50 оттенков господина Хвана

Самолет на Чеджу был забит под завязку. Воздух пахнет кофе, терпким одеколоном и ожиданием отпуска. Сумин, прижавшись к иллюминатору, с восторгом разглядывала уходящие вниз облака. Инхо сидел рядом, стараясь сохранять профессорскую невозмутимость, но уголки его губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. Эта поездка была спонтанным подарком судьбы — его друг, сорвавший планы в последний момент, вручил ему конверт с билетами со словами: «Развейся, старик. Ты давно этого заслуживаешь». Пока стюардесса демонстрировала правила безопасности, Сумин неожиданно положила свою маленькую ладонь ему на колено. Он вздрогнул, бросив на нее укоризненный взгляд, но она лишь невинно улыбнулась, уставившись вперед. Ее пальчики, однако, были далеко не невинны. Они начали медленное, едва заметное путешествие по его бедру, скользя все выше и выше, к самому источнику его внезапно вспыхнувшего напряжения. — Сумин… — предупредительно прошептал он, стараясь не привлекать внимания соседа, уткнувшегося в журнал. — Мы в самолете. — Я знаю, — ее ответ был таким же тихим, но полным игривого вызова. — И летим мы долго. Скучно же. Ее пальцы нашли свою цель — твердый, напряженный бугорок, скрытый тканью брюк. Он резко вдохнул, сжимая подлокотники. Она принялась ласкать его через ткань — легкими, кружащими, дразнящими движениями, от которых по его спине бежали мурашки, а в животе закипала лава. — Остановись… — его протест был слабым, больше похожим на стон. Он пытался сделать строгое лицо, но взгляд его был затуманенным, полным желания. — А что, если нет? — она наклонилась к его уху, ее дыхание обожгло кожу. — Что сделает мой профессор? Отчитает меня при всех? Ее рука стала настойчивее. Он зажмурился, пытаясь совладать с собой, но это было бесполезно. Каждое прикосновение ее пальцев сводило его с ума. Он видел, как на ее губах играет торжествующая улыбка. Она знала, какая власть у нее над ним. Когда загорелся знак «пристегнуть ремни», она наконец убрала руку. Он выдохнул с облегчением и разочарованием одновременно. Но едва самолет выровнялся и знак погас, ее рука снова легла на него, на этот раз решительно расстегивая пряжку его ремня. — Поехали, — прошептала она ему на ухо, ее глаза блестели азартом. — Куда? — глупо спросил он, хотя все прекрасно понимал. — Туда, где тесно, — она кивнула в сторону хвоста самолета, где располагались туалеты. Он, не в силах больше сопротивляться, молча встал, стараясь прикрыть пиджаком свою очевидную аномалию, и пошел по проходу, чувствуя на себе любопытные взгляды. Сумин последовала за ним, как тень. Он заскочил в туалет, она проскользнула следом, щелкнув замком. Пространство было таким крошечным, что они буквально впились друг в друга. — Безумие… — выдохнул он, прижимая ее к двери. Его руки сами потянулись к ее юбке, задирая ее. — Наше безумие, — поправила она его, расстегивая его брюки и наконец освобождая его мощную, throbbing плоть. — И наш самолет. Он поднял ее, поставив на унитаз, и вошел в нее одним резким, властным движением. Она вскрикнула, но он тут же заглушил ее крик своим поцелуем. Дверь shuddered от их яростных толчков. — Тише… — хрипел он, но сам не мог сдержать собственных стонов. — Нас услышат… — Пусть услышат, — задыхаясь, отвечала она, впиваясь ногтями ему в спину. — Пусть все знают, как мой профессор любит свою аспирантку… Их движения были стремительными, отчаянными, подчиненными ритму грохочущих где-то совсем рядом двигателей. Каждый стон, каждый вздох, каждый влажный звук их тел казался им оглушительно громким. Он держал ее за бедра, контролируя ее движения, она кусала его губу, стараясь заглушить собственные крики. Внезапно раздался резкий стук в дверь. — Все в порядке там? — донесся голос стюардессы. Они замерли, затаив дыхание. Инхо, весь пылающий, прижал палец к ее губам. — Да… все хорошо! — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто… немного укачало! Их глаза встретились, полные ужаса и дикого, запретного веселья. Они едва сдерживали смех. Как только шаги за дверью затихли, он с новой силой продолжил, уже почти не сдерживаясь. — Кончай со мной… — умоляюще прошептала она, уже на грани. — Пожалуйста, Инхо… Его ответом был глухой стон и серия последних, сокрушительных толчков, которые выбили из нее тихий, прерывистый крик. Он рухнул на нее, стараясь не завалить ее своим весом, и они замерли, тяжело дыша, прислушиваясь к гулу самолета и стуку собственных сердец. Он медленно вышел из нее, его руки дрожали, когда он поправлял свою одежду. Она, вся розовая и растрепанная, с сияющими глазами, тоже привела себя в порядок. — Ну что, — выдохнула она, пытаясь сделать серьезное лицо. — Готова к продолжению полета, профессор? Он покачал головой, не в силах сдержать улыбку. — Ты сведешь меня с ума, Сумин. Совсем. — Это и есть план, — она встала на цыпочки и быстро поцеловала его в губы. — А теперь давай вернемся, пока нас не начали искать. Они по очереди, стараясь выглядеть непринужденно, выскользнули из туалета и вернулись на свои места. Сосед заинтересованно посмотрел на них, но промолчал. Сумин снова прильнула к иллюминатору, но теперь ее рука лежала на его колене уже открыто, и он не пытался ее убрать. Они летели навстречу своему отпуску, и начало ему положила самая безумная и самая страстная близость в их жизни.

***

Неделя на Чеджу пролетела как один долгий, прекрасный сон. Дни были наполнены солнцем, соленым ветром, запахом океана и смехом. Они исследовали лавовые трубки, забирались на гору Халласан, ели свежих устриц на рынке и просто лежали на пляже, сплетаясь пальцами и молча наслаждаясь присутствием друг друга. Ночью их страсть разгоралась с новой силой. То нежно и медленно, как океанский прилив, то яростно и грубо, как шторм, налетающий на скалы. Они любили друг друга на балконе их номера под звездами, в душе с соленой водой на коже, на шезлонгах у бассейна, когда вокруг никого не было. И вот настала последняя ночь. Их номер был освещен десятками свечей, отбрасывающих танцующие тени на стены. Аромат жасмина и морского бриза смешивался в душном, сладком воздухе. На столе стояло нетронутое шампанское. Инхо подошел к Сумин, которая стояла на балконе, опершись на перила и глядя на темный океан. Он обнял ее сзади, его губы коснулись ее обнаженного плеча. — Жаль, что завтра уезжать, — прошептал он. Она повернулась к нему, ее глаза в свете свечей были бездонными. — Мы всегда можем вернуться, — улыбнулась она, обвивая руками его шею. — Главное — что мы вместе. Он поцеловал ее. Сначала нежно, почти робко, как в первый раз. Ее губы были мягкими и сладкими, как спелый персик. Он снял с нее легкий шелковый халат, и он бесшумно упал на пол. Он вел ее к кровати, осыпая ее тело поцелуями — каждый был клятвой, каждое прикосновение — обещанием. Он любил ее медленно, глубоко, с такой пронзительной нежностью, что на ее глаза наворачивались слезы. Он шептал ей на ухо слова любви на своем языке, и она, не понимая смысла, понимала душой. Но постепенно нежность начала перерастать в знакомый, животный голод. Его поцелуи стали жестче, его руки сжимали ее бедра все сильнее. Он перевернул ее, прижал к матрасу, его дыхание стало тяжелее. — Я не могу… быть нежным сегодня, — прохрипел он, входя в нее с новой, яростной силой. — Я хочу чувствовать тебя… всю… помнить каждую секунду… — Да… — стонала она в ответ, встречая его thrusts. — Всю меня… бери… Он был груб, почти жесток, но она принимала все, отвечая ему той же дикой энергией. Они двигались в унисон, как два штормовых фронта, сталкивающихся над океаном. Свечи мигали от создаваемого ими ветра. И в самый пик этой бури, когда он поднял ее еще выше, меняя угол, его плечо резко задело массивную деревянную спинку кровати. Раздался глухой удар, и Инхо сдавленно ахнул от внезапной острой боли. Он замер, его лицо исказилось. Сумин мгновенно пришла в себя. — Инхо? Что случилось? Он откатился от нее, хватаяcь за плечо. На его ключице проступил длинный красный след, начинавшийся уже распухать. — Ничего… ерунда… — попытался он отмахнуться, но было видно, что ему больно. — Дурак! — в ее голосе прозвучала настоящая тревога. Она спрыгнула с кровати и побежала в ванную за аптечкой. — Сиди не двигайся! Она вернулась с влажной салфеткой, мазью и бинтами. Ее руки дрожали, когда она обрабатывала ссадину. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, и смотрел на нее — на ее сосредоточенное лицо, на губы, сжатые от волнения, на нежные пальцы, касающиеся его кожи с такой осторожностью. И вдруг его охватила волна воспоминаний. Та ночь. Дешевый мотель. Запах сигарет и отчаяния. И она — такая же испуганная, но решительная, пришедшая к нему, чтобы подарить ему спасение. — Помнишь… — тихо начал он, его голос был глухим. — Помнишь наш первый раз? В том ужасном номере? Она подняла на него глаза, удивленная. — Как я могла забыть? — Я был… груб с тобой. Слеп. Я причинил тебе боль, — он потянулся и коснулся ее щеки. — И ты простила меня. — Я любила тебя, — просто сказала она, закрепляя повязку. — И я знала, что под этой грубостью скрывается боль, которую я хотела исцелить. Он посмотрел на ее губы, на ее глаза, полные заботы, и его сердце сжалось от любви и благодарности. Он медленно взял ее за руку и потянул к себе. — Тогда… позволь мне все исправить, — прошептал он. — Позволь мне сделать все как тогда. Но на этот раз… я буду помнить каждый твой вздох. Каждую слезинку. И я буду знать, что это — не боль, а любовь. Он нежно повалил ее на кровать и снова оказался над ней. Его движения стали точным, выверенным повторением того первого раза — такие же властные, такие же требовательные, но теперь в них не было слепой ярости, а только осознанная страсть и бесконечная нежность. Он кусал ее губы, ее шею, ее плечи, как тогда, но теперь его укусы были не отметинами собственности, а любовными клятвами. Он снова прижал ее руки к кровати, но теперь его пальцы были переплетены с ее пальцами. — Ты моя, — шептал он, входя в нее с той же грубой силой, что и тогда, заставляя ее вздрогнуть и застонать. — Моя навсегда. Моя Сумин. Моя боль. Мое исцеление. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и по ее щекам текли слезы, но это были слезы не боли, а переполняющего душу чувства. Она помнила каждый жест, каждое движение, но теперь они ощущались совершенно иначе — сквозь призму всей их общей истории, всей их любви. — Инхо… — выдохнула она, обнимая его. — Мой Инхо… Он двигался в ней, повторяя тот давний ритм, но теперь он шептал ей слова любви, извинений, благодарности. Он довел ее до края и заглянул в ее глаза, как тогда, но теперь в его взгляде была не тьма, а свет. Когда они достигли кульминации, это был не взрыв отчаяния, а слияние двух душ, нашедших друг друга в самом темном месте и вынесших друг друга на свет. Они кричали друг другу имена, но теперь в этих криках была не боль, а освобождение и бесконечная радость. Они рухнули друг на друга, мокрые, запыхавшиеся, истерически смеясь и плача одновременно. Он осторожно прижимал ее к себе, избегая больного плеча. — Я люблю тебя, — сказал он, и это были самые простые и самые главные слова в мире. — Спасибо, что нашла меня тогда. Спасибо, что не ушла. — Я никуда не уйду, — она поцеловала его в губы, соленые от ее слез. — Мы навсегда. Как в тот первый раз в мотеле. Только теперь наш дом — везде, где есть ты. Они заснули в обнимку под мерцание догорающих свеч, под шум океана за окном, зная, что их странная, прекрасная, безумная любовь прошла через все и вышла только сильнее. И что самое главное приключение только начинается.

***

Несколько дней после Чеджу были идиллическими. Они купались в послеотпускной неге, в воспоминаниях об океане и тепле. Но университетская реальность быстро напомнила о себе. И однажды, когда Сумин шла к кабинету Инхо, чтобы забрать забытую книгу, она стала свидетелем сцены, которая вмиг испепелила ее безмятежность. Молодая, самоуверенная первокурсница с яркой помадой и слишком короткой юбкой буквально приперла Инхо к стене в коридоре. Она что-то жеманно говорила, касаясь его руки, а он, вежливый и слегка отстраненный, пытался мягко отойти, но не мог, не будуч грубым. Ярость, горячая и мгновенная, ударила Сумин в виски. Она не помнила, как оказалась рядом. Она просто взяла Инхо за руку с такой силой, что он ахнул от неожиданности, и, не говоря ни слова, потащила его за собой в его кабинет, бросив ошарашенной студентке ледяной взгляд, обещавший расправу. Дверь кабинета захлопнулась с таким грохотом, что с полки слетела пара книг. — Объяснись! — ее голос был низким и звенящим, как натянутая струна. — Сумин, успокойся, это ничего не значит, — он попытался приблизиться, но она резко отшатнулась, как от ужасной гадины. — Не значит? — она засмелась, и смех этот был ужасающе холодным. — Она уже лапает тебя в общественном месте! А ты стоишь и улыбаешься! Ты любишь это, да? Любишь, когда юные дурочки висят на тебе? — Она просто студентка! Она задавала вопрос по лекции! — он пробовал говорить спокойно но, но его собственная ярость начинала закипать в ответ на ее несправедливость. — Вопрос по лекции?! — она взорвалась. — С таким взглядом? С такими прикосновениями? Ты меня за идиотку держишь, Инхо? Или ты сам настолько слеп? Он снова попытался обнять ее, прижать к себе, чтобы силой утихомирить бурю, но она оттолкнула его с такой силой, что он отлетел к столу. — Не смей меня трогать! — выкрикнула она, ее глаза были полны слез гнева и обиды. — Ты потерял это право! На неделю! Никакого тебя! Никаких прикосновений! Никакого секса! Понял? Убирайся со своими глупыми студентками! Он смотрел на нее, его лицо вытянулось от изумления и растущего гнева. — Ты не серьезно. — Абсолютно серьезно! — с этими словами она резко отвесила ему звонкую, унизительную пощечину. Звук хлопка оглушительно прозвучал в тишине кабинета. — Неделя. Одна. Целая. Неделя. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Следующие семь дней стали для Инхо настоящей пыткой. Он пытался заговорить с ней, принести кофе, обнять сзади, пока она готовила ужин. Каждый раз она холодно отстранялась, ее взгляд был ледяным и непроницаемым. По ночам она спала, отвернувшись к стене, и не позволяла ему прикоснуться к себе. Его попытки были встречены вежливым, но безжалостным: «Терпи». Это сводило его с ума. Он видел ее каждый день, дышал одним с ней воздухом, спал в одной постели, но не мог прикоснуться. Это была самая изощренная пытка. На восьмой день, рано утром, он лежал в постели, уже проснувшийся и измученный желанием и чувством вины. В спальню вошла Сумин. Она прошла к своему шкафу и… начала переодеваться. Медленно, с вызывающей небрежностью, она сняла пижамную рубашку, затем штаны. Она стояла перед ним совершенно обнаженная, ее кожа в лучах утреннего солнца казалась перламутровой. Она знала, что он смотрит, и делала вид, что не замечает этого. Он застонал, глубоко и болезненно, сжимая кулаки. Его тело кричало от потребности, но он не смел пошевелиться. Тогда она подошла к кровати и наклонилась над ним. Ее пышная, прекрасная грудь оказалась в сантиметре от его лица. Он чувствовал ее тепло, ее соблазнительный аромат. — Сонсэнним, — ее голос прозвучал фальшиво-жалобно, но в глазах плясали чертики. — У меня что-то грудь ужасно болит… Может, поможете? Как опытный преподаватель? Осмотрите? Он не выдержал. С рычанием, в котором смешались ярость, желание и облегчение, он вцепился в нее, притягивая к себе, и захватил ее сосок губами, жадно, почти болезненно, заставляя ее вскрикнуть от неожиданности и наслаждения. — Да… вот так… — застонала она, уже не pretendя, ее пальцы впились в его волосы. — Вот так, профессор… осмотрите меня получше… Он сбросил с себя одеяло, обнажив свою готовность. Но прежде чем он успел что-то предпринять, она вырвалась из его объятий и схватила его за руку. — Нет. Не здесь. В душ. Сейчас же. Мне нужно срочно помыться. И ты помоешь меня. Она поволокла его в ванную, включила воду, и под мощными струями началась вакханалия. Она была агрессором. Она прижимала его к холодной кафельной стене, ее руки скользили по его телу, ее губы кусали его губы, ее язык исследовал его рот с дикой, ненасытной жаждой. Она опускалась перед ним на колени прямо под водой и брала его в рот, жестко, умело, доводя до края, а затем останавливалась, заставляя его рычать от фрустрации. — Терпи, — дразнила она его, ее глаза сверкали мстительным торжеством. — Это еще не все. Она повернулась к нему спиной, оперлась руками о стену и посмотрела на него через плечо. — Ну? Ты мой профессор. Научи меня. Сделай так, как я люблю. Грубо. Как в тот раз. Сдавленно рыча, он вошел в нее сзади, подхватил ее под бедра и начал двигаться с такой силой, что они едва не падали под напором воды. Ее крики смешивались с шумом душа, ее ноги подкашивались. Он довел ее до оргазма прямо под струями воды, а затем, не останавливаясь, поволок обратно в спальню, мокрых, скользких, обезумевших от желания. В спальне она вдруг вырвалась и подбежала к тумбочке. Оттуда она достала пару мягких, но прочных кожаных наручников — их давняя, ни разу не использованная игрушка. — Ложись, — приказала она, ее голос дрожал от возбуждения. — На спину. И не двигайся. Он послушно лег. Она пристегнула его запястья к спинке кровати, ее пальцы были уверенными и быстрыми. Он лежал, полностью в ее власти, его грудь тяжело вздымалась, глаза горели. Она медленно, соблазнительно, села на него сверху, но не позволила ему войти в себя сразу. Она лишь терлась о него, дразня, доводя до безумия, глядя ему в глаза с властной улыбкой. — Кто твоя женщина? — спросила она, наклоняясь так, что ее грудь снова оказалась у его лица. — Ты! — выдохнул он. — Громче! — ТЫ! Только ты, Сумин! Всегда ты! Только тогда она позволила ему войти в себя, опустившись на него всей своей тяжестью. Она правила им полностью, задавая ритм, то замедляясь, то ускоряясь, наклоняясь, чтобы поцеловать его, или откидываясь назад, чтобы он мог видеть, как их тела соединяются. — Никогда… никогда больше… — она говорила, задыхаясь, — не позволяй им прикасаться к тебе… понял? Никогда! — Никогда! — клялся он, его hips встречно двигались ей навстречу. — Я твой! Только твой! Она довела его до исступления, а затем, почувствовав его готовность, резко остановилась и сошла с него. Он закричал от невыносимого напряжения. Она освободила одно его запястье, затем другое. — А теперь, — прошептала она, ложась перед ним на спину и широко разводя ноги, — возьми свое. Накажи меня за мою ревность. Покажи, кто здесь настоящий хозяин. С рыком он набросился на нее. Его ярость, его недельное воздержание, его любовь и его обида выплеснулись наружу. Он был груб, почти жесток, но она принимала все, отвечая ему той же дикой страстью, крича его имя, царапая ему спину, полностью отдаваясь потоку чувств. Когда финальная волна накрыла их, это было похоже на взрыв сверхновой. Они кричали в унисон, их тела слились в одном судорожном объятии, стирая границы между болью и наслаждением, между наказанием и прощением. Они рухнули на кровать, полностью уничтоженные, мокрые от пота и слез. Он лежал на ней, тяжело дыша, и шептал ей на ухо снова и снова: — Прости… я люблю тебя… я только твой… всегда… А она гладила его по волосам и смеялась сквозь слезы — смеялась от счастья, от облегчения, от любви к этому сложному, страстному, ее сумасшедшему профессору. Буря закончилась. И они снова были дома. В своих объятиях.

***

Тишина в спальне была густой, сладкой и дымной, как воздух после грозы. Их сердца еще колотились, тела были покрыты тонкой пленкой пота, а конечности тяжелыми и расслабленными. Сумин лежала, положив голову на его грудь, ее пальцы лениво и игриво чертили круги на его бедре. Затем ее пальцы остановились, и она приподнялась, опершись на локоть. Ее глаза, еще темные от страсти, сузились с хищной, обещающей игривостью. — В следующий раз, мой дорогой профессор, — ее шепот был сладким, как мед, и острым, как лезвие, — наказание будет не таким мягким. Твой сексуальный голод продлится… две недели. В случае малейшего проступка. Инхо замер. Его расслабленное тело мгновенно напряглось. Ужас, смешанный с диким, извращенным возбуждением, промелькнул в его глазах. — Н… нет… — его голос сорвался на хриплый шепот. — Ты же… ты не сможешь выдержать! Это невозможно! Она наклонилась к нему еще ближе, ее губы почти коснулись его. — О, хочешь проверить? — ее дыхание обожгло его кожу. — Попробуй только посмотреть в сторону какой-нибудь юной дурочки. Всего один взгляд. И ты получишь свои четырнадцать дней абсолютной, беспросветной сухости. Я буду спать в другой комнате. И переодеваться только при закрытой двери. Он отчаянно замотал головой, его пальцы впились в простыню. — Только не это… Умоляю… Она усмехнулась, торжествуя, и медленно, как змея, сползла вниз по его телу. Ее губы оставляли легкие, обжигающие поцелуи на его животе, на внутренней стороне бедер, заставляя его вздрагивать и стонать. Она остановилась в сантиметре от его уже снова трепещущего, готового к бою возбуждения. — А это? — она прошептала, ее голос был соблазнительным и опасным. — Профессор хочет, чтобы я его приласкала? По-особенному? Не только руками… не только губами и языком… Она медленно приподнялась, ее пышная, прекрасная грудь замерла над его pulsating плотью. Он застыл, затаив дыхание, его взгляд прикован к этому умопомрачительному зрелищу. — Хочешь, я приласкаю твою горячую, твердую плоть своей грудью? — ее голос был низким и манящим. — Скажи. Ты же мечтал об этом? Каждый раз, видя меня в декольте, ты думал об этом, да? Инхо сдавленно застонал, его пальцы с такой силой впились в одеяло, что послышался легкий хруст нитей. — Да… — вырвалось у него, признание, вымученное стыдом и невыносимым желанием. — Боже, да… каждый раз… каждый раз, видя твою божественную грудь, я думал об этом… мечтал… — Хороший мальчик, — она улыбнулась, и ее улыбка была и ласковой, и дьявольской одновременно. Она наклонилась, и ее грудь, мягкая, упругая и невероятно нежная, сомкнулась вокруг его твердого стержня. Он закричал — тихо, сдавленно, от шока и невыразимого наслаждения. Она начала двигаться — медленно, ритмично, сжимая его между своими грудями, используя легкую смазку от их недавнего соития. Ее глаза были прикованы к его лицу, с наслаждением наблюдая, как оно искажается от каждого движения, как его глаза закатываются под веки. — Нравится, профессор? — дразнила она его, слегка меняя угол, чтобы его головка касалась ее сосков, заставляя его вздрагивать. — Нравится, как твоя маленькая, испорченная аспирантка ласкает тебя? — Да… Сумин… остановись… я не выдержу… — он бормотал что-то бессвязное, его hips непроизвольно двигались навстречу ее ласкам. — О, нет, — ее голос стал властным. — Я еще не закончила. Терпи. Это твое наказание и твоя награда одновременно. Она продолжала свои манипуляции, то ускоряясь, то замедляясь, то наклоняясь, чтобы кончиком языка коснуться самой чувствительной его части, все больше доводя его до грани безумия. Он был полностью в ее власти, его тело вздрагивало и извивалось, его стоны становились все громче и отчаяннее. И когда он уже был на самом краю, она внезапно остановилась и снова забралась на него сверху, направляя его внутрь себя с властным, победным вздохом. — А теперь… — она прошептала, начиная двигаться, ее внутренние мышцы сжимали его с такой силой, что у него потемнело в глазах, — …кончи в меня. Как должен кончать настоящий мужчина. В свою женщину. Сейчас же. Ее слова, ее тон, ее абсолютная власть над ним стали последней каплей. С громким, сдавленным криком он отпустил себя, его тело затрепетало в мощной, долгой кульминации, а она, чувствуя его пульсацию внутри неё, с тихим стоном тоже достигла своего пика, ее тело обмякло и рухнуло на него. Они лежали, сплетенные, тяжело дыша, полностью опустошенные и абсолютно счастливые. Он обнимал ее, его руки дрожали, он шептал ей на ухо бессвязные слова любви и благодарности. Она подняла голову и посмотрела на него, ее глаза сияли нежностью и легкой насмешкой. — Запомни на будущее, — прошептала она, целуя его в кончик носа. — Две недели. Один неверный взгляд — и ты их получишь. Понял? Он просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он был побежден, уничтожен и абсолютно, безоговорочно счастлив. Он понял одну простую истину: ее ревность была лишь обратной стороной ее безумной, всепоглощающей любви. И он готов был принять и то, и другое. Ради таких моментов. Ради нее.