди, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с ее собственным. Впервые за долгие годы в его душе не было пустоты. Была только она. И бесконечное море возможностей, начинавшееся прямо за порогом их старой, убогой комнаты.

***

Ключ со скрипом повернулся в замке, и Сумин ворвалась в квартиру, с силой захлопнув дверь так, что задрожали стены. Она швырнула сумку на пол, не попав даже в вешалку, и, не снимая пальто, бросилась лицом в диванную подушку. Ее плечи предательски вздрагивали, а в горле стоял тяжелый, горький комок. Глупые, идиотские слезы жгли глаза. Она увидела их: двух новых преподавательниц, молодых, наглых, с идеальным макияжем и подобранными под цвет костюмов каблуками. Они вились вокруг его, ее Инхо, касались его руки, смеялись слишком громко и слишком близко наклонялись, явно демонстрируя то, что природа дала им столь щедро. А он… он лишь улыбался своей обычной, чуть отстраненной улыбкой, вежливо кивал и, казалось, даже не замечал их откровенного флирта. Ее телефон завибрировал. Сообщение от него: «Где ты? Жду у машины». Она с яростью, почти ослепшая от обиды, набрала ответ: «Поеду домой одна. Не звони.» — и выключила аппарат, швырнув его в дальний угол дивана. Не прошло и пятнадцати минут, как дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял он. Не сняв длинного осеннего пальто, с лицом, искаженным не гневом, а какой-то дикой, животной тревогой. Его взгляд мгновенно нашел ее, скомканную и плачущую на диване. Он пересек комнату двумя большими шагами. Сильные руки перевернули ее на спину, и он навис над ней, всей своей тяжестью, всей своей яростью, загородив свет. Холодный воздух улицы все еще clung к ткани его пальто. — Одна? — его голос прозвучал низко и опасно. — Что значит «я поеду одна»? Забыла, глупая девочка? Контракт. Я и ты — одно целое. Мы не ездим по одному. — Скажи это тем двум дурам с кафедры лингвистики! — фыркнула она, отворачивая раскрасневшееся от слез лицо. — Они чуть ли не свои… груди тебе на стол не выкладывали, а ты… ты просто улыбался! Внезапно его гнев сменился чем-то другим. Он с нежностью, которая в данной ситуации казалась почти издевством, провел пальцами по ее мокрой от слез щеке. — Глупая. Глупая, ревнивая студентка, — прошептал он, ловя ее упрямое лицо в свои ладони и заставляя смотреть на себя. — Да мне плевать было на этих двух дур с самооценкой дешевых моделей из «Плейбоя». По факту, они просто пытаются закрыть какой-то свой личный гештальт неразделенной любви к декану. Ты — единственная, кого я видел. Единственная, кто меня интересует. Но его слова лишь сильнее раскалили ее обиду. В порыве ярости она резко дернулась и впилась зубами в его шею. Не играючи, не лаская — по-настоящему, до хруста, до металлического вкуса крови на языке. Инхо ахнул от боли, его тело вздрогнуло. Но вместо того чтобы оттолкнуть ее, он с болезненным, почти экстатическим стоном прижал ее к себе еще крепче, его пальцы впились в ее плечи. Боль обожгла его, смешавшись с невыносимым, диким возбуждением. — Мой, — всхлипывая, прошепела она ему в ухо, ее губы были в его крови. — Только мой… Я так долго ждала тебя, Инхо-сонсэнним. Никто не смеет… Он не дал ей договорить, его губы с яростью обрушились на ее, жесткий, властный поцелуй, в котором было все: и гнев, и прощение, и всепоглощающее желание. Он рвал с нее одежду, его пальцы не слушались, ткань рвалась под его напором. Вот уже и его пальто полетело на пол, и ее платье… Но тут случилось неожиданное. Она, обычно такая податливая, вдруг нашла в себе силы резко перевернуть их. Теперь она оказалась сверху, нависая над ним, ее растрепанные волосы образовали вокруг них шатер, а глаза пылали мрачным, решительным огнем. — Нет, — прошипела она, ее руки прижали его запястья к постели. — Сегодня — я. И прежде чем он успел что-то возразить, она опустилась на него, приняв его в себя всю, разом, без предупреждения, заставив его закатить глаза и выдохнуть громкий, сдавленный стон. Она не давала ему опомниться, не давала взять инициативу. Она сама задавала ритм — яростный, неистовый, почти отчаянный. Ее руки уперлись в его грудь, ее тело изгибалось, ее голова была запрокинута, а из горла вырывались хриплые, животные звуки. — Ты мой, — она повторяла это, как мантру, на каждом подъеме, каждом падении. — Скажи это. Скажи, что ты мой! — Твой! — рычал он в ответ, его hips непроизвольно дергались навстречу ей, его пальцы впились в ее бедра, пытаясь направлять, но она сбрасывала его хватку. — Черт, Сумин, да… твой! Только твой! Первый раз был быстрым, яростным, как схватка. Она скакала на нем, как одержимая, ее ногти оставляли красные полосы на его коже, ее волосы прилипли к вспотевшему лбу. Она довела его до края и сама рухнула на него, крича, когда оргазм прокатился по ней волной. Но на этом она не остановилась. Едва отдышавшись, она снова приподнялась, все еще сидя на нем, и сменила позу. Во второй раз она развернулась к нему спиной, опустилась на него снова, но теперь уже в позе наездницы, спиной к его груди. Она могла видеть их отражение в большом зеркале на шкафу — его перекошенное от наслаждения лицо, свое собственное, властное и прекрасное, ее тело, движущееся на нем. Она сама контролировала глубину, угол, скорость. Она откинулась назад, на его грудь, ее губы нашли его ухо. — Смотри, — хрипела она, — смотри, как ты входишь в меня. Это твое место. Только твое. Он мог только стонать в ответ, его руки сжимали ее грудь, его губы приникали к ее шее. Третий раз начался, когда он попытался перевернуть ее. Но она оказалась сильнее в своем безумии. Она резко сбросила его на спину и снова оседлала, но теперь наклонилась вперед, прижавшись грудью к его груди, ее губы — к его губам, а ее бедра двигались медленнее, но с невероятной, сокрушительной силой, каждый толчок достигал самой ее глубины. — Я люблю тебя, — шептала она ему в губы, и в ее словах не было ничего нежного — только одержимость, только боль, только страсть. — Я так тебя люблю, что готова убить за тебя. Понимаешь? Он понимал. Он видел это в ее глазах. И это сводило его с ума. — Делай это, — просипел он. — Убей. Я твой. В четвертый раз силы почти оставили их. Она все еще была сверху, но ее движения стали более плавными, почти танцующими. Она поднялась на колени, взяла его руки и приложила к своей груди, заставляя его ласкать себя, пока она медленно, почти мучительно медленно, поднималась и опускалась на нем. Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде уже не было ярости — только бесконечная, всепоглощающая любовь и та боль, что породила эту бурю. — Кончай со мной, — приказала она тихо, и ее голос дрогнул. — Кончай внутри меня. Я хочу чувствовать тебя весь день. Хочу помнить, чья я. Его тело вздрогнуло, он закричал, его release был таким же мощным, как и все, что было до этого. Она, почувствовав его pulsations inside her, с тихим стоном тоже достигла своего пика, ее тело обмякло и рухнуло на него. Они лежали, сплетенные, покрытые потом, следами укусов и царапин, дыша на один распавшийся ритм. Ее ревность, ее гнев — все растворилось в этой физической буре, оставив после себя лишь щемящую нежность и полное, абсолютное истощение. Он молча гладил ее по спине, чувствуя, как ее сердце постепенно успокаивается. Контракт был нарушен, переписан и скреплен заново. Не словами, а кровью, болью и этой безумной, всепоглощающей близостью. Они были одним целым. В гневе, в ревности, в любви. И ничто не могло это изменить.

***

Последняя пара закончилась. Сумин, уже собравшая вещи, ждала у выхода, переминаясь с ноги на ногу. Ее взгляд был потуплен, на щеках играл легкий румянец смущения после вчерашней бури. Она все еще чувствовала на себе его властные руки, слышала его хриплый шепот. К ней подошел Инхо. Его лицо было спокойным, но в глазах танцевали знакомые искорки. Смесь нежности и темного, хищного интереса. — Пошли, — он просто взял ее за локоть, его прикосновение было твердым и властным. — У меня для тебя сюрприз. Он повел ее не к выходу на улицу, где обычно ловили такси, а в сторону университетской парковки. Остановился у скромной, но ухоженной машины темно-синего цвета. Не новой, с небольшим пробегом, но чистой и блестящей под осенним солнцем. — Наша, — произнес он просто, протягивая ей ключи. — Теперь не придется терпеть косые взгляды таксистов. Сумин замерла, ее глаза расширились от изумления и восторга. Она обвела взглядом машину, потом посмотрела на него. — Но… это же… — Я говорил, что мы будем жить достойно, — он перебил ее, открыв пассажирскую дверь с галантным жестом. — Садись, моя госпожа. Она села, все еще не веря своему счастью, с благоговением прикасаясь к коже салона. Он завел двигатель, и мягкий рык мотора наполнил пространство. Они тронулись, направляясь домой. Она смотрела в окно на уходящие назад улицы, на огни вечернего Сеула, чувствуя, как внутри все трепещет от счастья и любви. Но Инхо внезапно свернул с главной дороги, затем еще раз, углубляясь в сеть второстепенных улочек. Вскоре асфальт сменился грунтовкой, и они въехали в тихий, уединенный перелесок. Он заглушил двигатель. Тишина. Только шелест опавших листьев за окном и их собственное дыхание. — Инхо? — тихо спросила она, поворачиваясь к нему. Он уже смотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, горячим, полным того самого желания, которое она узнала так хорошо. Он молча потянулся к ней, его пальцы коснулись ее щеки, затем скользнули к застежке ее пальто. — Я ждал этого весь день, — прошептал он хрипло. — Мысль о том, что ты здесь, рядом, в нашей машине, сводила меня с ума. Он наклонился и поймал ее губы в поцелуй. Это был не нежный утренний поцелуй, а жадный, властный, полный обещания того, что должно было случиться. Его руки раздвинули полы ее пальто, скользнули под ее блузку, касаясь горячей кожи живота. Она застонала ему в рот, ее собственная кровь заиграла, отвечая на его напор. Он отстегнул ее ремень, расстегнул джинсы. Его пальцы проникли внутрь, нащупав влажную теплоту. — Вся мокрая, — констатировал он с довольным рычанием. — Уже соскучилась? — Да… — выдохнула она, ее голова запрокинулась на подголовник. Он откинул свое сиденье назад, освобождая пространство. Его руки перевернули ее, усадив верхом на себя. Стесненное пространство машины заставляло их двигаться в унисон, чувствовать каждое движение, каждый вздох друг друга. — Садись на меня, Сумин, — приказал он, его руки на ее бедрах направляли ее. — Покажи, как ты скучала. Она опустилась на него, медленно, принимая его всю себя, заполняясь им до предела. Теснота салона усиливала каждое ощущение. Она начала двигаться, сначала неуверенно, потом все смелее, находя опору в его плечах. Стекло запотевало от их дыхания. Он помогал ей, его бёдра встречно двигались ей навстречу, его руки сжимали ее грудь сквозь тонкую ткань блузки. — Вот так… моя хорошая девочка, — он подбадривал ее, его губы обжигали ее шею. — Водить машину ты пока не умеешь, но ездить на своем профессоре… о, ты учишься быстро. Она стонала, ее движения становились все более размашистыми, отчаянными. Наконец, с тихим криком, она замерла, чувствуя, как ее тело разрывают спазмы наслаждения. Он последовал за ней почти сразу, с глухим стоном, впиваясь пальцами в ее бедра. Они сидели, сплетенные, тяжело дыша. Пар на стеклах скрывал их от всего мира. Сумин, вся дрожа, опустила голову ему на грудь. Потом подняла на него взгляд, ее глаза блестели в полумраке. — Еще, — прошептала она, и в ее голосе снова зазвучали нотки вчерашней дерзости. — Но… жестче. Инхо замер, потом медленная, хищная улыбка тронула его губы. — Как пожелаешь, — его голос прозвучал как обещание. Он вышел из машины, распахнул ее дверь. Резким движением он вытащил ее за собой и развернул, прижав грудью к холодному металлу крыши. Осенний воздух обжег ее горячую кожу. — Но здесь же… на улице… — попыталась было она возразить, но его рука уже лежала у нее на затылке, мягко, но неумолимо пригибая ее ниже. — Тише, — прошипел он ей на ухо, его своюодная рука рванула ее джинсы ниже, обнажая ягодицы. — Здесь никого нет. Только ты, я и лес. И он хранит секреты лучше любого таксиста. Он вошел в нее сзади одним резким, безжалостным толчком. Она вскрикнула от неожиданности и острого наслаждения. Его руки обхватили ее за талию, его движения были грубыми, яростными, почти животными. Каждый толчок вгонял ее в прохладный металл машины. — Ты хотела жестче? — рычал он, его дыхание сбивалось. — Получай! Это за твою ревность! За твои глупые слезы! За то, что усомнилась во мне! — Прости! — стонала она, но ее тело само просилось навстречу его ярости, ее бедра сами двигались в такт ему. — Прости, Инхо! Я твоя! Только твоя! — Кричи громче! — приказал он, его пальцы впились в ее кожу. — Пусть деревья знают, чья ты! Ее второй крик, когда она снова достигла пика, был оглушительным. Он, сдавленно рыча, кончил вслед за ней, прижимаясь к ее спине всем телом, чтобы удержать ее дрожащие ноги. Они стояли так несколько минут, опираясь о машину, пытаясь отдышаться. Наконец он мягко повернул ее к себе, прижал к своей груди, согревая ее. — Сумасшедшая, — прошептал он, целуя ее в макушку. — Моя сумасшедшая, ревнивая, прекрасная девочка. Она лишь слабо кивнула, прижимаясь к нему. Больше слов не было нужно. Была только их машина, их лес, их любовь — дикая, грубая и бесконечно настоящая. Он помог ей одеться, усадил обратно в салон, завел двигатель и включил печку. И они поехали домой, в их общий дом, молча держась за руки.

***

Сумин шла по университетскому коридору, направляясь к кабинету Инхо, чтобы забрать забытый им конспект. В голове приятно звенело от вчерашних воспоминаний — их машина, лес, его дикие ласки на холодном металле. Она улыбалась своей тайной, счастливой улыбкой. Но улыбка замерла на ее губах, когда она услышала знакомые, противно слащавые голоса. За углом, в нише у окна, стояли те самые две преподавательницы. Они чего-то хихикали, и их слова долетели до Сумин обрывками, ясными и оглушительными, как пощечина. «…нужно просто зайти к нему в кабинет под предлогом обсуждения учебного плана…» «…а там… глядишь, и получится «углубиться» в тему…» «Он же мужчина, в конце концов! Скучает, наверное, с той своей скромной мышкой… Надо его… развлечь.» Сумин застыла, словно ее окатили ледяной водой. Затем кровь ударила в голову, горячая, ядовитая волна ревности и ярости. Ее пальцы сжались в кулаки. Нет. Так легко они не отделаются. Она не позволит. Она развернулась и быстрыми, решительными шагами направилась не в кабинет, а прямо в его аудиторию. Он как раз заканчивал консультацию со студентом. Увидев ее, его лицо просияло удивленной, теплой улыбкой. — Сумин? Что случилось? Студент, поймав ее мрачный взгляд, поспешно ретировался. Она не сказала ни слова. Она захлопнула дверь, повернула ключ в замке и подошла к нему. Ее глаза пылали мрачным огнем. — Они… эти стервы… планируют тебя соблазнить, — выдохнула она, ее голос дрожал от бессильной ярости. — В твоем же кабинете. Инхо нахмурился. — Опять? Сумин, я же сказал… — Замолчи! — она резко толкнула его в грудь, заставив отступить к преподавательскому столу. — Я не хочу это слышать! Я хочу, чтобы они увидели! Поняли раз и навсегда! И прежде чем он успел что-то ответить, ее руки вцепились в отвороты его пиджака, и ее губы с яростью приникли к его. Это был не поцелуй, а акт агрессии, метка, заявление прав. Она рванула его рубашку, пуговицы со звоном отскочили и покатились по полу. — Сумин, что ты… — попытался он остановить ее, но было поздно. Ее пальцы уже расстегнули его ремень, ширинку. Ее глаза горели одержимостью. — Молчи, — прошипела она, отталкивая его на столешницу. Книги и бумаги полетели на пол. — И стони. Стони громко, чтобы они услышали. Чтобы вся кафедра услышала! Она с силой стянула с него брюки и боксеры, и тут же, не теряя ни секунды, взобралась на него, впустив его в себя с одним резким, властным движением. Он ахнул, его глаза расширились от шока и мгновенно нахлынувшего возбуждения. — Вот так… — она начала двигаться на нем, яростно, безжалостно, ее ногти впились в его обнаженную грудь. — Пусть идут! Пусть смотрят! Ты — мой! Мой! Ее движения были грубыми, властными. Она доминировала полностью, используя его тело для своей ярости, для своего утверждения. Она наклонялась, кусала его губы, его шею, рыча ему в рот: — Скажи! Скажи, чей ты! — Твой! — его стон был глухим, прерывистым. Он пытался схватить ее за бедра, чтобы хоть как-то контролировать ритм, но она сбрасывала его руки. — Боже, Сумин… твой! Именно в этот момент дверь в аудиторию скрипнула. Кто-то попытался войти, но дверь была заперта. В стеклянной вставке мелькнули два лица. Те самые. Их глаза округлились от шока, затем лица исказились брезгливой гримасой. — Ну да… — фыркнула одна, едва слышно, но Сумин уловила это. — Стоило ожидать. Разврат прямо в университете. Этот презрительный шепот достиг ушей Сумин, как раскаленный штырь. Ее ярость достигла пика. Она не прекращала движений, лишь повернула голову в сторону двери и выкрикнула, задыхаясь, но с ледяной яростью: — Пошли вон, подстилки! Ищите себе кого-то своего уровня! Этот занят! Навсегда! Девушки что-то попытались бормотать в ответ, что-то о «нормах морали» и «неприличии», но тут зарычал сам Инхо. Его голос, обычно такой контролируемый, прозвучал хрипло и по-звериному грозно: — Пошли ВОН! Они исчезли так же быстро, как и появились. Сумин, вся дрожа от адреналина, наклонилась к его уху, не прекращая своих яростных движений. — Видишь? — ее шепот был горячим и влажным. — Ты — мой. И все теперь это знают. Он в ответ лишь глухо застонал, его руки наконец сомкнулись на ее талии с такой силой, что должно было остаться синяки, и он, теряя контроль, стал встречно двигать бедрами, помогая ей. Их финальный оргазм был взрывным, титаническим, после которого они рухнули друг на друга на холодную поверхность стола, тяжело дыша. Час спустя они вышли к парковке. Страсть немного поутихла, сменившись странной, напряженной нежностью. Он открыл ей дверь их машины, и она молча уселась. Он завел двигатель, но тронулся не сразу, а повернулся к ней. — Успокоилась? — спросил он тихо, касаясь ее щеки. В ответ она лишь прикусила губу, ее глаза снова блеснули озорным, мстительным огоньком. Ее рука потянулась к нему, к уже снова напрягшемуся бугорку в его брюках. — Нет, — прошептала она. — Еще нет. И прямо там, на парковке, при свете дня, она наклонилась к нему, расстегнула ширинку и взяла его в рот. Он ахнул, откинув голову на подголовник, его пальцы впились в ее волосы. Она делала это яростно, умело, с какой-то отчаянной нежностью, желая стереть с него даже память о тех взглядах, о тех словах. И в этот самый момент мимо проходили те самые две женщины. Одна из них, увидев покачивающуюся машину и догадавшись, что происходит внутри, с громким, презрительным фырканьем выпалила своей подруге: — Да они блять издеваются! Везде решили доказать, кто чей любовник?! Сумин услышала это. Она медленно подняла голову, ее губы блестели. Она посмотрела прямо в окно на ошарашенные лица женщин, и ее губы растянулись в победной, хищной улыбке. Затем она снова опустила голову, удвоив усилия, заставляя его громко, на всю парковку, застонать от наслаждения. Девушки, покраснев от злости и смущения, поспешили ретироваться. ----------------------------------------------------------------------------------------------------------- Дома, за порогом их квартиры, буря наконец начала стихать. Он повел ее не в спальню, а в душ. Теплые струи воды смывали с них пот, напряжение, остатки ярости. Он мыл ее тело медленно, тщательно, с почти религиозным трепетом, целуя каждую оставленную им ранее отметину, каждую царапину. — Успокойся, моя дикая львица, — шептал он, обнимая ее. — Успокойся. Я твой. Никуда не денусь. Он вытер ее насухо большим мягким полотенцем и на руках отнес в спальню. Он уложил ее на кровать и на этот раз взял инициативу на себя. Его ласки были бесконечно нежными, исцеляющими. Он часами исследовал ее тело языком и губами, доводя до исступления, до тихих, прерывистых стонов, а не громких криков. Он входил в нее медленно, глубоко, смотря прямо в глаза, и шептал: — Видишь? Это я. Только я. Всегда только я. Никто другой. Ты моя, а я — твой. Навсегда. Он любил ее долго, медленно, страстно, но без той разрушительной ярости. Это была близость не для чужих глаз, не для доказательств, а только для них двоих. Для залечивания ран, для утверждения любви, а не прав собственности. Когда наступила развязка, она не кричала, а тихо плакала у него на груди, а он гладил ее по волосам и шептал слова утешения, слова любви. Она уснула первой, прижавшись к нему, ее дыхание стало ровным и спокойным. Он же еще долго лежал без сна, держа ее в объятиях, чувствуя, как ее ревность, подобно грозовой туче, наконец-то рассеялась, оставив после себя чистое, ясное небо их любви. Он понимал, что это ненормально. Что так нельзя. Но он также понимал, что это — их норма. Их путь. И он готов был идти по нему до конца, держа ее за руку, сквозь любые бури.

***

Атмосфера в их доме, еще недавно такая легкая и счастливая, сгустилась до состояния грозового фронта. Инхо молчал. Он молча пил кофе, молча собирался на работу, его взгляд был тяжелым и отстраненным. Причиной был новый студент в группе Сумин — самоуверенный, наглый мальчишка, который с первого дня не скрывал своего интереса к ней. Он искал любую возможность заговорить, «случайно» касался ее руки, приносил кофе. И Сумин, по своей доброте и мягкости, вежливо, но не слишком резко отшивала его. Для Инхо этого было достаточно. Его старая, невылеченная рана ревности, которую так яро лечила Сумин, вскрылась с новой силой. Он видел в этом юнце отражение собственного прошлого беспомощного «я», который терпел унижения от жены. Но теперь он был не беспомощен. Он был силен. И яростен. Он вошел в ее аудиторию в тот момент, когда та пустела. Сумин собирала вещи. Он захлопнул дверь с таким грохотом, что она вздрогнула и обернулась. — Инхо? Что случилось? Его лицо было бледным от сдержанной ярости, глаза горели темным огнем за стеклами очков. — «Что случилось?» — он искаженно усмехнулся, подходя к ней. — Он опять к тебе подкатывал? Опять трогал? Что он там нашептывал сегодня, а? Считает тебя легкой добычей? Думает, раз ты со мной, значит, тебя можно отбить? — Инхо, перестань, — она попыталась положить руку ему на грудь, успокоить, но он грубо отшвырнул ее руку. — Не надо мне этой нежности! — его голос сорвался на крик. — Я видел, как ты улыбалась ему! Ты думаешь, я слепой?! — Я была вежлива! Он просто однокурсник! — ОДНОКУРСНИК?! — он взревел так, что, казалось, содрогнулись стекла. Он схватил ее за плечи и с силой прижал к преподавательскому столу. Книги и papers полетели на пол. — Он смотрит на тебя как на кусок мяса! И тебе это нравится, да?! Нравится внимание юнца?! Его слова были отравленными стрелами. Они ранили, но по странному извращению, ее тело отреагировало на эту ярость, на эту дикую, животную ревность. Между ног предательски вспыхнул жар. — Нет… — попыталась она отрицать, но ее голос дрогнул. — Врешь! — он прижался к ней всем телом, его жесткость упиралась в ее живот. — Ты вся дрожишь! От страха? Или от возбуждения, что два самца сейчас подерутся из-за тебя?! Он не стал ждать ответа. Его губы с яростью обрушились на ее, это был не поцелуй, а наказание. Он кусал ее губы до крови, его руки рвали ее блузку. Раздался звук рвущейся ткани. Она попыталась сопротивляться, оттолкнуть его, но это лишь разожгло его еще сильнее. — Не смей меня отталкивать! — рычал он, одним движением сгребая со стола все оставшееся. Стеклянная пресс-папье с университетской символикой упала и разбилась. — Я твой! А ты — моя! И никто не смеет даже смотреть на тебя! Он резко развернул ее, пригнул к столу. Его руки грубо стянули с нее юбку и трусики. Деревянная столешница треснула под их combined weight под его напором. Первый раз был быстрым, яростным, унизительным и невероятно возбуждающим. Он вошел в нее сзади без всякой подготовки, одним резким, разрывающим толчком. Она вскрикнула от боли и неожиданности, впиваясь пальцами в край стола. — Он хотел так? — хрипел он, его движения были грубыми, почти животными. — Хотел вот так тебя трахать? Говори! — Нет! — стонала она, ее тело отзывалось на его ярость вопреки всему. — ВРЕШЬ! — он дернул ее за волосы, заставляя прогнуться. Стол под ними заскрипел жалобно. — Ты бы ему разрешила? Да? Ответь! Он не давал ей опомниться, его пальцы впивались в ее бедра, его зубы кусали ее плечо, оставляя marks. С полки с грохотом упала старая фарфоровая ваза, подарок какого-то иностранного вуза, и разбилась вдребезги. Второй раз начался, когда он перевернул ее на спину. Его очки были сбиты набок, одно стекло треснуло. Он не обратил внимания. Он снова вошел в нее, его глаза были полены безумием и болью. — Ты моя, — он повторял это, как заклинание, каждый его толчок был ударом молота. — Моя боль, моя ярость, мой грех! Никто не возьмет тебя! Никто! Она обняла его за шею, пытаясь притянуть к себе, смягчить его порыв нежностью, поцелуями, но это не сработало. Его ярость была слепа. Он кусал ее грудь, ее шею, его руки сжимали ее так, что должны были остаться синяки. Он говорил, говорил без остановки, изливая всю свою черную, отравленную ревностью душу. — Я видел его взгляд… он думает, что может тебя отнять… что ты променяешь меня на молодого… — Никогда! — кричала она в ответ, сама уже не понимая, от боли ли, от наслаждения ли. — Никогда, Инхо! Третий раз стал кульминацией. Он поднял ее, прижал к стеллажу с книгами. Книги падали на пол, их страницы рвались под его каблуками. Он поднял ее ногу, войдя в нее снова, еще глубже, еще неистовее. Его дыхание было хриплым, его тело покрылось потом. Она цеплялась за него, ее крики смешивались с его рыками, с грохотом падающих вещей, с треском ломающегося наконец стола, который не выдержал и рухнул под ними, когда они в последнем, оглушительном порыве достигли оргазма вместе, крича друг другу что-то бессвязное, полное боли и страсти. Тишина. Она первая открыла глаза. Они лежали среди руин его кабинета. Обломки стола, разодранные книги, осколки стекла и фарфора. Пахло пылью, сексом и яростью. Он лежал рядом, тяжело дыша. И then его взгляд упал на нее. На ее тело, покрытое красными пятнами от его пальцев, следами укусов, ссадинами от грубого дерева стола и падающих предметов. На ее заплаканное, размазанной тушью лицо, которое, тем не менее, светилось странным, обессиленным счастьем. И его собственная ярость, его безумие, разбились о это зрелище. Они ушли, оставив после себя ледяной, пронизывающий ужас. — Боже… — его голос прозвучал как скрип ржавой двери. — Что я наделал… Он резко отполз от нее, словно обжегшись. Он обхватил себя руками, сжался в комок, уткнувшись лбом в собственные колени. Его плечи затряслись. — Прости… — он зашептал, и это уже не был повелительный рык, а жалобный, раздавленный стон. — Прости, я… я не хотел… я причинил тебе боль… я монстр… я… Он замолк, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Он был снова тем сломленным мужчиной, которого она нашла в мотеле, только теперь он был сломлен самим собой. Сумин медленно, превозмогая боль в каждом мускуле, поднялась и подползла к нему. Она не сказала ни слова. Она просто прикоснулась к его спине. Он вздрогнул и резко отшатнулся. — Не трогай меня! — его голос был полон отвращения к самому себе. — Не подходи… я тебя… я испортил тебя… — Тихо, — ее голос был тихим, но твердым. — Все хорошо. — НЕТ! — он закричал, отталкивая ее руку. — Нет! Это не хорошо! Посмотри на себя! Посмотри, что я с тобой сделал! Я не должен был… я стал как она… как та тварь… Она не испугалась. Она снова протянула руку и коснулась его щеки. Он попытался отвернуться, но она была настойчива. — Ты не она, — прошептала она. — Ты — Инхо. Мой Инхо. И то, что произошло… это наша боль. Наша ревность. Наша любовь. И я не жалею. — Перестань… — он умолял, его глаза были полны слез. — Уйди… пожалуйста, уйди… Но она не ушла. Вместо этого она медленно опустилась перед ним на колени. Ее руки мягко, но неумолимо разжали его пальцы, разъединили его руки. Он сопротивлялся, бормоча что-то, умоляя остановиться, но ее сила была в ее спокойной, непоколебимой настойчивости. — Дай мне, — прошептала она. — Дай мне стереть эту боль. Я знаю, тебе это нужно. И прежде чем он смог снова запротестовать, ее губы коснулись его живота, оставляя легкие, исцеляющие поцелуи на его коже. Она медленно, нежно спускалась ниже, целуя его бедра, внутреннюю сторону его бедер, заставляя его дышать все чаще и чаще, несмотря на все его сопротивление. — Сумин, нет… не надо… я не заслужил… — Молчи, — она приказала мягко, и ее теплый, влажный рот наконец принял его. Он застонал — не от страсти, а от муки, от стыда, от невыносимой нежности, которую он, как ему казалось, не заслуживал. Он пытался оттолкнуть ее голову, но его руки не слушались. Он боролся сам с собой, его тело напрягалось и расслаблялось под ее ласками. — Прости… — он шептал снова и снова, уже не ей, а самому себе, вселенной, кому угодно. — Прости… Она не останавливалась. Ее язык, ее губы делали свою работу медленно, expertly, с такой любовью, что его защита начала рушиться. Его стоны стали другими — в них появилась не только боль, но и пробивающееся сквозь нее наслаждение. Его пальцы запутались в ее волосах уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Когда его кульминация настигла его, это был не взрыв, а глубокое, горькое освобождение. Он крикнул, и в его крике было все его отчаяние, весь его стыд, вся его любовь. Он рухнул на спину, истощенный, опустошенный. Она поднялась, легла рядом и прижалась к нему, обняв его, гладя по волосам, по лицу. — Все хорошо, — шептала она, целуя его мокрые от слез глаза. — Это наша любовь. И я до сих пор благодарна за тот первый раз. За все. За каждую боль, за каждую слезу. Потому что это привело нас сюда. Он смотрел на нее, и в его глазах наконец-то появилось что-то кроме ужаса. Свет. Он медленно, дрожащей рукой, коснулся ее лица. — Прости… — снова выдохнул он. — Я уже простила. Теперь прости себя. Он потянул ее к себе и на этот раз вошел в нее с такой бесконечной, пронзительной нежностью, что у нее самой навернулись слезы. Он двигался медленно, глубоко, смотря ей в глаза, и каждое его движение было вопросом и извинением. — Я люблю тебя, — говорил он, и его голос наконец обрел покой. — Я люблю тебя так, что это сводит меня с ума. Прости меня за мою слабость. — Я люблю тебя, — отвечала она, обнимая его крепче. — И всю твою ярость тоже. Она — часть тебя. А ты — часть меня. На этот раз их кульминация была тихой, светлой и очищающей, как дождь после грозы. Они лежали в обнимку среди разгрома, но хаос был только вокруг. Внутри них наступил мир. Хрупкий, выстраданный, но настоящий.

***

Тишина в салоне была густой, тяжелой, как свинец. Инхо сидел за рулем, его пальцы белели от напряжения, сжимая кожаную оплетку. Он смотрел строго перед собой, но взгляд его был пустым, устремленным куда-то вглубь самого себя, в пучину собственной вины. Его манера вождения, обычно уверенная и спокойная, стала резкой, нервной — он резко трогался с места и давил на тормоз в последний момент. Сумин молча смотрела на него, чувствуя, как его отдаленность ранит ее острее любых синяков. Он боялся даже случайно коснуться ее руки на центральной консоли. — Сверни туда, — тихо сказала она, указывая на знакомый поворот в уединенный перелесок. — Пожалуйста. Он не сказал ни слова, лишь молча кивнул, подчиняясь, и свернул на грунтовую дорогу. Машина покачивалась на ухабах, пока не остановилась на той самой поляне. Он заглушил двигатель, и тишина леса обрушилась на них. Он сидел, уставившись на свои руки на руле, все так же избегая ее взгляда. Сумин вздохнула, ее сердце сжалось от боли за него. Она потянулась к его креслу, отодвинула его как можно дальше назад и откинула спинку, заставляя его полулечь. Он не сопротивлялся, его взгляд блуждал по потолку салона, полный стыда и отчаяния. — Инхо… Сонсэнним… — позвала она его, ее голос прозвучал как шепот. Он не реагировал. Тогда она, с решимостью, рвущейся из самой глубины ее души, принялась расстегивать свою блузку. Пуговицы одна за другой поддавались ее дрожащим пальцам. Она сняла блузку, затем крючок бюстгалтера. Прохладный воздух салона коснулся ее обнаженной кожи, покрытой fading сине-желтыми отметинами. Она взяла его руки — холодные, напряженные — и прижала их к своей груди, к самой нежной, чувствительной ее части. Он дернулся, словно от удара током, попытался вырвать руки. — Сонсэнним… Инхо… посмотри на меня, — умоляла она. — Пожалуйста, посмотри. Он с горечью, почти с отвращением, прошептал, наконец глядя на ее кожу: — Твоя кожа… вся в синяках. Моих синяках. — Но мне не больно, Инхо, — она прижала его ладони к своей груди сильнее, заставляя его пальцы сжаться вокруг ее упругой плоти. Он снова попытался убрать руки, но она удерживала их. — Но мне больно, что мой сонсэнним не хочет меня больше. Что он боится меня. — Я… хочу… — его голос сорвался. — Боже, как я хочу… но я боюсь снова… сделать тебе больно. Снова потерять контроль. — Я верю тебе, Инхо, — она наклонилась к нему, ее губы почти касались его губ. — Ты нежный. Ты мне уже доказал, что можешь быть героем из самого лиричного романа. Ты можешь быть любым. И я хочу всего. И нежности, и ярости. Всей тебя. Она принялась расстегивать его рубашку, осыпая поцелуями его грудь, его живот. Ее губы скользили ниже, к поясу его брюк, и он начал активно сопротивляться, его руки удерживали ремень. — Нет… нет, нет… я не… не могу, — он умолял, его глаза были полны настоящего страха. — Я не смогу контролировать… Сумин не выдержала. Слезы, которые она сдерживала, хлынули ручьем. Она видела, как ее слезы ранят его, но он был в плену у своего страха, не в силах вырваться. — Пожалуйста, Инхо… — рыдала она, — пожалуйста, дай мне быть с тобой… Я внутри вся горю… вся пустая без тебя… Мне нужно чувствовать тебя… Он мотал головой, его собственные глаза наполнялись влагой. И тогда отчаяние и ярость переполнили ее. Резким движением она отвела руку и дала ему звонкую, оглушающую пощечину. Он ахнул от шока. Прежде чем он опомнился, вторая пощечина обожгла его другую щеку. Потом третья. Он перехватил ее запястья, сжимая их так, что кости хрустнули. — Я тоже сделаю тебе больно! — выкрикнула она, ее голос хрипел от слез и ярости. — Так ты сможешь принять это? Так ты поймешь, что мы квиты?! Он простонал от бессилия, снова мотая головой. — Не могу… не могу причинить тебе еще большего зла… Сумин с яростью вырвала запястье из его хватки и ударила его снова, уже со всей силы. — Тогда, сонсэнним, я сдаюсь! — ее крик эхом разнесся по лесу. — Больше не смей меня касаться, Инхо! Никогда! Не смей даже дышать на меня в одном со мной помещении! Даже когда ты будешь хотеть меня до дрожи в коленях, даже когда услышишь из гостиной, как я ночами ласкаю себя, тихо постанывая от фантазий о тебе! — она демонстративно, с вызовом прогнулась в спине, выставляя напоказ свою пышную, прекрасную грудь, сияющую в полумраке салона. — И о них тоже забудь. Это больше не твое. Ты потерял на них право. Ты больше никогда их не увидишь. Даже случайно! Он болезненно простонал, закрывая лицо руками. — Сумин… не надо… умоляю, не говори так… Она с презрением, с болью надела бюстгалтер обратно, делая вид, что собирается застегнуть блузку. — А как же, Инхо? — ее голос стал ледяным. — Если ты не хочешь меня… значит, я не дам тебе этого. Никогда. Ни за что. — она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — Либо… либо прямо сейчас ты засунешь свою чертову вину куда подальше, на самое дно, а свой… твой внушительный, прекрасный, созданный для меня половой орган — в меня. И докажешь, что ты еще тот горячий, страстный мужчина, о котором я мечтала, лежа в своей холодной кровати в общежитии, кончая только от одних воспоминаний о твоем голосе, о твоих руках на моей коже, о том, как ты заполняешь меня всего, до самого горла. Ее слова, грубые, эротичные, полные боли и любви, стали последней каплей. Его защита рухнула. С тихим, сдавленным рыком он сорвал с нее блузку, снова освободив ее грудь, и притянул ее к себе в порыве такой силы, что она вскрикнула. — Замолчи, — прохрипел он, его губы нашли ее губы в поцелуе, в котором было все — и боль, и прощение, и всепоглощающая, безумная страсть. — Просто замолчи. Он больше не сдерживался. Его руки, его губы, его тело — все говорило за него. Он ласкал ее грудь, ее шею, ее живот, снимая с нее остатки одежды, а с себя — брюки. Он вошел в нее медленно, с тихим стоном облегчения и боли, глядя прямо в ее глаза. — Я люблю тебя, — выдохнул он, и это были самые искренние слова за весь день. — Тогда докажи, — прошептала она в ответ, обвивая его ногами. — Будь со мной таким, какой ты есть. Таким, как в мотеле. Как в лаборантской. Таким, каким я тебя хочу. Грубым. Страстным. Моим Инхо. И он послушался. Его движения из медленных и нежных стали все быстрее, все жестче, все увереннее. Он держал ее за бедра, входя в нее с такой силой, что машина слегка покачивалась. Стекла запотели еще сильнее. — Да… вот так… — она подбадривала его, закинув руки за голову, полностью отдаваясь ему. — Сильнее, Инхо! Я твоя! Вся твоя! Делай со мной что хочешь! Он рычал ей в ответ что-то бессвязное, его губы приникали к ее груди, кусая и лаская одновременно. Он перевернул ее, устроившись сзади, и вошел в нее снова, еще глубже, еще безумнее. Ее крики смешивались с его стонами, с скрипом сидений, с шелестом листьев за окном. Он брал ее снова и снова, в разных позах, в тесном пространстве салона, доказывая и ей, и самому себе, что их любовь сильнее любой вины, любой боли. И она принимала все, каждое его движение, каждое слово, каждую частичку его существа, растворяясь в нем, в их общей, дикой, исцеляющей страсти. Когда финальная волна накрыла их, он кричал ее имя, а она его, и в их криках не было ничего, кроме чистой, животной, всепобеждающей любви. Они рухнули друг на друга, мокрые, запыхавшиеся, целые. Он лежал, прижавшись лицом к ее шее, и шептал одно и то же, снова и снова: — Прости… прости меня, моя девочка… я люблю тебя… А она гладила его по волосам и шептала в ответ: — Все хорошо, сонсэнним. Все хорошо. Я люблю тебя. И я никуда не уйду.

***

Напряжение между ними все еще витало в воздухе, густое и липкое, как сироп. Инхо держался на расстоянии, его прикосновения были мимолетными и осторожными, взгляд — полным неизбывной вины. Он боялся своей же тени, своего собственного отражения в ее глазах. Сумин терпеливо, лаской и тихими словами, пыталась стянуть его обратно к себе, из той темной ямы, куда он сам себя загнал. И казалось, ей почти удалось. Его улыбки стали чуть менее натянутыми, а взгляд — чуть более осознанным. До того самого момента. Они стояли в коридоре университета после пары. Сумин что-то оживленно рассказывала Инхо, жестикулируя, а он слушал, чуть склонив голову. И в этот момент тот самый наглый переводной студент, проходя мимо, «случайно» поскользнулся и резко, с неприличной откровенностью, приложил ладонь прямо к ее груди, да еще и сжал пальцы. Все замерло на секунду. Сумин отпрянула, как от удара током. Ее лицо, секунду назад улыбающееся, исказилось гримасой чистого, неподдельного гнева и омерзения. Прежде чем кто-либо успел что-то понять или сказать, ее рука взметнулась и со всей силы врезалась в щеку нахала. Звук был звонким, хлестким. — А-а-а! — ахнул он, хватаясь за щеку. Но на этом она не остановилась. Вторая пощечина, еще сильнее, обрушилась на него с другой стороны. Третья, самая яростная, заставила его отшатнуться и прислониться к стене. — Думаешь, мне льстят твои потные, наглые ладошки на моих сиськах?! — ее голос, обычно тихий, прозвучал на весь коридор, режущий и ледяной. — Да я блевануть готова от одного твоего взгляда, ничтожество! Испарись, чертов член клуба онанистов! У этих сисек уже есть хозяин, которому ты и в подметки не годишься! Студент, красный от стыда и злости, что-то пробормотал и, опустив голову, быстренько ретировался под хихиканье и осуждающие взгляды однокурсников. Сумин резко обернулась, вся дрожа от адреналина. И ее взгляд встретился со взглядом Инхо. И она увидела не шок, не осуждение. На его лице читалось… облегчение. Гордость. Дикое, животное удовлетворение. Его губы тронула едва заметная улыбка, а в глазах вспыхнул тот самый огонь, тот самый уголь, который она так жаждала увидеть. Он слышал. Он слышал каждое ее слово. И он был рад. Он не сказал ни слова. Просто подошел, взял ее за локоть — уже не осторожно, а твердо, властно — и повел к выходу. Дорога домой проходила в молчании, но оно было уже другим. Не тяжелым, а напряженным, заряженным электричеством. Он вел машину уверенно, одной рукой на руле, другой сжав ее пальцы. — Инхо… — тихо начала она, когда они свернули на их уединенную дорогу. — Скоро будем дома, — прервал он ее, его голос был низким и controlлируемым, но в нем слышалось обещание. Она посмотрела на его профиль, на сжатые челюсти, на руку, лежащую на ее колене. И тогда она решилась. Ее пальцы, легкие и нежные, скользнули к его брюкам, к пряжке ремня. Он напрягся, но не остановил ее. — Ну, милый… — прошептала она, расстегивая ширинку и проникая ладонью внутрь, находя его уже твердое, горячее возбуждение. — Ну, пожалуйста… прямо сейчас. Я вся горю. Я не могу ждать. Он резко выдохнул, его пальцы сжали руль так, что кожа затрещала. — Сумин… здесь… — попытался он возразить, но это звучало слабо. — Именно здесь, — она наклонилась и горячо, влажно поцеловала его в шею, одновременно начиная медленно двигать рукой. — В нашей машине. Где нам никто не указ. Он сдался. С тихим стоном он свернул на знакомую поляну и заглушил двигатель. Едва он потянулся к ней, чтобы прижать к себе, она остановила его. — Нет, — ее глаза блестели в полумраке. — Сегодня я. Она откинула свое кресло, перебросила ногу через него и устроилась сверху на нем, в тесном пространстве между рулем и сиденьем. Ее юбка задралась, обнажая бедра в чулках. Она не стала тянуть, сняла с себя трусики, отстегнула его брюки и, не отрывая от него влажного, полного желания взгляда, опустилась на него. Оба застонали в унисон — он от наслаждения внезапной, тугой влажности, она — от чувства полного обладания. — Видишь? — она прошептала, начиная медленно двигаться, ее руки уперлись в его грудь. — Видишь, какой ты у меня? Только мой. И никто другой не смеет даже мечтать. — Твоя, — выдохнул он, его руки схватили ее за бедра, помогая ей, направляя. — Только твоя, моя дикая, ревнивая кошечка. Он сидел почти неподвижно, позволяя ей править бал, наслаждаясь зрелищем: ее закинутая голова, полуприкрытые глаза, губы, приоткрытые в немом стоне, грудь, колышущаяся в такт ее движениям. — Жестче, — вдруг попросила она, ее ногти впились в его плечи. — Будь со мной грубым. Как тогда. Я хочу это чувствовать. Все. Его терпение лопнуло. С рыком он перевернул их, прижав ее спиной к рулю. Сигнал загудел резко и громко, заставляя ее вздрогнуть и засмеяться сквозь стоны. — Заткнись, — прошептал он, целуя ее, и его губы были жесткими, требовательными. Он вошел в нее снова, уже снизу, его движения стали мощными, глубокими, почти болезненными. — Ты этого хотела? Хотела, чтобы я был твоим зверем? — Да! — кричала она в ответ, обвивая его ногами, полностью отдаваясь на волю его ярости и страсти. — Моим! Всегда моим! Он говорил ей на ухо грязные, нежные слова, хваля ее за ту сцену в коридоре, называя своей героиней, своей хозяйкой. А она лишь стонала и тянула его ближе, ближе, пока волны наслаждения не накрыли их с головой, громко, бесстыдно, начисто смывая остатки его вины и ее ревности. Они лежали, сплетенные, тяжело дыша, и знали — их странная, дикая, всепоглощающая любовь была сильнее любой бури.

***

Дверь их квартиры захлопнулась не просто с грохотом — она, казалось, вогнала последний гвоздь в гроб его сомнений и ее ревности. Ключ с лязгом упал на пол, но никто даже не взглянул на него. Инхо, не отпуская ее руки, почти втолкнул Сумин в прихожую. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, глаза горели тем самым знакомым, диким огнем, который она так жаждала увидеть. В них не было и тени той вины, что мучила его последние дни — только чистая, неразбавленная, животная страсть. — Повтори, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти рычанием. Он прижал ее к стене, всем телом, не оставляя ни сантиметра для бегства. — Повтори, что ты сказала ему. — Что именно, сонсэнним? — выдохнула она, ее собственное дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Она играла с ним, и он это знал. — Про хозяина, — его губы прикоснулись к ее уху, зубы слегка сжали мочку, заставляя ее вздрогнуть. — Про то, кому эти, — его рука грубо накрыла ее грудь через тонкую ткань блузки, сжимая так, что ей перехватило дыхание, — уже принадлежат. — Они… — она застонала, ее голова запрокинулась назад, ударяясь о стену. — Они принадлежат тебе. Только тебе. — Громче, — приказал он, его пальцы уже рвали пуговицы на ее блузке. Ткань с треском разошлась, обнажив бюстгалтер. — Чтобы стены слышали. Чтобы весь мир слышал. — ОНИ ТВОИ! — выкрикнула она, уже не в силах сдерживаться, ее руки впились в его волосы, притягивая его губы к своим. — ВСЯ Я ТВОЯ! ЗАБЕРИ МЕНЯ! Его поцелуй был сокрушительным. Это было не соединение губ, а битва, захват, поглощение. Он поднял ее, обвившую его талию ногами, и понес в спальню, не отрывая рта от ее рта. По пути он сдирал с нее одежду, его руки были грубыми, требовательными, оставляя на коже красные следы. Он швырнул ее на кровать, и она отскочила на пружинах. Он смотрел на нее, стоя на коленях, его глаза пожирали ее — раздетую, покрасневшую, дышащую как загнанный зверь. — На четвереньки, — его команда прозвучала резко, не терпя возражений. — Хочу видеть, как ты вся трепещешь, когда я вхожу в тебя. Она послушно перевернулась, подавшись вперед, выгибая спину в немой провокации. Он не заставил себя ждать. Один резкий, мощный толчок — и он был внутри нее, заполняя ее до предела, заставляя ее вскрикнуть от боли и блаженства. — Да! — закричала она в подушку, ее пальцы сжали простыню. — Вот так! Дай мне почувствовать! Дай мне все! Его руки впились в ее бедра, его бёдра принялись выбивать яростный, беспощадный ритм. Кровать скрипела и билась о стену. Он был груб, почти жесток, но она принимала все, каждое движение, каждый удар, отвечая ему встречными толчками, дикими, нечленораздельными стонами. — Кто? — рычал он, наклоняясь к ее уху, его грудь прижималась к ее спине. — Чья ты?! — Твоя! Инхо, твоя! — ее крик был полон слез и экстаза. Он перевернул ее на спину, его взгляд был безумен от желания. Он раздвинул ее ноги шире, снова войдя в нее, но теперь глядя прямо в глаза. — Смотри на меня, — приказал он, его движения стали еще глубже, еще невыносимее. — Смотри, как я тебя трахаю. Как ты кончаешь на меня. Только на меня. Она не могла оторвать от него взгляд. Ее глаза были полны слез, но в них горела такая любовь и такая одержимость, что у него перехватило дыхание. Он наклонился и сжал ее соски между пальцами, заставляя ее выть от смеси боли и наслаждения. — Еще! — умоляла она, уже не контролируя себя. — Сильнее! Я хочу чувствовать тебя завтра! Хочу ходить и помнить каждый твой толчок! Его ответом был новый виток ярости. Он кусал ее губы, ее шею, ее грудь, помечая ее, как зверь помечает свою территорию. Его слова лились потоком — грязные, нежные, хвалебные, унизительные — все смешалось в один коктейль, который сводил ее с ума. Когда волна накрыла ее, это было похоже на взрыв. Ее тело затрепетало, ее крик сорвался с губ, беззвучный и оглушительный одновременно. Он, почувствовав судорожные сжатия ее внутренних мышц, с громким, победным рыком достиг своего пика, заполняя ее собой, своим жаром, своей жизнью. Они рухнули друг на друга, мокрые, изможденные, дышащие на один распавшийся ритм. В комнате пахло сексом, потом и их безумием. Он лежал на ней, его вес прижимал ее к матрасу, и это было самым безопасным и правильным чувством на свете. Он медленно, почти опасливо, коснулся пальцами свежего следа от укуса на ее плече. — Я… — его голос сорвался. — Ни слова, — она перекрыла его губы своим пальцем. — Никаких извинений. Ты дал мне именно то, что я хотела. То, что мне нужно. Она перевернулась на бок, чтобы видеть его лицо, и прижалась к его груди, слушая, как его бешено колотящееся сердце постепенно успокаивается. — Ты мой хозяин, — прошептала она ему в грудь. — Мой господин. Мой любовник. Мой монстр. И мой целитель. Весь ты. И я ни за что не променяю эту боль и эту ярость на спокойную, пресную жизнь с кем-то другим. Он не ответил. Он просто обнял ее крепче, прижимая к себе, и его губы коснулись ее макушки в самом нежном, самом трепетном поцелуе за весь этот безумный, страстный, исцеляющий вечер. Буря прошла. Оставив после себя лишь глубокий, прочный, выстраданный мир.

***

Часы в кабинете Инхо тикали невыносимо медленно, растягивая каждую секунду в мучительную вечность. Он отложил перо, которым подписывал дипломы, и уставился в окно. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, а от Сумин не было ни звонка, ни сообщения. Обычно она писала ему каждые несколько часов — глупые смайлики, жалобы на скучные речи, восторженные сообщения о успехах друзей. Сегодня — тишина. Его пальцы нервно барабанили по столу. Старые демоны ревности и неуверенности, уснувшие было, подняли головы. А что, если она… передумала? Если выпускной, эта черта, отделяющая студенческую жизнь от взрослой, заставила ее одуматься? Осознать, что он — всего лишь немолодой профессор с грузом проблем, а впереди у нее весь мир, полный молодых, перспективных… Он с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать эти мысли. Но они впивались в сознание цепкими когтями. Он снова взялся за дипломы, стараясь уйти в работу, но буквы расплывались перед глазами. Он хмурил брови, безэмоционально хмыкал, ставил подписи с видом человека, вершащего высший суд, а внутри все сжималось в один большой, болезненный комок. Поздний вечер заглянул в окна, когда он услышал скрип открывающейся двери. Не оборачиваясь, он буркнул: — Можете убрать завтра, я занят. Но шаги были не размеренными и тяжелыми, как у уборщицы, а легкими, почти неслышными. И потом — прикосновение. Легкое, как дуновение ветерка, к его плечу. Он обернулся в мгновение ока, и сердце его провалилось куда-то в пятки, а затем заколотилось с бешеной силой. — Сонсэнним… — она стояла, улыбаясь ему своей самой солнечной, самой победоносной улыбкой. На ней было то самое пальто, в котором он видел ее впервые в баре. — Сонсэнним, ты переживал, что я не приду? Он не смог вымолвить ни слова, лишь кивнул, его взгляд прилип к ней, жадно впитывая каждую деталь. — Глупый сонсэнним, — прошептала она, и ее пальцы потянулись к поясу пальто. Она распахнула его. И под ним. под ним не было платья выпускницы. Было только ажурное, огненно-красное кружевное белье, едва прикрывающее ее пышную грудь и самую сокровенную часть. Ажурные подвязки и чулки в сетку обвивали ее стройные бедра, делая ее одновременно невинной и порочной, самой желанной женщиной на свете. — Нравится мой сюрприз, дорогой учитель? — ее голос звучал соблазнительно и нежно. — Хочешь меня… взять в той самой пыльной лаборантской? Как свой законный, единственный мужчина? Он сглотнул комок в горле. Все его страхи, все сомнения испарились в один миг, сожженные этим ослепительным видением. — Черт подери, Сумин! — его голос прозвучал хрипло, почти по-звериному. Он вскочил, схватил ее за руку и буквально вволок в соседнюю лаборантскую, захлопнув дверь на ключ. Он прижал ее к стеллажу с пыльными журналами, его губы с яростью обрушились на ее, его руки скользнули под кружевные лямки подвязок, срывая с нее хрупкое белье. — Целый день… — он рычал между поцелуями, срывая с нее чулки, — целый день я думал, что ты поняла… что ты передумала… — Никогда, — задыхаясь, отвечала она, сама расстегивая его брюки, ее пальцы дрожали от нетерпения. — Я всегда твоя… только твоя… сонсэнним… Он поднял ее, посадил на край старого дубового стола, смахнув на пол стопки бумаг. Он вошел в нее одним резким, властным движением, и они оба застонали в унисон — он от блаженства, она от давно ожидаемого воссоединения. — Вот так… — она шептала ему на ухо, обвивая ногами его талию, ее ногти впивались в спину его пиджака. — Вот так, как тогда… докажи мне, что я твоя… навсегда… Его движения были яростными, страстными, почти безумными. Он говорил ей на ухо грязные, нежные слова, хвалил ее, ругал за то, что заставила его так переживать, называл своей самой лучшей, самой желанной выпускницей. Стол скрипел и подрагивал, стеклянная посуда на полках звенела в такт их безумному ритму. Она отвечала ему встречными движениями, кричала его имя, царапала ему спину, полностью отдаваясь потоку страсти и любви. Их финальный крик оглушительно прозвучал в маленькой комнате, эхом отозвавшись от стен, хранивших столько их тайн. Они рухнули друг на друга, тяжело дыша, облитые потом, счастливые и обессиленные. Он медленно, с нежностью, которой боялся всего час назад, поправил на ней сбившееся белье, помог спуститься со стола. Его пальцы дрожали, когда он застегивал крючки ее бюстгалтера. — Я люблю тебя, — выдохнул он, целуя ее в макушку. — Больше, чем свою жизнь. — Я знаю, — улыбнулась она в ответ. — Я тоже. Они сели в машину, но едва они отъехали от университета, как он резко свернул в темный, заброшенный парк на окраине, заглушил двигатель и повернулся к ней. В салоне, освещенном лишь лунным светом, его глаза снова горели темным огнем. — Недостаточно, — прошептал он, его рука уже скользила по ее бедру, задирая подол пальто. — Мне все еще мало. — Здесь? — она ахнула, но ее глаза уже темнели от желания. — Здесь. Сейчас. — он откинул свое сиденье назад и притянул ее к себе, усадив верхом на себя. Теснота салона заставляла их двигаться в унисон, чувствовать каждое движение, каждый вздох друг друга. — Я хочу слышать, как ты кричишь так, чтобы стекла дрожали. Хочу, чтобы весь город знал, кто твой мужчина. Она опустилась на него, приняв его в себя, и начала двигаться — медленно, соблазнительно, затем все быстрее и яростнее. Его руки скользили по ее телу в чулках, сжимали ее грудь через тонкое кружево, его губы находили ее губы в поцелуях, полных дикой, животной страсти. — Инхо… — стонала она, ее голова запрокидывалась назад. — Да… вот так… — Кричи мое имя, — приказал он, его hips встречно двигались ей навстречу. — Кричи, чтобы все слышали! Она повиновалась, ее крики оглушали его, смешиваясь с его собственными стонами, со скрипом кожи сидений. Они двигались как единое целое, в безумном, прекрасном танце, стирая границы между болью и наслаждением, между прошлым и будущим. В этот миг не было ни профессора, ни студентки, ни возраста, ни условностей — были только он и она, их любовь, их страсть, их вечность. Когда все закончилось, они сидели, обнявшись, тяжело дыша, и смотрели на звезды через лобовое стекло. Он завел двигатель и тихо сказал: — Поехали домой. Нашу настоящую ночь мы только начинаем. И она знала, что это была правда. Самой главной ночи в ее жизни только предстояло начаться.

***

Дверь их квартиры буквально взорвалась от напора, едва Инхо вставил ключ в замок. Он втолкнул Сумин внутрь, сам едва переступив порог, и сразу же прижал ее к притолоке, захлопнув дверь ногой. Его губы снова нашли ее в темноте прихожей — жадные, требовательные, почти болезненные. — Не могу… не могу насытиться тобой, — рычал он ей в губы, его руки под юбкой, под тонким кружевом, срывали с нее последние преграды. — Целый день… целый день эта мысль сводила меня с ума. — Какая мысль? — задыхаясь, спросила она, сама помогая ему снять с себя пальто, затем блузку. — Что ты там… с ними… что ты понимаешь, какая разница… — его слова были обрывистыми, путанными, но она понимала. Понимала его страх, его ревность, его боль. И отвечала на нее не словами, а действиями. Она резко оттолкнула его, заставив на мгновение замереть, и сама набросилась на него, срывая с него пиджак, рубашку. Ее зубы впились в его нижнюю губу, заставляя его застонать от боли и наслаждения. — Никакой разницы! — выдохнула она, ее глаза горели в полумраке. — Они — никто! Ты — все! Понимаешь? ВСЕ! С этим криком она развернула его и толкнула в сторону гостиной. Он отступил на несколько шагов, споткнулся о край ковра и рухнул на спину. Она была на нем мгновенно, как кошка, дикая и прекрасная в своих ажурных чулках и красном белье. Первый раз был быстрым, яростным, как продолжение их схватки в машине. Она скакала на нем, как одержимая, ее тело изгибалось, ее грудь колыхалась перед его лицом. Он не мог оторвать от нее взгляда, его руки впивались в ее бедра, помогая ей, направляя, иногда грубо шлепая по упругой плоти. — Да! Вот так! — кричала она, запрокидывая голову. — Я твоя! Вся твоя! Кончай в меня! Пометь меня, как хочешь! Его ответом был оглушительный рык и мощные толчки, которые заставили ее кричать в экстазе. Они достигли пика почти одновременно, дико, громко, без остатка. Но на этом не закончилось. Едва переведя дух, он перевернул ее, прижал лицом к спинке дивана и вошел в нее сзади. Второй раз был еще более животным, более властным. Он говорил ей на ухо грязные, восхищенные слова, хваля каждую линию ее тела, каждую родинку, каждый вздох. Он кусал ее за плечо, за шею, помечая, утверждая свое право. — Никто… никто не смеет даже смотреть на это, — хрипел он, его движения становились все глубже, все неистовее. — Это мое. Только мое. — Твое! — вторила она ему, уже почти теряя сознание от наслаждения. — Всегда твое! Они переместились в спальню, на ковер, не в силах дойти до кровати. Третий раз был более изобретательным, более изощренным. Он укладывал ее в немыслимые позы, заставляя чувствовать себя каждый раз по-новому, доводя до исступления то языком, то пальцами, то снова собой. Он был беспощаден в своем желании, а она — безгранична в своей отдаче. И лишь когда силы были на исходе, когда они лежали на полу, покрытые потом, дрожащие, он поднял ее на руки, как ребенка, и отнес в ванную. Под струями теплой воды его движения стали другими. Ярость ушла, уступив место бесконечной, щемящей нежности. Он медленно, тщательно мыл ее тело, смывая следы их страсти, следы макияжа, следы дня. Он целовал каждый синяк, каждую царапину, оставленную им, шепча слова извинений. — Прости… прости меня, моя девочка… я не должен был… так грубо… — Я любила каждую секунду, — честно ответила она, обнимая его. — Люблю твою ярость. Люблю твою нежность. Всю тебя. Он вытер ее насухо большим мягким полотенцем и на руках отнес в спальню, уложил на простыни. В последний раз он любил ее медленно, глубоко, пронзительно. Он входил в нее не как завоеватель, а как любовник, как мужчина, вернувшийся домой после долгой разлуки. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме обожания и тихой, всепоглощающей любви. — Я люблю тебя, Сумин, — шептал он, двигаясь внутри нее с невыносимой нежностью. — Больше жизни. Больше себя. Ты мой дом. Мое счастье. Мое все. — Я люблю тебя, Инхо, — она плакала, но это были слезы очищения, счастья, полного единения. — И я никогда никуда не уйду. Никогда. Их кульминация на этот раз была тихой, светлой, как восход после самой темной ночи. Они не кричали, а просто замерли в объятиях друг друга, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Он не вышел из нее сразу, а остался внутри, прижимая ее к себе, гладя по волосам, по спине, шепча на ухо слова любви и благодарности. Они лежали так, сплетенные, пока дыхание не успокоилось, а слезы не высохли на щеках. Засыпая, она прижалась щекой к его груди и прошептала уже почти во сне: — Мы дома, сонсэнним. — Да, — он поцеловал ее в макушку, закрывая глаза. — Мы дома.

***

Воздух в кабинете Инхо был густым и спертым, пропахшим старыми книгами, пылью и напряженной академической мыслью. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, освещал стол, заваленный диссертационными proposal и статьями. Сумин, склонившись над одной из них, что-то старательно конспектировала, ее брови были сдвинуты в милой концентрации. Инхо наблюдал за ней поверх очков. Она была уже не той робкой студенткой, но в его глазах она всегда будет немножко ею — его самой способной, самой желанной ученицей. Теперь — аспиранткой. Его аспиранткой. И его женщиной. Он отложил перо. — Сумин-сси, — его голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Подойди сюда. Она подняла на него взгляд, уловив ту самую, хорошо знакомую нотку в его тоне. Легкий румянец тронул ее щеки. — Сонсэнним? Что-то не так с моими заметками? — Все не так, — он снял очки и откинулся на спинку кресла. — И все правильно одновременно. Подойди. Она встала и обошла стол, останавливаясь перед ним. Он не стал тянуть. Его руки обхватили ее за талию и резко усадили ее к себе на колени, лицом к себе. Она ахнула от неожиданности, ее руки инстинктивно уперлись в его грудь. — Инхо! В кабинете! — попыталась она прошептать, но его губы уже нашли ее шею, оставляя горячие, влажные поцелуи. — Именно в кабинете, — пробормотал он, его пальцы уже расстегивали пуговицы ее блузки. — Здесь все началось. Здесь все и продолжится. Его ладони грубо нашли ее грудь под тканью лифчика, сжали, заставив ее выгнуться и тихо застонать. Все ее протесты мгновенно испарились. — Но… кто-то может войти… — Пусть попробуют, — рычал он, срывая с нее блузку и отбрасывая ее на стопку диссертаций. Его рот захватил ее сосок через кружево, кусая и лаская, вызывая волны огня, бегущие по ее телу. — Я твой научный руководитель. И я руковожу тобой сейчас. Понятно? Она могла только кивать, ее пальцы впились в его волосы, прижимая его ближе. Он поднялся с кресла, все еще держа ее на руках, и свалил ее на свой массивный профессорский стол. Бумаги полетели на пол, как осенние листья. Первый раз был быстрым и яростным. Он стянул с нее юбку и трусики, раздвинул ее ноги и вошел в нее одним резким, властным движением, заставив ее вскрикнуть и впиться ногтями в полированную столешницу. — Вот так… — он хрипел, его руки держали ее за бедра, его hips задавали беспощадный ритм. — Моя аспирантка… моя умница… моя… Он не договорил, захлебнувшись собственным наслаждением. Она кричала под ним, ее тело полностью отдалось ему, этой запретной, сладкой власти, которую он над ней имел. Но он не остановился на достигнутом. Едва переведя дух, он перевернул ее на живот. Второй раз был еще более животным. Он пригнул ее к столу, заставляя опереться на разбросанные бумаги, и вошел в нее сзади, глубоко, до самого предела. — Кто тебя делает такой умной? — он growled ей в ухо, его зубы впились в ее плечо. — Кто руководит твоей работой? Твоим телом? Твоей душой? — Ты! — рыдала она, полностью потеряв контроль. — Инхо! Ты! Всегда ты! Он двигался с такой силой, что стол содрогался и скрипел, угрожая развалиться. Он говорил ей грязные, восхищенные слова, хвалил ее ум, ее тело, ее преданность, смешивая академические термины с откровенной бранью, и это сводило ее с ума. Когда они достигли пика во второй раз, это было оглушительно. Они рухнули на стол, тяжело дыша. И тогда, когда страсть немного утихла, он перевернул ее на спину и посмотрел в ее глаза. Его взгляд был серьезным, полным какой-то невыразимой нежности и боли одновременно. Он вошел в нее снова, но на этот раз медленно, глубоко, нежно. — Сумин… — его голос дрогнул. Он двигался внутри нее, и каждое движение было словно признание. — Ты… ты все для меня. Все, что у меня есть. Все, что я хочу. Он ласкал ее лицо, ее грудь, ее бедра, целовал ее губы, ее глаза, ее слезы. Он любил ее так пронзительно, так бережно, что у нее перехватывало дыхание. И именно в этот момент, на самом пике этой нежной, всепоглощающей близости, когда волна наслаждения уже начала подкатывать к ней, он вдруг крикнул, глядя прямо в ее глаза, вкладывая в эти слова всю свою душу: — Выходи за меня! Сумин замерла. Буквально. Ее тело, готовое вот-вот взорваться от оргазма, вдруг окаменело. Волна отступила, похолодела. Ее глаза расширились от чистого, беспримесного шока. Она смотрела на него, не моргая, не дыша. Тишина повисла в кабинете, тяжелая и оглушительная. Прошло несколько секунд. Минута. Пять. Она просто лежала под ним, не двигаясь, уставившись в потолок, переваривая услышанное. Инхо опомнился первым. Ужас и паника исказили его черты. Он попытался отстраниться, его лицо залила краска стыда. — Прости… — он зашептал, сбивчиво, путано. — Я не планировал… это просто… так много эмоций… я не подумал… прости… И тогда она ожила. Ее рука резко потянула его к себе, не давая уйти. Ее губы нашли его в яростном, страстном, влажном поцелуе, в котором было больше чувств, чем в тысячах слов. — Да! — выдохнула она прямо ему в губы, ее глаза сияли слезами и счастьем. — Да, черт возьми, да! Он замер, не веря своим ушам. А она уже смеялась и плакала одновременно, целуя его лицо, его шею, его плечи. — Да, я выйду за тебя, мой сумасшедший, мой прекрасный профессор! Он хотел снова войти в нее, продолжить, но она мягко остановила его. — Нет, — прошептала она, заглядывая ему в глаза. — Теперь моя очередь. Она заставила его откинуться в кресле, опустилась перед ним на колени и принялась ласкать его своим ртом, своими губами, своим языком — нежно, умело, с такой любовью, что он стонал и впивался пальцами в подлокотники. А когда он был на грани, она остановилась, поднялась и снова приняла его в себя, двигаясь медленно, наслаждаясь каждым моментом, каждым взглядом, каждым биением их сердец. И на этот раз, когда финальная волна накрыла их, это было тихо, светло и безгранично прекрасно. Они просто держались друг за друга, два одиноких сердца, нашедших, наконец, свой вечный дом.

***

День был долгим и утомительным. Сумин провела его в библиотеке, зарывшись в книги, и лишь к вечеру добралась до кабинета Инхо, чтобы обсудить главу своей диссертации. Она уже и думать забыла о том, что с утра столкнулась с небольшой проблемой — в ее шкафу не оказалось ни одной пары чистых трусиков. Пришлось надеть удлиненную юбку и надеяться, что ничего не случится. Инхо встретил ее с обычной сдержанной улыбкой, но в его глазах читалось усталое напряжение. Они разобрали ее работу, он сделал несколько замечаний, его пальцы порхали над страницами, иногда касаясь ее руки, чтобы подчеркнуть какую-то мысль. С каждым таким прикосновением Сумин невольно вздрагивала, смутно ощущая свою уязвимость под слоем шерсти юбки. Когда стемнело и в коридорах университета воцарилась тишина, он отложил последнюю папку и потянулся, снимая очки. — Ну, кажется, на сегодня все, — он взглянул на нее, и его взгляд стал тяжелее, теплее. — Устала? — Чудовищно, — она устало улыбнулась, потирая виски. — Но оно того стоило. Он подошел к ней, встал сзади и положил руки ей на плечи, начав разминать напряженные мышцы. Его пальцы были сильными, знающими. Она закрыла глаза с наслаждением, откинув голову. — Боже, как хорошо… — Тебе всегда хорошо, когда я касаюсь тебя, — прошептал он ей на ухо, его губы коснулись мочки. Его руки медленно сползли с плеч на грудь, лаская ее через тонкую ткань блузки. Она замерла, наслаждаясь, но затем его пальцы поползли ниже, скользнули по животу, и… он замер. Его дыхание изменилось. Он явно нащупал отсутствие той самой детали туалета под плотной тканью юбки. — Сумин… — его голос прозвучал низко и сдавленно, в нем читалось неподдельное изумление и вспыхнувшее моментально желание. — Ты что…? Она вся вспыхнула, пытаясь отодвинуться. — Это не… я просто… все в стирке… Но он уже не слушал. Его руки крепко обхватили ее за талию, он прижал ее к себе спиной, и она почувствовала его мгновенную, мощную реакцию через слои одежды. — Боже правый… — прохрипел он, его губы прильнули к ее шее, оставляя горячие, влажные поцелуи. — Ты все утро… весь день… ходила так? Рядом со мной? Он развернул ее и прижал к краю стола, его поцелуй был жадным, требовательным, почти яростным. Его руки задрали ее юбку, обнажив голые, дрожащие бедра. Его пальцы скользнули между ног, нащупав влажную теплоту, и он застонал от наслаждения. — Вся мокрая… — прошептал он, вводя в нее два пальца, заставляя ее вскрикнуть и прогнуться. — И вся голая под этой… чертовой юбкой… Ты сводила меня с ума весь день и даже не знала об этом? Он поднял ее, усадил на стол и встал между ее ног, продолжая ласкать ее опытными, уверенными пальцами. Она уже ничего не соображала, захлебываясь в волнах нарастающего удовольствия. — Я… я не специально… — пыталась она выдохнуть. — А я — специально, — его голос прозвучал приглушенно, пока он покрывал поцелуями ее грудь. — Специально убрал все твое белье из шкафа. Оставил только это… — он дернул за край ее чулок. — Надеялся, что ты примешь правильное решение. Она застыла. Ее страсть моментально сменилась ледяной яростью. Она резко оттолкнула его, спрыгнула со стола и застегнула юбку дрожащими пальцами. — Что? — ее голос дрожал от гнева. — Это ТЫ?! Ты посмел… ты обыскал мои вещи?! Он попытался прикоснуться к ней, его лицо выражало растерянность и желание. — Сумин, подожди… я просто… Ответом ему стала звонкая, оглушительная пощечина. Он отшатнулся, хватаясь за щеку. — Сумин! — Молчи! — ее глаза пылали. — Ты думаешь, ты можешь мной так манипулировать? Решать, что мне носить? Это мое тело, Инхо! Мое! Он смотрел на нее, и по его лицу было видно, что он понимает свою ошибку, но его собственное желание и злость на себя были сильнее. — Я просто хотел… — Я знаю, чего ты хотел, — перебила она его, ее голос стал холодным и властным. — И ты это получишь. Но на МОИХ условиях. Она резко толкнула его в кресло. Он ахнул, падая на сиденье. Она опустилась перед ним на колени, ее пальцы дрожащими, но решительными движениями расстегнули его брюки и освободили его твердое, напряженное возбуждение. Он застонал, ожидая ее прикосновения. Но вместо нежных ласк ее пальцы сжали его с почти болезненной силой. Она смотрела ему прямо в глаза, полная гнева и торжества. — Хотел поиграть? Хорошо, поиграем. Она начала ласкать его — жестко, быстро, безжалостно. Ее движения были не нежными, а карающими. Он стонал, его бёдра непроизвольно двигались навстречу ей, его пальцы впились в подлокотники кресла. — Да… вот так… — он закинул голову, уже на грани. И вдруг она резко остановилась и отстранилась. Он ахнул от неожиданности, его глаза помутнели от фрустрации. — Сумин! Черт возьми! Она встала, поправила одежду с ледяным спокойствием. — Продолжим дома, Инхо, — заявила она, ее голос звучал почти насмешливо. — Дома получишь свое удовольствие. А сейчас… терпи. Либо реши проблему сам, как это делают студенты с фантазией и ладонью. Выбор за тобой. Он смотрел на нее с немым возмущением, болью и диким, неутоленным желанием. Он был полностью в ее власти, и она это знала. — О нет… — ее лицо внезапно озарила хитрая, опасная улыбка. — Я придумала лучше. — Она снова наклонилась к нему, так что ее грудь оказалась на уровне его лица, едва касаясь его губ соблазнительными округлостями. — Сделай это. При мне. Сейчас. Я хочу посмотреть. — Ее голос стал низким, соблазнительным, но в нем читался приказ. — И если мой профессор постарается… я сделаю то, о чем он мечтает. Я опущусь перед ним на колени и закончу то, что начала. Но уже по-настоящему. Он смотрел на нее, его грудь тяжело вздымалась. Унижение, ярость и невыносимое возбуждение боролись в нем. Но желание победило. С тихим, сдавленным стоном он подчинился. Его рука двинулась к себе, его взгляд был прикован к ее груди, к ее лицу. Она наблюдала, закусив губу, ее глаза горели темным огнем власти и наслаждения. Она видела, как его лицо искажается от наслаждения, как его дыхание сбивается. И когда он был уже на самом краю, она медленно, как королева, милостиво соизволившая наградить своего подданного, опустилась перед ним на колени и в последний момент приняла его в свой рот, позволив ему достичь пика в ней, с криком ее имени, полным муки, стыда и невероятного, дикого блаженства. Она поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на него — обессиленного, уничтоженного и абсолютно ей принадлежащего. — Теперь мы квиты, — тихо сказала она. — Поехали домой. Там я покажу тебе, какое наказание ждет мужчин, которые крадут женское белье. И в ее глазах он прочитал, что это наказание будет одновременно и самым страшным, и самым сладким в его жизни.

***

Дверь их квартиры захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулись стены. Инхо едва успел переступить порог, как Сумин резко толкнула его в спину, заставляя сделать несколько шагов вперед в полной темноте прихожей. — Сумин, подожди… — попытался он начать, но его голос был перекрыт. — Молчи, — ее приказ прозвучал ледяным шепотом, полным неоспоримой власти. Ее пальцы впились в его плечи, разворачивая его к себе. В темноте он видел лишь轮廓 ее разгневанного лица. — Ни слова оправдания. Ни звука. Она отступила на шаг, и в следующее мгновение свет в прихожей вспыхнул, ослепив его. Она стояла перед ним, скинув пальто, все еще в той злополучной юбке и блузке, с распущенными волосами и глазами, пылающими холодным гневом. — Раздевайся, — скомандовала она, скрестив руки на груди. — До гола. И быстро. У меня нет целого дня. Он замер, пораженный ее тоном. Это была не игра, не легкий флирт. Это был настоящий, праведный гнев. — Сумин, я… — Я сказала — РАЗДЕВАЙСЯ! — ее крик эхом отозвался в прихожей. Он, покорно опустив голову, начал расстегивать рубашку дрожащими пальцами. Он скинул ее на пол, затем брюки, ботинки, носки, оставаясь в одних боксерах. Она молча наблюдала, ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по его телу. — Все, — приказала она. Он снял последнюю преграду, стоя перед ней полностью обнаженным, уязвимым, покорным. Стыд и возбуждение боролись в нем. — На колени, — ее голос не дрогнул. Он опустился на колени на холодный паркет, не сводя с нее глаз. Она медленно подошла, остановившись так близко, что он чувствовал тепло ее тела. — Ты украл у меня право выбора, — заговорила она, ее голос был тихим и опасным. — Ты решил, что можешь контролировать меня, как какую-то вещь. Это непростительно. — Я знаю, — прошептал он, его глаза были полны искреннего раскаяния. — Я был ослеплен… своей страстью… своей глупой ревностью… — Заткнись, — она резко провела пальцем по его губам. — Я еще не закончила. Она медленно, с вызовом, провела рукой по своему бедру, поднимая подол юбки все выше и выше, обнажая гладкую кожу, ту самую, что свела его с ума весь день. — Ты хотел этого? — она спросила, и в ее голосе зазвучала хищная нотка. — Хотел видеть, как я хожу голая под одеждой, вся мокрая от мыслей о тебе, зная, что ты это устроил? Он не мог ответить. Он мог только кивнуть, его дыхание стало прерывистым. — Ну так смотри, — с этими словами она резко задрала юбку до пояса, открыв ему весь свой срам, всю свою vulnerability и силу одновременно. — Вот что ты хотел. Вот что ты украл. Тебе нравится? Он застонал, его руки потянулись к ней, но она резко отшатнулась. — Руки за спину! — приказала она. — Не смей прикасаться без разрешения. Он послушно убрал руки за спину, сжимая кулаки от напряжения. Она подошла вновь и легким движением ноги, одетой в каблук, придавила его возбуждение к полу. — Тебе больно? — спросила она, слегка надавливая. Он застонал от смеси боли и невероятного возбуждения. — Да… — А мне сегодня было больно от твоего предательства, — ее голос дрогнул, выдавая спрятанную боль. — Больно от того, что ты не доверяешь мне. Что играешь в эти грязные игры. Она убрала ногу и внезапно опустилась перед ним на колени, ее лицо оказалось на одном уровне с его. — Но я не такая, как ты. Я не играю в игры. Я либо люблю, либо ненавижу. И я… — она поцеловала его, жестко, почти болезненно, — …я все еще люблю тебя, черт тебя побери. Ее руки впились в его волосы, притягивая его к себе, ее поцелуй стал жадным, властным, прощающим. Он ответил ей с такой же страстью, с облегчением, что буря, наконец, прошла. — Прости… — выдохнул он, когда их губы разъединились. — Покажешь, — она встала и потянула его за собой в спальню. — Не словами. Делом. В спальне она толкнула его на кровать и набросилась на него, как дикая кошка. Ее поцелуи, ее укусы, ее прикосновения были одновременно и наказанием, и наградой. Она доминировала над ним полностью, заставляя его лежать неподвижно, пока она исследует, ласкает и терзает его тело своим ртом, своими руками, своими ногтями. — Ты мой, — рычала она ему в ухо, садясь на него сверху и принимая его в себя с мощным, властным движением. — Весь. Со всеми твоими глупостями, твоей ревностью, твоей страстью. Мой! И если ты еще раз посмеешь усомниться в этом… — Никогда… — застонал он, его руки, наконец, получив разрешение, обхватили ее за талию, помогая ей двигаться. — Никогда, Сумин… ты… ты все для меня… Их близость была яростной, исцеляющей, полной криков, слез, смеха и бесконечных «прости» и «люблю тебя». Это была буря, которая смыла все обиды, все недопонимания, оставив после только чистую, голую правду их чувств. Под утро они лежали, сплетенные в клубке измятых простыней, их дыхание finally выровнялось. Он держал ее, прижимая к своей груди, и шептал что-то нежное на ее родном языке, гладя по волосам. — Я куплю тебе новое белье, — прошептал он наконец. — Самое красивое. Столько, сколько захочешь. Она рассмеялась, ее смех был счастливым и уставшим. — Дурак. Мне нужно не белье. Мне нужно твое доверие. — Ты его имеешь, — он поцеловал ее в макушку. — Всегда. Это был последний глупый поступок. Обещаю. — Обещаешь? — она подняла на него глаза, полные надежды. — Клянусь, — он посмотрел на нее серьезно. — Клянусь тобой. Ты — мой дом, Сумин. И я больше никогда не буду пытаться сломать свои же собственные стены. Она улыбнулась, прижалась к нему и закрыла глаза. Буря закончилась. И в тишине наступившего утра они знали — их любовь, такая дикая, такая странная и такая сильная, выдержала еще одно испытание. И стала только крепче.