Waiting Game

      — Вы снова разговариваете.       С этими словами Сёко включает вытяжку на кухне и достаёт сигарету из пачки. Сатору обычно не разрешает ей курить в квартире, но, видимо, сегодня она рассчитывает на то, что в этот раз ей сойдёт это с рук.       Её взгляд цепкий и немного разочарованный, хотя, конечно, ничуть не удивлённый объявленным фактом.       — Ты о чём? — спрашивает Сатору, просто чтобы нащупать, что именно она знает. Точнее, что именно Сугуру позволил ей узнать.       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — Сёко облакачивается на плиту и закуривает.       — Ты и Сугуру. Два созависимых имбецила.       Сатору морщится от едкого дыма, в гримасе демонстративного отвращения высовывает язык, Сёко закатывает глаза, но затем снова продолжает сверлить его взглядом, ожидая ответа, как будто бы ей уже наскучил этот разговор, и она ждёт, когда же Сатору уже расколется.       — Могла бы порадоваться за своих друзей, вообще-то, у нас наметился прогресс.       И это правда! За этот месяц они с Сугуру разговаривали уже целых четыре раза, это на целых два раза больше, чем Сатору говорил со своей матерью. Да, может, пока эти разговоры не самые обстоятельные, большинство из них заканчиваются тем, что Сугуру на эмоциях бросает трубку, но это всё же лучше, чем ничего.       — Неужели? — с прищуром спрашивает Сёко. — Вы обсудили произошедшее? Разобрались в причинах? Поговорили о будущем? Ты признал вину и осознанно попросил прощения?       — Э-э… До этого пока дело не дошло, но всё в планах.       Сёко выпускает в его сторону густое облако табачного дыма, и Сатору не успевает уклониться от этой волны.       Серьёзно, Сёко злится на него совершенно несправедливо и неоправданно. Как можно ставить ему в вину то, что они снова общаются? Во-первых, Сугуру сам звонит ему. Во-вторых, мотивы Сатору были всегда очевидны и неизменны — он хотел и хочет, чтобы они снова были вместе, и он открыто говорит о своих намерениях всем вокруг. Единственное условие — желание самого Сугуру.       Сатору сразу решил, что не будет совершать каких-либо активных действий без его чёткого и однозначного согласия. Это должна быть инициатива Сугуру, Сатору будет делать так, как он скажет. И, если Сугуру позвонит, он всегда ответит.       — Вы так и будете ходить по кругу, если ничего не изменится. Сугуру будет надеяться, что ты изменился, а ты тот же конченый долбоёб.       — Но я изменился! Я провёл работу над ошибками!       Да, да, да, Сёко права насчёт того, что им нужно серьёзно поговорить, Сатору признаёт и понимает это, но, послушайте, с Сугуру это ужасно сложно.       Правда в том, что Сугуру сейчас, скорее всего, предпочитает игнорировать факт того, что между ними что-то происходит, хотя, на скромный взгляд Сатору, динамика позитивная, и её легко проследить и предугадать. Но, скорее всего, когда Сёко спросила его об этом, брюнет наотрез отказался что-либо признавать, в его глазах между ним и Сатору — всё ещё непреодолимая пропасть.       Сатору приходится подыгрывать этой фантазии, он не может просто начать говорить с Сугуру о своих или его чувствах, об их расставании, а уж тем более каких-либо планах и надеждах на будущее, он рискует упереться в стену категоричного отрицания, Сугуру непременно отдалится, и придётся всё начинать сначала.       Видите ли, если Сугуру себя в чём-то убедил, на него крайне сложно повлиять, доказательства и уговоры не сработают, ему нужно самому пройти все круги ада, чтобы разувериться в своих идеях. А после этого обычно следует период, когда Сугуру уже изменил своё мнение или осознал неправоту, но всё ещё не признаётся в этом.       Так было уже тысячу раз, по поводу самых разных, даже ничтожных вещей, у них было бесчисленное количество споров, которые начались с «Сатору, как ты можешь?!», а заканчивались тем, что Сугуру сам признавался ровно в том же самом грехе.       Например, однажды Сатору сказал, что ему не слишком сильно понравился «Апокалипсис сегодня», и Сугуру несколько часов спорил с ним о том, что, вообще-то, Сатору, это один из величайших фильмов мирового кинематографа, а ты, стало быть, просто не понял истинного смысла этой картины. Но на второй час их бурных обсуждений Сатору поймал его на нескольких нестыковках, и оказалось, что Сугуру сам не смог высидеть даже половину этого трёхчасового фильма.       Но даже тогда Сугуру до последнего этого не признавал, уже глубоким вечером, спустя пару часов молчания и злобных взглядов, он очень нехотя и даже с каким-то стыдом сказал Сатору, что, да, он немного заскучал на сороковой минуте, но это совершенно не значит, что этот фильм — не мировой шедевр.       Другой отличный пример — это то, как начались их отношения, точнее... Ладно, судите сами. Вернёмся на несколько лет назад в гостевой туалет в доме Юки, где Сатору, наконец, набрался смелости признаться Сугуру в чувствах.       Логично предположить, что этот эпизод в их истории завершился тем самым «долго и счастливо», но не тут-то было.       Сатору сказал Сугуру, что любит его, после этого они целовались, прижимая друг друга к каждой удобной и неудобной поверхности и каждому предмету мебели, на протяжение целого часа, пока их не начала разыскивать вся компания, и Сатору был вне себя от счастья весь вечер и всю ночь, пока на следующий день, только проснувшись, не получил от Сугуру сообщение о том, что им лучше остаться друзьями.       Его шок было не описать словами, он-то думал, что после произошедшего они буквально встречаются, а теперь он вынужден сидеть и сомневаться, взаимны ли вообще его чувства. Ведь, если так подумать, Сугуру так ничего и не ответил на его признание, вдруг Сатору всё просто не так понял.       Нет. Не может быть. Сугуру же… Все их друзья, знакомые и не очень, даже родители говорили, что это очевидно, что Сатору ему не безразличен, он сам это чувствовал, он был уверен, что Сугуру, если и не любит его так же сильно, то, по крайней мере, испытывает к нему симпатию. Их дружба точно не была исключительно платонической! И Сугуру уж точно бы не стал целоваться с ним из жалости. Не стал бы ведь?       Сатору, конечно, пытался позвонить Сугуру и потребовать объяснений, но, само собой, все его звонки и сообщения улетали в никуда.       Тогда Сатору вскочил с кровати и, даже не завтракая, помчался на другой конец города к нему домой, и, благо, госпожа Гето только собиралась возвращаться на работу после обеденного перерыва и впустила его, иначе он, наверное, простоял бы на пороге несколько часов, тарабаня в дверь без ответа.       Он сразу побежал на второй этаж в комнату Сугуру, без стука и предупреждения распахнул дверь, застав брюнета что-то пишущим за столом в наушниках.       Тот сразу поднимает голову, его тело напрягается, глаза раскрываются в негодовании:       — Сатору? — он вынимает наушники, захлопывает блокнот.       Повседневность этой картины внезапно раздражает Сатору до дрожи. Как он может сначала принять его признание, украсть его первый поцелуй, подарить ему самый запоминающийся вечер в его жизни, а на утро решить, что всё это было ошибкой и преспокойно сесть переписывать какие-то сраные конспекты?       — У тебя не хватило смелости отшить меня вчера? Или ты передумал? Что я сделал не так? — восклицает Сатору.       Сугуру уводит взгляд в пол и глубоко вздыхает.       — Дело не в тебе.       Сатору не может сдержать гримасы. Неужели Сугуру выбрал своей тактикой самое клишированное «это не ты, это я»?       — Что это вообще значит?       — Я просто… — он водит взглядом по полу, руками сжимает колени, ему явно неловко говорить об этом, но Сатору не может понять, по какой причине. — Не думаю, что из этого что-то получится, Сатору. Мне нравится быть твоим другом, и этого не будет, если мы… Ну…       Теперь ему кажется, что Сугуру френдзонит его. Что, в принципе, было среди его давних опасений, но после того, как Сугуру подхватил его под бёдра и посадил на раковину, не отнимая при этом губ от его рта, Сатору думал, что это уже не особо релевантно.       — Только другом? Ты не хочешь большего?       Сугуру, наконец, поднимает на него глаза.       — Сатору… — произносит его имя, как будто бы это доставляет ему физическую боль.       Он встаёт и, кажется, хочет взять его за руку, но Сатору делает шаг назад. У него звенит в ушах:       — Нет, не жалей меня, не надо. Если ты ничего ко мне не чувствуешь, скажи честно.       Сугуру сводит брови на переносице, его губы дрожат, а лицо бледнеет, как будто бы это ему сейчас разбивает сердце его лучший друг.       — Мои чувства здесь не при чём. Просто… — брюнет взмахивает рукой в растерянности. — Ты Годжо.       — Это ещё к чему? — в недоумении спрашивает Сатору.       — Я знаю, что твои родители не любят меня, и–       — Я люблю тебя! — восклицает Сатору и, не обращая внимания на боязливые взгляды Сугуру в сторону двери, а также стремительно рдеющий цвет его лица, в таком же тоне продолжает. — Какая разница, что они думают?       — Сатору.       Сугуру смотрит на него с укором, взглядом, который обычно значит, что он говорит о прописных истинах, которые Сатору и без его помощи должен прекрасно понимать. Обычно Сугуру имеет в виду какую-то моралистскую ересь.       — Что?       — На твой счёт совершенно другие ожидания.       Теперь он говорит с ним снисходительно, как с ребёнком. Сатору уже начинает трясти от возмущения.       — Да мне плевать на эти ожидания, причём тут мы с тобой?!       — Не кричи, — строго шикает Сугуру, и Годжо хочется просто орать в ответ.       Именно в этот момент госпоже Гето приходит в голову позвать Сугуру с первого этажа, и тот быстро выбегает из комнаты, очевидно, чтобы проводить её. Выбегает стремительно, без оглядки, буквально срывается с места.       Его нет всего секунд тридцать, но Сатору уже чувствует холодный липкий пот по всему телу от страха перед тем, что Сугуру просто сбежит, оставив его один на один со своими дурацкими, избыточными чувствами.       Но он возвращается, мнётся у двери, прежде чем закрыть её, виновато смотрит на Сатору из-под ресниц, и, конечно, при таком подавленном и потерянном его виде сердце Сатору щемит от нежности и боли.       — Неужели ты совсем не видишь нас вместе? — бессильно спрашивает он.       Сугуру в два шага оказывается рядом, обнимает его лицо, заставляя смотреть прямо ему в глаза, и нет ничего платонического в этом жесте, в том, как бережно и чувственно он держит его лицо своими тёплыми ладонями. Сатору думает, что, если бы эти руки обернулись вокруг его шеи, он бы позволил Сугуру себя убить с самой счастливой улыбкой на лице.       — Сатору… Ты мой лучший друг, — шепчет он быстро и искренне, его ладони на щеках Сатору. — Первый и единственный. Я не хочу портить нашу дружбу детской влюблённостью.       — Ты считаешь, что это детская влюблённость?       Это должно ранить его больше, отзываться в душе больнее, обиднее, но Сугуру гладит его по щеке большим пальцем, и Сатору всем телом тянется за этим ощущением, льнёт к его ладоням, как кот.       — Я не знаю, но, если это так, я не хочу чтобы она была причиной нашего конца.       Сатору молчит. Сугуру продолжает:       — Да и сейчас не лучшее время, мы только окончили школу, давай вернёмся к этому вопросу чуть позже? И, если ничего не поменяется…       Он слышит в словах Сугуру возможность, обещание, это не отказ, Сатору просто нужно немного подождать, возможно, Сугуру пока не готов, возможно, боится.       Знал бы Сатору тогда, что тот просто тянет время, рисуя у себя в голове момент, когда Сатору неизбежно устанет от него и поймёт, что, на самом деле, и не испытывал к нему никаких особо глубоких романтических чувств.       В своё оправдание Сугуру сказал бы, что он был глупым подростком, полным сомнений и комплексов, уверенным, что не заслуживает любви, живущим в вечном страхе быть покинутым, пытающимся огородить себя от возможной боли даже ценой отказа от того, что дорого.       Он сказал бы, что действительно считал, что Сатору достоин лучшего, что он вряд-ли будет продолжать с ним общаться, и их дружба, в конце концов, угаснет. Они поступили в разные университеты, и теперь пойдут разными путями, Сатору заведёт кучу новых друзей, таких же богатых и высокородных, как он сам, и в какой-то момент забудет о нём.       Он искренне верил, что Сатору уступит родителям и женится на человеке, которого они посчитают выгодным и удобным всей семье, а эта «любовь», в которой Сатору клялся ему, останется глупым школьным воспоминанием.       И тогда, много лет назад, Сатору потратил столько часов, нервов, слёз, сил, чтобы переубедить Сугуру во всех этих и многих других неназванных вещах. Сколько раз он спрашивал у Сугуру, готов ли он дать им шанс, сколько раз пытался поймать на лицемерии, сколько раз неосознанно отталкивал его или пытался подтолкнуть к тому, к чему они ещё не были готовы.       И, если бы у Сатору из настоящего, повзрослевшего и помудревшего, наученного годами жизни рядом с Сугуру, был шанс дать совет Сатору из прошлого, он бы сказал: «Просто продолжай любить его».       Не дави и не умоляй, не настаивай и не обесценивай, разговаривай с ним, слушай его и каждый день показывай, что ты будешь рядом, несмотря ни на что.       Сатору не знает, зачем он сейчас об этом вспоминает. Он был так уверен, что нашёл ключ к этой загадке, тот самый правильный путь. Просто любить, просто быть рядом, просто быть в его орбите, и они с Сугуру всегда найдут путь друг к другу.       Но сейчас он начинает в этом сомневаться.       Приближается февраль. Сугуру молчит уже неделю. В прошлые пару раз, когда он позвонил, они даже не разговаривали. Сугуру просто спросил, будет ли Сатору слушать продолжение книги, которую они читали до этого, и тот, конечно согласился.       Сатору всё ещё понятия не имеет, что они читают, и он пропускает половину сказанного Сугуру мимо ушей, потому что теряется в музыке его голоса. Возможно, Сугуру и не читает вовсе, просто повторяет одно и то же слово снова и снова, и снова. Что-то вроде «пневмогидроциклон» или «индустриализация», Сатору бы это послушал. Может, Сугуру читает ему медицинский словарь или желает ему смерти, плевать.       Иногда он задаёт вопросы, чтобы показать брюнету свою заинтересованность, и с раздражительным вздохом Сугуру называет их глупыми, ведь он читал об этом только на прошлой странице. Упс.       Но Сатору не виноват, это всё Сугуру, его голос и его интонации, его манера растягивать гласные, то, как его язык шагает по нёбу, прижимается к зубам, как его губы смыкаются и размыкаются.       Может, поэтому Сугуру не звонит ему? Думает, что совместное чтение показалось Сатору не слишком увлекательным?       Он уже сто раз себя проклял за то, что недостаточно активно проявлял своё воодушевление, чёрт возьми, у них только появилось хоть какое-то совместное времяпрепровождение.       Третьего февраля у Сугуру день рождения. Сатору надеялся, что к этому моменту они уже смогут увидеться, но, очевидно, что Сугуру пока к этому не готов.       Насколько сильно он разозлится, если Сатору объявится у его порога с цветами? Если отправит что-то ему по почте? Если договориться с Мими и Наной передать ему что-то? Они бы согласились, Сатору мог бы их убедить. Или он мог бы просто дать им денег, чтобы они купили Сугуру что-то дорогое или что-то нужное.       Сугуру оставил свой френч-пресс в их квартире, и его кофеварка уже который месяц просто стоит на кухонной тумбе.       Сатору борется с этими мыслями каждую секунду каждого дня. Конечно, он знает, что Сугуру не оценит ни один из всех перечисленных жестов. По крайней мере, не признается в этом, а значит, Сатору снова остаётся только ждать и надеяться, надеяться и ждать, что Сугуру сам захочет сделать первый шаг.       Это упражнение в доверии. Сатору отпускает весь контроль, вверяет все решения Сугуру. Он терпеливо ждёт его на другом берегу, веря, что Сугуру, в конце концов, сам выйдет к нему навстречу. И когда он сделает это, Сатору побежит. Сатору бросит всё и кинется к нему.       Сугуру всегда называл его нетерпеливым, всегда говорил, что ему наплевать на мнения, принципы и нормы, что он делает всё, что ему заблагорассудится и только так, как он того пожелает. И это правда, но всё это не касается Сугуру. Для Сугуру он самый терпеливый, самый стойкий и смиренный его почитатель.       Но как же он устал ждать.       «Доброе утро, солнце», как только он открывает глаза и «Спокойной ночи, моя любовь» перед тем, как лечь спать.       Сатору всё ещё пишет ему почти каждый день, рассказывает о своих делах, если у Мегуми или Юты происходит что-то интересное, шлёт ему мемы и фотографии, которые, как ему кажется, могли бы его рассмешить, обязательно с дурацкими подписями. Иногда он пытается звонить, но, конечно, «телефон вызываемого вами абонента выключен».       В первый день февраля Сатору идёт в парк Йойоги, примыкающий к храму Мэйдзи.       Конечно, это не цель его путешествия. Сатору — не фанат религиозных обрядов и мест поклонения, его начало воротить от них ещё в детстве благодаря упорному навязыванию разного рода «семейных традиций» всеми его родственниками.       Но, он долго ищет парковочное место, в итоге, останавливается ближе к северным воротам, ведущим напрямую к святилищу, и, раз уж так складываются обстоятельства, Сатору думает, что ему придётся зайти в Мэйдзи, хотя бы для того, чтобы оправдать эти двадцать минут, потраченные на поиск парковки.       С погодой ему тоже не особо повезло. В парке серо и уныло. На бледном небе даже не разглядеть облаков. Людей немного, по главной аллее, ведущей к храму, лениво прогуливаются мамочки с колясками, собачники шагают напрямую в Йойоги, на развилке расходясь с людьми в традиционных кимоно. Сатору следует за вторыми, поворачивает по указателю и направляется прямо в храм.       Очередей практически нет, и со скуки он решает, что, стало быть, это момент для полного погружения. Он совершает ритуал омовения с ковшом в священном фонтане, бросает монетки в ящик для богов, кланяется, хлопает в ладоши, внутри главного зала даже читает небольшую молитву. Не самую искреннюю и не самую содержательную, конечно, первую, которая приходит ему на ум.       Сатору покупает омамори, естественно, красный, для удачи в любви, тратит 500 йен на особое императорское предсказание. Небольшой свиток гласит:       «       Какой бы тяжкой       Ноша ни была — мы должны       Помнить всегда,       Что сердца наши полны       Неиссякаемой силы.       »       Сатору особо не рассчитывал, что случайный омикудзи откроет ему какую-то божественную мудрость, и эта внезапная актуальность его забавляет, но также ощутимо приободряет. Возможно, это действительно знак свыше, возможно, вселенная, боги, духи императорской семьи в этом храме говорят ему не сдаваться. Космос, истина, госпожа Фортуна — они все на его стороне.       Чувствуя себя обласканным всеми богами, Сатору идёт писать эма.       Несколько минут он так и смотрит на деревянную дощечку в своих руках, не зная, как бы лучше сформулировать своё желание. Что-то по типу: «Хочу, чтобы мы с Сугуру всегда были вместе» не сработает, это слишком абстрактно, Сатору знает, что в искусстве загадывания желаний важна точность и понимание, чего конкретно ты хочешь.       Но Сатору хочет слишком много и даже не знает, с чего начать. Ничто не помешает ему купить десяток табличек, но он не хочет рассеивать свою чакру на всё и сразу, лучше сконцентрироваться на чём-то одном, на высшей цели. Нужно только правильно её сформулировать.       — Excuse me, sir, do you need any help?       Годжо инстинктивно оборачивается, хотя и не успевает осознать, о чём его спросили. Обратившаяся к нему девушка носит поверх рукава яркую зелёную повязку с надписью «Международный Волонтёр».       Осознав свою ошибку, она сначала впадает в ступор, но быстро приходит в себя, начиная кланяться и извиняться.       Сатору, впрочем, даже и не думал как-то оскорбляться. На самом деле, с ним достаточно часто происходят такие ситуации, когда со спины кто-то принимает его за иностранца из-за роста и цвета волос. В любом случае, он полагает, что помощь была бы очень кстати.       — Вообще-то, да. Мне нужно вернуть любовь всей моей жизни. Не знаю, как лучше написать.       Девушка, на вид ещё студентка, явно смущена, она теребит край куртки с нервной улыбкой на лице.       — В таких случаях мы обычно рекомендуем сделать акцент на ваших чувствах и избегать прямых требований.       — Я не хочу писать слишком расплывчато, понимаете?       Несмотря на неловкость темы, девушка, кажется, искренне загорается желанием помочь.       — Попросите второго шанса, так вы выскажете надежду на благополучное развитие событий, но и оставите пространство для выбора вашей возлюбленной.       — Не хотелось бы оставлять лишком много пространства, — тянет Сатору.       — Помните, что ками ценят свободу воли и не поощряют эгоизм и манипуляции.       Перед тем, как к ним подходит пожилая пара, на вид явно туристов, которые точно нуждаются в помощи волонтёра больше, чем Сатору, девушка предлагает ещё несколько идей: про благодарность за проведённое вместе время и за чувства, озарившие их жизни, про смирение перед судьбой и готовность работать над своими ошибками.       Сатору принимает все советы к сведению, и, в итоге, пишет:       «Если у наших сердец есть общий путь — пусть мы найдём его снова».       Он подвязывает своё пожелание рядом с другими любовными табличками с розовыми лентами и, глядя на их количество, задаётся вопросом, на сколькие из них ками обратили внимание.       К счастью, сегодня все боги на его стороне.       В таком приподнятом настроении он направляется в Йойоги.       Им с Сугуру раньше нравилось это место, но, вот, Сатору идёт по блестящему от недавнего дождя асфальту и не понимает, что они с Сугуру вообще здесь нашли. Вроде парк как парк, ничего в нём особенного, тихий, ухоженный, компактный, прямо в центре, но, в целом, самый обычный парк.       Наверное, дело в том, что сейчас февраль, пейзаж выглядит несколько голо и депрессивно.       Весной здесь красивее. В северо-восточной части у пруда всё усажено разными сортами вишни. Иногда они приходили туда с пледом и рюкзаком, полным всяких снеков, с термосом чая, книжкой или судоку. Сугуру читал, а Сатору играл в свитч, лёжа у него на коленях. Иногда он дремал, чувствуя пальцы Сугуру в своих волосах, перебирающие, поглаживающие, рассчёсывающие светлые пряди. Иногда они просто разговаривали, иногда молчали, а вишня сыпалась и сыпалась, как снег.       Сатору решает прогуляться до вишнёвой рощи ради ностальгии, но также чтобы почувствовать это место по-новому, в одиночестве, увидеть, как оно изменится в его глазах.       Он идёт длинным путём, через фонтаны и лес, думает о том, что было бы неплохо завести собаку. И тогда он бы гулял здесь не один, да и дома было бы повеселее. В парке каждый третий с собакой.       С другой стороны, тогда ему придётся собирать по всей квартире не только волосы Сугуру, но ещё и собачью шерсть. Он не уверен, что их робот-пылесос справится с обеими задачами.       Да и Сугуру точно не оценил бы весь багаж ответственности, идущий в придачу к покупке пса. Сатору даже представлять не надо, как кисло бы выглядело лицо брюнета каждое утро и каждый вечер перед обязательной прогулкой.       Тогда, может быть, кота? Он уверен, что идея кота понравилась бы Сугуру гораздо больше. С ним было бы приятно лежать в обнимку на диване, приятно тискать, он бы мог лежать у Сугуру на коленях, пока тот читает.       Птицы сегодня летают особенно низко. Небо висит над городом какой-то необъятной серой массой. Снова будет этот противный мелкий дождь.       По крайней мере, дышится легко и свободно. В воздухе ещё пока чувствуется особая зимняя свежесть, но весна уже готова переступить порог. На некоторых деревьях можно уже разглядеть набухшие почки, утки и лебеди как будто тоже немного активизировались.       Тем не менее, основная цветовая гамма пока представляет собой многообразие грязно-серых, бледно-коричневых и жёлто-землистых оттенков, несмотря на редкие всплески хвои и мха.       Вчера он наткнулся на фотографию в своей галерее, где Сугуру стоит под кронами цветущих вишнь. На фото он поднимает лицо к солнцу, тёплые лучи, рассеянно пробиваются сквозь ветви, роняют блики на щёки. Он жмурится, и на его губах — широкая, счастливая улыбка. Лепестки сакуры. Ветер в его волосах.       Сатору не готов к тому, что он видит, когда доходит до вишнёвой рощи. Первые несколько мгновений он, конечно, щурится, моргает, снимает солнцезащитные очки, думает, что, наверное, ему просто показалось.       Но, чем ближе он подходит, тем больше убеждается, что глаза его не обманывают.       — Невероятно, да? В этом году почти на две недели раньше, — говорит мимо проходящая женщина своему компаньону.       — Ага, не помню, когда такое в последний раз было, интересно…       Их голоса уносит шумом ветра и звуком их удаляющихся шагов.       Сатору стоит перед практически полностью распустившемся вишнёвым деревом. Его цветы сочные, насыщенные, ярко-розовые, как облака на рассвете, как малиновый зефир, клубничное мороженое, как любовь и ласка, и все самые нежные чувства на этом свете.       Он долго ходит между деревьев. На большинстве из них ещё даже не появились почки, до календарного сезона цветения сакуры ещё, по меньшей мере, месяц, но сорт кавадзу всегда начинает цвести раньше и медленнее других. Среди голых стволов и ветвей, сухой жёлтой травы и серого асфальта мелькают вспышки ярко-розового.       И хотя Сатору не верит в знаки судьбы, именно сегодня и только сегодня он разрешает себе найти потаённый смысл в этой череде совпадений, выбирает поверить в то, что воля богов завещает не сдаваться. Он победит, он нутром это чувствует.       В прошлом году на день рождения Сугуру он запланировал поездку в Кинугаву. Он забронировал пятизвёздочный рёканоотель, взял отгул на понедельник и уломал Сугуру сделать то же самое, чтобы у них было целых три дня отпуска. Это должно было быть ленивое мини-путешествие: спа, сауны, онсен, фуникулёр, прогулки в горах.       Утром Сугуру сказал, что неважно себя чувствует, хотя не мог точно описать причину или симптомы своего странного недуга. Температуры не было, но Сугуру как будто бы действительно выглядел болезненно. Его лицо было слишком бледным, глаза смотрели тускло.       Сатору тогда подумал, что, наверное, в этом и была причина, почему прошлым вечером он пришёл домой такой понурый и раздражительный. Скорее всего, простыл в офисе, но списал это на обычную усталость. У Сугуру есть обыкновение игнорировать и преуменьшать симптомы своего нездоровья, хотя, если дело касается самого Сатору или Мимико с Нанако, он считает своей прямой обязанностью выходить их до полного выздоровления, нянчась с ними, как мама утка.       Если так подумать, то у Сатору действительно была мысль, что с Сугуру что-то не так в последнее время, но тот сам объяснял свои слабость, апатию и потерю аппетита тем, что их текущий рабочий проект выжимает из него все соки. Наверное, просто всё навалилось, работа, смена сезонов… Зима выдалась тяжёлой, они оба работали практически без выходных.       — Нет, давай поедем, ты же уже за всё заплатил, просто зайдём в аптеку сначала.       Сатору не нравится этот тон, ему не нравится этот взгляд. Сугуру выглядит виновато, несмело, как будто бы он стесняется сказать своему партнёру, с которым он провёл рука об руку последние несколько лет, что заболел, как будто бы ему стыдно.       — Тебя знобило десять минут назад.       Конечно, Сатору расстроен, но не из-за денег или потраченных усилий на организацию этой поездки, это всё пустяки. Жаль, что Сугуру плохо, жаль, что он проведёт свой день рождения в постели, ужасно жаль, что Сатору не сможет сделать ему предложение руки и сердца своей мечты, над которым он думал уже несколько месяцев, но ничего, это мелочи, главное, чтобы Сугуру поправился.       Но тогда, год назад, Сатору почему-то не смог его утешить, не смог скрыть своего разочарования, хотя и пытался. Конечно, он хотел поехать, провести с ним время, добавить ещё одно воспоминание в копилку совместных приключений, начать новую главу в их жизнях.       — Прости, я не хотел, чтобы всё так вышло, — Сугуру опускает глаза, хмурится, потирая пальцами переносицу.       Он как будто бы немного скинул в весе? Может, это из-за освещения. Может, просто кажется.       Сугуру сидит на кровати, откинувшись на подушки. Вся его фигура, облитая холодным февральским светом вдруг кажется Сатору угловатой и резкой.       — Прекрати, мы поедем в какие-нибудь другие выходные, это вообще неважно. — Сатору садится на край кровати рядом с ним. — Ты точно уверен, что не хочешь поехать к врачу?       Сугуру вздыхает, его плечи напрягаются.       — Да. Всё в порядке. Я думаю, мне просто нужно отоспаться.       Так они и проводят все выходные — практически не вылезая из кровати, заказывая доставку еды утром и вечером. Они играют в Марио Карт и смотрят новый сезон Наруто. Обсуждения стопроцентно гетеросексуальной ориентации главных персонажей толкают их на сорокаминутную сессию поцелуев с пощупываниями и полапываниями, которые обычно привели бы к горизонтальному танго, но Сугуру слишком вымотан для такого активного времяпрепровождения. Сатору не настаивает.       В воскресенье утром, пока Сугуру ещё спит, он буквально на цыпочках выходит из квартиры и бежит сначала в ближайший цветочный, затем в соседнюю кондитерскую, чтобы у Сугуру был полноценный именинный торт, и на обратном пути в 7-Элевен за свечками.       В его руках огромный букет камелий, коробка с тортом и пакет всяких мелочей из конбини, и со всем этим Сатору пытается тихо провернуть ключ в замочной скважине, ещё тише повернуть дверную ручку, зайти в квартиру–       — О-о, Сатору… — Сугуру выглядывает из дверей спальни, видимо, всё-таки услышав подозрительное шуршание в коридоре. — Тебе не стоило, правда.       Но его глаза мягко улыбаются.       Сатору хочется встать на одно колено в тот же миг, он бы, наверное, так и сделал, не спрячь он позавчера коробку с кольцом во внутренний карман дорожной сумки, с которой он собирался ехать в Кинугаву.       Но это был идеальный день, был бы идеальный день, если бы над Сатору не висела тяжёлая туча всего, чем этот день мог бы стать.       В понедельник, на следующий день, Сатору подскочил с кровати от того, что телефон на прикроватной тумбочке Сугуру резко начал звенеть в восемь утра. Он подумал — будильник, но, нет, звонил незнакомый номер, и Сатору сразу же отклонил вызов, Сугуру даже не успел проснуться, только пробурчал что-то нечленораздельное в подушку.       Телефон Сугуру в его руке.       Сначала Сатору просто хотел узнать, что это за незнакомый номер, ничего злонамеренного или хоть сколько-нибудь осознанного не было в этом импульсе, никакой «задней мысли».       Они знали пароли друг друга от всех устройств, спокойно смотрели видео с одного экрана. Сугуру часто просил Сатору взять его телефон и кому-то ответить, проверить статус заказа в Ракутен, что-то загуглить или ещё какую-то мелочь. Или, когда Сугуру что-то печатал, Сатору мог взглянуть на экран, что-то спросить, и тот никогда ничего не прятал, не прикрывал рукой чаты, не закрывал приложения, только иногда мог щёлкнуть Сатору по носу и сказать, что «вообще-то это неприлично» или «а если бы я пытался сделать тебе сюрприз?».       Но, если бы Сугуру всерьёз сказал ему прекратить, он бы прекратил, он всегда знал, что Сугуру нужно больше личного пространства, и, если он его не получает, он становится раздражительным и начинает шипеть и кусаться.       И Сатору никогда не сделал бы того, что он сделал в тот понедельник, он никогда не хотел этого, всё произошло случайно. Если бы, разблокировав телефон, Сатору не увидел бы на экране страницу Сугуру на LinkedIn с горящим уведомлением, он бы не стал туда сам заходить, не открыл бы письмо от консалтинговой компании в Осаке с предложением организовать встречу. Если бы Сугуру в тот момент проснулся, Сатору сам рассказал бы ему, протянул телефон и спросил бы, хочет ли он им что-то ответить.       Но Сугуру спал, а Сатору держал его телефон в руке и смотрел на письмо из консалтинговой компании в Осаке.       Он вдруг вспомнил, как недавно Сугуру спросил у него: «Тебе не надоел Токио?», и Сатору, конечно, сказал, что, нет, нет, никогда, он любит Токио, с чего бы?       Сугуру тогда, казалось, выглядел слегка разочарованным. Наверное, надеялся на другой ответ. Но какой? Что он хотел услышать?       Сатору удалил письмо. Отклонил все заявки от рекрутёров и менеджеров, на всякий случай зашёл в электронную почту и почистил там все уведомления, заблокировал номер, который только что звонил, стёр историю браузера за последние полчаса.       В животе у него всё переворачивалось, волнами накатывало ощущение тошноты, которое с каждой секундой становилось всё сильнее.       Но это всё бред, в этом нет ничего такого, он ничего толком не сделал. Это был просто обычный спам, он удалил спам.       Сатору тогда сказал себе, что этого больше не повторится.       Это повторилось на следующий вечер.       Винтажное кольцо BVLGARI из белого золота с полоской брилльянтового паве всё ждёт своего часа в коробочке из синего бархата, зарытой глубоко в ящике с домашней одеждой внутри пары носков из овечьей шерсти.       Сатору много раз представлял, как он надевает его на безымянный палец Сугуру, как оно бы смотрелось на Его руке, как оно бы поблёскивало на солнце.       Он представлял, как они расскажут друзьям о новостях, Мими, Нане, Мегуми и остальным, коллегам, родителям. Он мечтал, что в свадебное путешествие они поедут в Европу или Америку, туда, где смогут расписаться официально. Он думал, может, Франция? Они ещё не были во Франции, и всё-таки Париж называют самым романтичным городом в мире.       Сатору в этом не уверен, он пару раз летал с родителями в Париж в детстве, и впечатления были противоречивыми. Но, в любом случае, у него достаточно денег, чтобы скрыть любые неприглядные аспекты.       Сугуру понравилось бы. Они бы ходили по всяким выпендрёжным заведениям, высокоинтеллектуальным местам типа Фонда Луи Витон или Центра Жоржа Помпиду. Они бы катались по Сене на катере, гуляли бы ночью по Монмартру, целовались бы на фоне Эйфелевой башни и клялись бы друг другу в вечной любви на колокольне Нотр-Дама.       Когда Сугуру вернётся, они обязательно поедут. Так Сатору говорит себе. На этот раз он сделает всё правильно, на этот раз они–       В полночь третьего февраля звонит телефон. Сатору ещё даже не успел отправить своё поздравление, он только открыл чат, чтобы вставить туда заранее сочинённое им письмо, но его большой палец так и замирает над кнопкой отправки.       — Сугуру, солнце, как твои дела?       — Не называй меня так.       Его тон неожиданно серьёзный, но также в чём-то отстранённый. Что-то не так.       Сатору хотел бы объяснить это простой усталостью, проблемами на работе или временем суток, но знает, что дело не в этом.       — Что-то случилось?       — Я даю тебе возможность поздравить меня.       У Сатору в заметках написано огромное письмо о том, что он любит его больше жизни, что Сугуру заслуживает самого огромного счастья, и что Сатору так сильно хочет ему это счастье дать. Он писал, что не проходит ни дня, чтобы Сатору не думал о нём и не сожалел о том, что сделал, и, несмотря ни на что, Сатору благодарит его за все те дни и ночи, проведённые вместе, и будет ждать его всю жизнь.       Но сейчас, когда Сугуру, наконец, готов слушать, в его голове пусто, все слова стёрлись из памяти, и он шумно сглатывает перед тем, как вымолвить:       — С днём рождения. Ты — лучшее, что было со мной, — молчание Сугуру сдавливает грудь, но Сатору заставляет себя продолжить. — И я скучаю по тебе безумно, постоянно, каждую секунду.       Ты нужен мне невыносимо. Нет счастья без тебя, нет жизни без тебя.       Тишина. Сатору чувствует, что сердце будто сжалось в жалкий маленький комок, и, что бы Сугуру сейчас не ответил, оно будет растоптано, разбито, раздавлено, настолько оно сейчас хрупкое и слабое.       — Сатору, — произносит Сугуру голосом бесцветным и безрадостным, затем после небольшой паузы продолжает. — Я могу попросить тебя кое о чём?       — Сегодня твой день.       Секунду он молчит, кажется, собираясь духом.       — Тебе нужно меня отпустить.       Что-то в груди треснуло. Не сломалось, но надорвалось.       — Обычно ты звонишь мне, — отвечает Сатору с горькой усмешкой.       — Я знаю. Я тоже постараюсь, — Сугуру будто просит прощения, его голос вдруг звучит умоляюще, и Сатору ненавидит это. — Не пытайся снова связаться со мной. Забудь мой номер, забудь моё лицо. Оставь меня в покое, в прошлом.       Сатору молчит, пытаясь взять себя в руки. Ему казалось, он уже знает эту боль, но, вот он опять истекает кровью, хватаясь за грудь, сжимаясь в комок, как будто бы пытаясь закрыться от удара.       — Ты так хочешь? — с усилием отзывается он.       — Пообещай, что, если я позвоню снова, ты не возьмёшь трубку.       Какая глупость. Сатору не может представить вселенную, где он бы не откликнулся на его зов, где он не ответил бы на его звонок, не обернулся бы на его голос. И если бы он и правда дал Сугуру обещание исполнить его просьбу, в конце концов, Сатору пришлось бы его нарушить.       — Нет, Сугуру, так не пойдёт. Ты хотел больше свободы, возьми её, не скидывай на меня ответственность за свои решения и не указывай мне, что делать.       — Я прошу тебя помочь мне, — на секунду его слова обрываются, но затем с судорожным вдохом он продолжает. — Пожалуйста. Сегодня ты должен согласиться.       Но как он может?       Сатору не в силах пошевелиться, и внутри всё тоже будто бы замерло. Ни одна мысль, кроме той, что он снова теряет его, не может двинуться с места в пространстве его разума.       — Сатору, — шепчет Сугуру почти в отчаянии. — Пожалуйста.       На мгновение ему кажется, что Сугуру заплачет. Или, может, это он про себя. В груди бьётся тревога, разрывается и ширится, но Сатору неспособен даже вздохнуть.       Он хотел думать, что его сердце, разбившееся уже не раз, сможет пережить ещё один, что он уже проходил через эту боль, и сделает это ещё раз.       И он знал, что так будет, что это замкнутый круг, что они с Сугуру будут ходить по спирали, сходясь и расходясь, наступая на одни и те же грабли, совершая одни и те же ошибки, но не в силах друг друга отпустить.       Но, несмотря на все те ночи, когда он готовил себя к тому, что Сугуру неизбежно решит снова покончить с нимм, уговаривал себя, что ему придётся принять его решение, просил себя не паниковать, но терпеливо ждать и надеяться, сейчас Сатору боится. Нет никаких гарантий, обещаний, клятв и обязательств, очередной виток этой спирали может легко оказаться её концом.       Сатору не может плавать в неизвестности. Этот прыжок веры ему придётся совершить, даже если, в итоге, его надеждам суждено разбиться.       — Хорошо. Ладно, — тихо говорит Сатору, закрывает глаза и представляет Его лицо.       Пусть хоть капля жалости будет в его взгляде. — Никаких звонков и сообщений, я больше не потревожу тебя, но, если ты позвонишь, я отвечу. Я всегда возьму трубку, я примчусь по твоему первому зову, только скажи слово — я буду рядом.       — Значит, я больше не позвоню. Слышишь? Это наш последний разговор.       — Я люблю тебя, — глухо отвечает он.       — Прощай, Сатору.       Какое-то время, может, двадцать минут, может, час он продолжает неподвижно смотреть в воздух перед собой мутными, невидящим глазами. В груди густой чёрной массой залегло какое-то тяжёлое гнетущее чувство.       Шатающимися шагами Сатору ходит по квартире, бесцельно рассматривая предметы мебели, лица с фотографий, пейзажи из окон.       Он пытается позвонить Сёко, но та не берёт трубку.       По правде говоря, Сатору не знает, что он бы ей сказал. Не уверен, что нашёл бы какие-то слова, чтобы объяснить свои чувства, не уверен, что вообще хотел бы объяснять, просто боль переливается через край, и Сатору не знает, как с ней справляться.       На тумбе в коридоре стоит рамка с фотографией, на которой им с Сугуру по двадцать лет. Они на рождественской вечеринке, организованной то ли Чозо, то ли– Сатору поддаётся секундному импульсу и швыряет её на пол. Рамка с хрустом и грохотом разлетается на куски.       Стекло разбросано по холодному кафелю, рама испорчена навсегда, её угловатый, перекошенный силуэт валяется на полу, как какие-то ломанные ветки, обглоданные кости.       Легче от этого не становится.       Но вдруг телефон снова звонит, и Сатору бросается в гостиную, где он оставил его.       Он принимает звонок, и на другом конце слышит горький влажный вздох.       О, Сугуру.       — Сугуру… — шёпотом зовёт Сатору.       Сугуру Сугуру Сугуру       Тот пытается что-то сказать, но вместо этого из груди вырывается измученный стон.       — Почему ты не пытаешься меня вернуть? — прерывающимся от слёз голосом выдавливает Сугуру. — Почему ты… Ты ведь мог бы, ты сказал–       Он дышит быстро и порывисто, глотает рыдания, раздражается, как будто злясь на самого себя за такую реакцию.       Сатору кажется, что он сейчас умрёт. Каждое слово Сугуру, каждый его вздох раздирают грудь. Ноги не держат, и он опускается на пол, держится за ножку стула, как будто бы она поможет ему не уйти под землю.       — Ты хочешь этого? — умоляет Сатору. Сугуру молчит, по шороху ткани и его приглушённым всхлипываниям, он пытается вытереть слёзы.       — Не делай этого со мной, не надо, — наконец, отвечает он, звуча при этом совершенно разбито. — Просто ответь. Ты говорил, что не дашь мне уйти, что никогда не оставишь меня в покое.       — И я был не прав, я не давал тебе выбора, я думал, что знаю тебя настолько, что мне не нужно спрашивать тебя, — Сатору собирает всю решимость в кулак. — Но теперь я спрашиваю: ты хочешь этого? Если хочешь, я сейчас же поеду в аэропорт и заберу тебя. Но это будет твоё решение и твоя ответственность.       Сугуру молчит. Снова вытирает слёзы, снова горько и болезненно всхлипывает, дышит тяжело и надрывно, но не отвечает.       Сердце Сатору медленно тлеет, но, если он не получит ответа, то оно просто рассыпется. Ему нужно знать, срочно, сейчас, прямо сейчас.       — Сугуру, — снова зовёт он.       — Я не знаю.       Его голос слабый и тихий. Сатору понимает, что мучает его, что никак не может облегчить вес сомнений и страхов, и всех противоречивых чувств между ними. Он не сможет просто поднять его и взвалить на свои плечи. Сугуру нужно разобраться с этим самому.       — Позвони мне, когда будешь знать.

***

      Если бы каждый раз, когда я думаю о тебе, с неба падала капля воды, дождь шёл бы сутки на пролёт, не останавливаясь ни на миг. Я не искал бы укрытия, не пытался бы спрятаться под карнизами домов или кронами деревьев, я бы поднял лицо к небу и позволил дождю пропитать все мои чувства воспоминаниями о тебе. Дождь преследовал бы меня, куда бы я ни направился. Он размыл бы землю, холмы и горы. Моря и океаны вышли бы из берегов, и планета превратилась бы в бескрайнее штормующее море слёз. Я бы позволил ему поглотить меня целиком, научился бы дышать под водой, забыл бы обо всём, в чём нет тебя. Весь мир стал бы тобой, и, может быть, тогда мы, наконец, могли бы быть вместе.