Период адаптации

      У Санчеза на теле мелкие царапины, будто от ногтей, волосы на несусветное нечто, касаться которого совершенно желания нет, похожи, под глазами темнеют мешки страшных размеров, кожа отёчная, в морщинках, под ногтями забилась грязь, вонь исходит нестерпимая. Во сне он кашляет беспрестанно, и Жираф, с сочувствием глядящий, Модди беруши, из овечьей шерсти крепко скатанные, подаёт.       Врач целую ночь над постелью вынужденного пациента проводит, с Барси по рации общаясь. Тот, не выдержав, утром в больницу прорывается.       — Как он? — у постели на пол садится, табурет в упор игнорируя. У Модди этот вид жалость вызывает: хорошо, безусловно, когда есть кому о человеке побеспокоиться.       — В мою смену не умрёт, — отрезает, стараясь нетронутым выглядеть.       Передозировки, солнечный удар в пустыне, оголённые ступни, по раскалённому песку ступавшие, избиение. Но Санчез слишком отчаянно хотел жить.       Барси подрагивающую руку поднимает, сразу другой её перехватывая, останавливает. На ладони свои смотрит, затем — на Санчеза, и всё-таки пальцами со вспотевшего лба блондинистые, хотя и поблёкшие, потерявшие всякий лоск, волосы смахивает:       — Что с ним произошло? — Барси знает ответ, но отчего-то его, Модди, словно какого-то действительного специалиста, диагноз просит поставить.       Аффект.       — Да я бы сам с ними расправился, — Санчез, организм которого на пределе из последних сил работает, вскакивает с кровати, и Модди кажется, что этого мальца он сейчас убьёт на месте. Вдох и выдох. Досчитывает до десяти. Отвечает спокойнее:       — Они бы тебя впятером задавили. Каждый из них в отдельности и яйца выеденного не стоит, но вместе, поверь уж, от тебя даже мокрого места не оставят, — что-то во взгляде «пациента» меняется. Санчез усаживается на место.       Ведь лишь считанные минуты назад у него плыло перед глазами. Ведь до сих пор по всему его телу расходился жар.       — И что ты предлагаешь мне?..       Он мгновенно перебивает, как на духу, выдаёт, чтобы Барси больше нечем было его крыть:       — Ничего. Ты можешь уйти прямо сейчас, если пожелаешь, я тебя держать не намерен. Хочешь умереть в муках или сторчаться, что, впрочем, равносильно, — твоё дело. С таким же успехом можешь попросить меня подсыпать отравы в твой ужин, быстрее будет, — Модди приподнимает бровь, наблюдая за растерявшимся Санчезом, добавляя, — или отвара налить. Мне нетрудно, Альцест ради такого поделится, уверен, — неуверенность во взоре собеседника скользит, очередное попадание в уязвимость. — Что, не нравится? Я не для того полгода назад прыгал за тобой в ледяную воду, чтобы ты теперь так бездарно растрачивал жизнь. На принятие решения у тебя час. Дальше — либо уходи, либо попроси Жирафа показать дорогу до моего кабинета, обговорим условия проживания здесь.       Не дожидаясь ответа, Модди покинул палату, ударив Санчеза развевающимся белоснежным халатом.       Когда Барси просил обеспечить безопасность товарища любой ценой, он это и имел в виду, не так ли?       — Санчез употреблял траву не только в качестве отвара, где, помимо неё, были и другие растения, жидкость, очевидно, снижающая концентрацию наркотика, — произносит тихо и быстро. — Он её курил, достаточно часто, — Барси осуждение в тоне улавливает, и на потушенный свёрток махорки в его руках глядит. — Не смотри так. Как видишь, я всё ещё относительно здоров, — самокрутку в мусорку недалеко от палаты выбрасывает, а, вернувшись в неё, к стене напротив прислоняется: — Я слышал часть разговора Клайда и БЛСа. Всё передавать не стану, но, если вкратце, Санчез был им неугоден, оттого, поймав его в момент слабости, Ямакаси решили «помочь», — кавычки в воздухе не рисует, но интонацией передаёт.       — На чьей ты стороне, Модди? — Барси качает головой и сдавленно смеётся. Ответ он так и не получит.       Силуэт хозяина нефтевышки видит во тьме незашторенного окна — они, очевидно, одним и тем же занимаются: разговор соседей Санчеза подслушивают. За просьбу Барси злость берёт: Модди точно не хотел узнавать правду так, точно не желал с другой стороны на любовника Пугода смотреть.       Перед уходом слышит только:       — Санчез в курсе, что я спас его в тот день, — Модди с ним взглядами встречается, и Барси кивает лишь, уголки губ приподнимая. На мгновение кажется, что он понимает немного больше, чем следует.

***

      — Ты ведь помнишь тот день, когда я очухался после ледников?       — Тот, в который тебя впервые за долгое время горели желанием убить сразу несколько человек? — Барси смеётся, отпивая самогона, на спинку дивана руку забрасывает. — Конечно. Но я недостаточно пьян, чтобы рассказать, кто решил пожертвовать собственным здоровьем ради вытягивания тебя из ледяной воды. Ты же об этом хотел спросить?       Санчез темнеет во мгновение ока, и Барси решает добавить:       — Но, думаю, если когда-нибудь правда вскроется, ты будешь доволен.       Он просыпается во снах раз за разом, постепенно теряя нить реальности. Лихорадка не проходит, и замыленными глазами он вновь и вновь видит то утро, что безо всякой обоснованной причины встретил с Барси, нависшим над его постелью и нескончаемым потоком брани кроющим.       Модди спас его в роковую ночь, когда всё намекало Санчезу встретить погибель. Только что имел в виду Барси?       Тёплая рука на лоб ложится, температуру проверяя. Негромко переговариваются:       — Скажи, что он хотя бы выживет, Модди, — не мольба, но горящее желание не только услышать конкретный ответ, но и удостовериться в его правдивости.       — Тебе раньше следовало заботиться о его благополучии и выбирать подходящих союзников, — корящее. Санчез этот тон узнаёт: с таким же, но словами куда более изощрёнными, Модди говорил с ним в первый день в больнице.       Сколько прошло с того момента — неизвестно.       — Я не знал! Думаешь, если бы у меня были доказательства вины БЛСа и Молвина в подрывах и предательстве, я бы стал ждать, пока они закончат задуманное, и просто отпустил бы? Думаешь, я не успел выслушать совершенно то же самое от Джаста, Барси и Секби? Даже Диамкей пять копеек вставил! — о, Санчез понимает, чей это голос. Как интересно.       — Ты пытаешься усидеть на всех имеющихся стульях одновременно, в итоге падая в пропасть между ними. Слишком много хочешь увидеть, не замечая ничего, — Модди совершенно ровен. Он приподнимает руку Санчеза, кладя под неё градусник, нажимая сверху, чтобы тот не выпал. — Клэш ведь ничего тебе не сказал касаемо случившегося?       Модди знал всё с самого начала. Неспроста в тот день он указал Санчезу на лазутчика.       Он открывает глаза, видя лицо главврача, присевшего на край койки, обращённое к нему, не переставая, говорившему:       — Ты настолько сильно доверял своему хвалёному любовнику, что при первом же намёке на критику твоих действий отказался противостоять натиску, оказанному на него? — взор карих глаз становится пристальнее. Едва сфокусировавшись на них, Санчез вновь притворился спящим. — Так ли ты любил его, Пугод? Или тебе было важно снова не связываться со мной, чтобы сохранить сердце в целости? — усмехается, градусник из подмышки пациента убирает, с кровати встаёт. — Теперь взгляни на результаты своих решений. А от себя прошлого ты так и не сбежал.       Подтверждение. Да, Пугод и Модди точно не от большой дружбы под руку ходили.       Дверь хлопает спустя считанные секунды. Лидер ГНДР и слова на прощание не бросает.       — Просыпайся уже. Четыре дня без сознания пролежал, — небрежно бросает Модди, на взводе находящийся, возвращаясь к нему, смотря на шкалу градусника повторно и скрещивая руки. — Температура всё ещё высокая, но, можешь радоваться, твой организм всё же хочет пожить. Наркотик выведется полностью, если повезёт, через неделю, с последствиями тебе только предстоит столкнуться, — профессионально, без оттенка эмоций чеканит. — Сколько ты употреблял отвар и как давно начал курить?       Санчез, может, съязвил бы что-нибудь неразумно, только взгляд, к месту пригвоздивший, не позволяет.       Модди всем видом показывает, как возиться с ним не хочет. Что такого ему наобещал Барси?       И, главное, почему Барси так за Санчеза впрягся? Почему именно Модди на эту роль выбрал?       — Не больше месяца, вторую половину — в бо́льших количествах, чем раньше. Курил последнюю неделю до «аукциона», — он с лёгким удивлением смотрит, как Модди быстро в какой-то папке помечает симптомы.       — Частота употребления? Отказы, срывы? — поднимает взгляд на него, ожидая ответа.       — Каждый день, неоднократно. Пытался отказаться несколько раз, но, как правило, срывался, — прокашливается, затем смотрит на руку, которой прикрывал рот. Всё такая же бледная. — Без неё уснуть не мог.       — Как давно перестал помогать цветочный чай?       — Около двух месяцев назад, может, раньше, не могу вспомнить, — честно отвечает, и Модди ему даже ни слова не говорит.       — Что и как ты ел и пил в последние две недели? — они подходят к наиболее тяжёлой части.       Поскольку Санчез всё подчистую забыл. И по закономерному молчанию Модди это осознаёт.       Вздохнув едва ли не измученно, главврач вблизи на табурет садится, тон понижая:       — Вокруг больницы несменный караул. Попытаешься сбежать — найдут и убьют. Из-за них сюда только двое сумели попасть, Джаст и Секби сразу в бой вступали, на компромисс не шли, — морщится в негодовании. — К сожалению, в моих интересах не позволить тебе сдохнуть, но, если ты не позаботишься о собственном благополучии, никто не сделает это за тебя. Еда по расписанию, воду можешь налить в библиотеке на этаже. Туалет есть здесь и на первом, куда соваться я бы тебе не советовал. Выход из палаты и перемещение по этажу свободное, в ином случае тебя предупредит Жираф. В библиотеку твой дружок в скором времени принесёт те дневники, — глаза Санчеза загораются. — Это всё, что тебе требуется знать на текущий момент. Кое-кто желал с тобой поговорить, но следующее посещение я разрешу только через несколько дней. До того момента — постельный режим. Что-то потребуется — зови Жирафа, он на этаже. И, если вдруг потянет на приключения, помни, что во второй раз я тебя вытаскивать даже под угрозой своей смерти не стану, — Модди ещё смеряет его взглядом с полминуты, словно в попытках уловить, дошли ли слова, затем, вставая, впервые за всё время покидает комнату бесшумно.       Он к Барсиголду вваливается поздней ночью, почти бездыханное тело в проём затаскивая. Бедняга одеться не успевает, в прихожую выбегая с топором в руках. Выдыхает, когда Модди видит, но напрягается моментально, взгляд ниже, на Санчеза, уводя:       — Что с ним? — медленный, сдержанный вопрос. Ни одного лишнего движения. — Что с ним, Модди? — глаза бегают по телам обоих и останавливаются, предсказуемых следов бойни, вероятно, не обнаруживая.       — Решил поплавать у границы. Если не поспешишь, проще будет его обратно отнести.       Собеседник, благо, понятливый. Модди тело с рук на кровать сбрасывает, стараясь не дивиться тому, с какой лёгкостью для больного Барси именно спальню освобождает, быстрые команды по первостепенному лечению раздаёт, ретироваться собираясь:       — Перенеси его на башню, пусть очнётся у себя. Так будет проще избежать лишних вопросов, — напоследок, уже готовясь захлопнуть дверь, просит Модди.       — Так не хочешь, чтобы он узнал, кто его спас? Чего ты боишься? — полуулыбка на губах Барси играет, в глаза он смотрит нарочито внимательно.       Модди молчит, но тяжестью оседающее в груди только начавшее зарождаться чувство, инородное, нежелательное, во взгляде отражается.       Перечить ему Барси не станет, безусловно. Но кто он такой, чтобы лучшему другу одну-другую подсказку не оставить?       — …Кто спас меня? — Санчез настойчиво, без должной осторожности спрашивает, хотя Барси все силы в наигранное недовольство вложил.       — Не знаю, не спрашивай меня, — отличным от обычного тона произносит. До друга, кажется, доходит понимание, что этот спаситель — личность явно неожиданная.

***

      — Я, нахуй, думал, что ты умер! Или что тебя здесь в заложниках держат! — Джаст шикает на Секби, намекая унять овации. Санчез хмурится от головной боли, шумом вызванной. За стеной Диамкей с Модди ругается, допытываясь о том, как здесь недопациенту живётся.       Главврач таки разрешил одно недолгое, но важное посещение, через чёрный ход пропустив, помимо вышеназванных, Барси, с которым они, сидя на полу, дневники Невидимки, сейчас куда больше на раздербаненную туалетную бумагу похожие, в хронологическом порядке раскладывали. Чудом их удалось из нефтевышки достать.       Но Санчез замечал и те, что сохранились лучше. Не так давно они с Альцестом читали их вместе.       — Ты бы сильно не расстроился, окажись это так. Вполне закономерная судьба для предателя, — не пожурить Секби возможным не представлялось: они так ни разу не говорили с глазу на глаз после собрания ГНДР.       — Мы здесь не ради того, чтобы вы друг друга в ловкости предъявления претензий одолеть пытались, — Джаст прерывает обоих, на корточки садясь и стараясь зрительный контакт с Санчезом установить. — После твоей капитуляции Ямакаси взялись за нас. И оказалось, что союзников у них предостаточно.       — Ты их боишься? Кого конкретно? Альцеста или Кэтрин? Может, Молвина с Обсидианом? БЛСа? Клайда? — Санчез недобро улыбается: — Или… Алфёдова? — манера говора кого-то отдалённо напоминает. Барси рядом чертыхается.       — На что ты намекаешь?       — Ни на что, Джаст. Ты и без меня всё осознаёшь. Чего вы хотите?       — Мы хотели… — Секби запинается, исправляясь: — Нужно, чтобы ты вернулся в ГНДР. Пугод… стал совсем плох в последние пару недель, хотя и делает вид, будто ничего не случилось.       — У Пугода есть те, к кому он способен обратиться за помощью, если того пожелает, — отсекает любые уговоры Санчез, краем глаза замечая, как сжимает кулаки Барси.       — Они хотят разрушить всё, что принадлежит ГНДР, будучи убеждёнными в наших монополистских замашках. Слепо верят Невидимке, что в нас врагов острова и людей, на нём живущих, видит.       — Не из-за проделок Невидимки я был вынужден травить себя наркотой, — грудная клетка содрогается от тихого смеха. — Те, ради кого вы многочисленные магниты строите, кому едва ли не поклоняетесь, в лучшем случае вас на ужин вместо завтрака оставят, как деликатес, самых забавных зверушек, — Санчез в одном из дневников практически без удивления новый лист замечает, обложку на всякий случай запоминая.       — Именно Невидимка привёл Кролика к границе, — с трудом печаль, так и норовящую прорваться, скрывая, Секби ввинчивает. — Он заманивал Муна «загадками».       — Кролик и без Невидимки, как и я, хотел выбраться, жаждал свободы. Я видел его в день смерти, Секби. Муна никто не заставлял, зато «Они» неплохо подсобили в развитии у него лишь большей паранойи, — Санчезу с ними на контакт идти не слишком-то хочется, он пожалел уже неоднократно.       Имя Пугода под сердцем до костей прорезано.       — Ты не согласишься, не правда ли? Даже ради Пугода? Он ведь приходил к тебе, насколько мы знаем, — Секби не унимается, а Санчезу дополнительные усилия предпринять приходится, чтобы листы дневников на мелкие части не разорвать.       — Не вам сейчас нужна помощь, Секби. Меня травили наркотой, мою базу выставили на аукцион и успешно продали, и, я уверен, на неё месте скоро камня на камне не оставят, на меня ведётся охота, из-за которой я просиживаю… — Барси ему рот затыкает, но Санчез проблеск понимания в глазах Джаста видит. Взглядом с ним встречается: последняя просьба.       Их план не должны раскрыть.       Модди появляется вовремя, Джаста и Секби, якобы шороху наведших чрезмерного, прогоняя, Санчеза смеряет серьёзным взором. Вслед за ним заходит Диамкей:       — Почему вы доверились мне? — явно успокоившийся, на Барси косится, что всё же руку от чужого лица убирает.       — Какого хуя, Модди? — руку ставит к стене у его головы. — Он совершенно здоровый человек, я его не первый год знаю! Какое право ты имеешь, блять, упекать его дурку?!       Уши вянут. Чёртов Барси, заставляющий его со всеми объясняться.       — Ты был на нашей стороне практически сразу. Кроме того, в твоём владении обсерватория Кролика Муна. Нетрудно, думаю, предположить, насколько твоя помощь нам полезна, — Барсиголд с его чувствами играет, едва ли не открыто говоря, сколь Диамкей ценен.       — Значит, ты чего-то от меня хочешь? — собеседник щурится, а Санчез невооружённым глазом видит проблеск насмешки на лице Модди. Такой, словно они идут по отработанному плану.       — Будут нужны доступ к обсерватории, помощь во внутренних делах ГНДР и кое-что ещё, — Барси умолкает, и Санчез лишь в этот момент отрывается от разглядывания лица главврача.       — Ты много от меня хочешь.       — И много предложу взамен. Так ты готов к обсуждению? — улыбка у Барси сегодня особенно обворожительная.       И стоит Диамкею кивнуть, как его уводят, на прощание кивнув Модди.       С Санчезом, продолжившим дневники перебирать, они в очередной раз остаются наедине. Руки подрагивают: за его спиной крутится несметное число интриг, и он впервые ни об одной не в курсе.       Главврач всё ещё не уходит, словно ожидая чего-то. Выдыхает шумно, на пол почти напротив садясь и дневники беря:       — В ближайшее время посещений больше не будет.       — Странная попытка завязать беседу, — он снова лицо к собеседнику поднимает, в карие глаза — впервые на их цвет внимание обращает — всматриваясь.       — Я тебе в няньки или клоуны не нанимался. Но, к сожалению, теперь вынужден находиться с тобой на одной стороне, — Моддичат даже обманутым выглядит, так, будто не сам на авантюру согласился. — Не советовал бы тебе столь категорично относиться к грибникам. В отличие от меня, они, хоть и взаимовыгодную, помощь предложить готовы.       Снег бьёт в лицо, пробираться по льдам с каждой секундой только тяжелее, мех шубы едва спасает от пронизывающего холода. Модди сильнее в неё кутается.       Тень посреди вьюги замечает случайно. Кто и что забыл в такой день на ледниках? Он за сбивающейся с ног фигурой следует, в последний момент осознавая пункт назначения.       Пещера, ставшая личным кладбищем Кролика Муна. И это точно не Санчез — тот уже не первый день на нефтевышке пропадал.       Почти жалобный кашель. Модди за незнакомцем внутрь проходит, замирая у стены. Чёрная шуба с белым мехом и золотыми эполетами. Секби и после окончательного выхода из Дровосеков не изменяет себе.       Крышку отставив, у ледяного гроба садится на колени, кончиками пальцев за край цепляясь, перчатки снимая и отбрасывая. Вбок не смотрит даже, полностью занятый вещицей в руках. Модди приглядывается: плюшевая игрушка — кривовышитый заяц с полуоторванным ухом.       — Я нашёл его, когда вернулся домой после нашей… заключительной встречи. Обси отдал вместе с запиской «для маленького Секби, что не смог защитить всех». Я никого не защитил, Модди. Ни Джаста, Барси и Пугода от разрушения того, что им дорого, ни Альцеста и Алфёдова от сумасшествия, что их теперь преследует, я потерял связь с Клэшем, которой дорожил. И Мун…       Модди помнит слова, сорвавшиеся с губ Секби в день обнаружения трупа: «Я вовсе не помню его…»       Зато Мун помнил. Помнил, как отчаянно Секби разрывался между семьёй и «одарёнными», между «нормальными» и проклятыми, как с ним зону исследовал.       Никто этого не видел, никто этого не знал:       — Я боялся проклятья и сбегал, хотя первым попросил Муна показать мне границы. Санчез был с ним ближе, однако… мне очень жаль, что я не нашёл в себе сил прийти и помочь с похоронами.       Модди не отвечает, оставляет его один на один с тревожными мыслями. Где-то в соседней пещере покоится рука — единственное, что от Арлабуса осталось.       — Мне это не нужно. Мы оба знаем, что Барси — единственная причина, по которой я до сих пор здесь.       — Ты так и не объяснил мне, что за суматоху устроили вокруг «Хаоса», — Джаст с Секби переглядываются: не могут не быть осведомлены.       — Оказалось, они с Пугодом давно ещё это задумывали. Посчитали, что прятать шпиона в Ямакаси следовало «на видном месте», думали, будто им повезёт, и никто белую макушку со знакомым лицом не срастит. Всё насмарку, — Барси на него рукой махнул. — Из того, что я понял. Мне пытались и про «вторых личностей» втирать, но слушать эти бредни сил никаких не было. Чёрт с ними.       Он перед уходом Модди, забравшего уложенные в ровные стопки дневники, спросить решается:       — Почему из вас двоих с Диамкеем Барси обратился к тебе первым? Почему меня не могли просто закрыть в бункере?       Спину главврача, поджав губы, рассматривает.

***

      Другая сторона постели вновь пуста. Пугоду облегчения не приносит и то, что он прекрасно знает, где находятся оба источника его еженощной мигрени.       С кровати встаёт, у умывальника лицо освежающей водой обливает, по щекам хлопает, в зеркало смотря: ничем он лучше Санчеза не выглядит. Так же болезненно.       — На острове должна быть законодательная система, иначе ещё немного, и мы окажемся в кромешном хаосе! — Клэш хмыкает, но Нео точно не смешно: он Пугода насквозь недовольством пронизывает. — Патенты имели все шансы стать таковыми!       — Патенты были созданы БЛСом и Клайдом ради того, чтобы незаконно — и это очень важно — прибрать к рукам как можно больше играющих значительную роль «идей», под которыми, по факту, подразумеваются все постройки, на их основе созданные. ГНДР и вовсе запатентовал Модди, ты думаешь, это справедливо? — ему неотлипающую маску держать более не хочется, на Нео решается всех собак спустить.       У горла уже патенты Ямакаси встали.       — Но я-то успел запатентовать свои лифты, один из которых, к слову, без моего ведома и разрешения построил Секби, — Нео бровь приподнимает, пока Пугод на спинку кресла откидывается, лицо пальцами сжимая, глаза на нос натягивая.       — Может, тебе нечем заняться и оттого ты успел потратить алмазы впустую, но, поверь уж, между замицеливанием грибного острова обратно, постройкой магнитов, воздушных средств слежения и датчиков передвижения мы едва позволяем себе спать часа по три. Может, не во мне проблема, Нео, а в том, что ты в упор истинных причин появления бюро не видишь и видеть желанием не горишь?       Джаст ни с того ни с сего решает прокашляться. Пугод знает: если Нео окончательно покинет ГНДР, у них неминуемо станет на одного недруга больше. Недруга, отлично владеющего редстоуном.       — Не всё, чем вы занимались, имело весомый смысл в рамках государства. Не помню, где подписывался поклоняться «Им» взамен на поломку всех моих механизмов, — компромисса точно не добьются. Настала пора прощаться.       — Нео, подожди, — Секби его прерывает, — если я выплачу компенсацию за лифт и помогу с разработкой перегородки между частями грибного острова, это решит твою проблему? — Пугоду иногда нравится вспоминать, ради чего он каждого из граждан в государство принимал.       У того глаза загораются:       — Я подумаю. Если вдруг у тебя уже имеются идеи, буду рад послушать, — уголками губ улыбается.       На ткани где-то красные глаза, где-то магниты отрисованы со всеразличными слоганами. Пугод их на деревянный каркас натягивает, прибивая окаёмку. Веки от усталости смыкаются, от голода тошнит, но ни есть, ни спать в действительности не хочется. Он продолжает методично делать одно и то же.       Теряет хватку: он слишком много свободы дал гндровцам. Понимание «дело одного гражданина — не дело каждого» их до добра не довело.       Он чувствует, что потерял всё, когда наблюдает за тем, как Секби успешно успокаивает Нео вместо него, когда Барси завершает постройку очередного магнита, когда Джаст и Клэшем, всё-таки найдя общий язык, начинают планы мести Ямакаси и Алфёдову вместе строить.       Когда полумёртвого Санчеза на больничной койке видит, когда спиной недобрый взор Модди, его провожающий, ощущает.       Губы мягкие, осторожные, по шее волна мурашек от щекотки невесомыми касаниями проходится. Во тьме пещеры открывать глаза смысла нет и не хочется: куда больше он почувствует, чем увидит. Пугоду Санчеза целовать приятно, ещё с первой встречи мысли об этом моменте закрадывались. Сердце бьётся быстрее, но в голове что-то стучит. Он будто позабыл нечто важное.

***

      Он был бы рад вглядываться в ночное небо. То же, что в окна башни на далёком острове видел.       Кольцо на безымянном пальце крутит. Последний подарок Пугода. Подтверждение несуществовавшего брака.       Кожа горячая, дыханием опаляющим подогреваемая, плавится. Пугод над ним верх берёт, глаза сверкают, переливаются под солнечным лучом, сквозь шторы пробивающимся.       Санчез впервые так рад по кому-то соскучиться. Открытый, податливый, вседозволяющий и доверяющий: Пугод единственный, кто его таким увидеть заслуживает, единственный, кто от него ни разу не отвернулся.       Чувства розовой пеленой глаза застилают. Он их под напором закрывает плотнее.       Пугод ему на грудь бессильно укладывается, и Санчез, будто в последний раз, конечностями его обвивает, не давая отстраниться, выйти из тела и выкинуть его из башни, словно ненужную вещь, отчаянно цепляется за тепло. Целует Пугода в нос, в щёки, в лоб, старательно обходя губы, позволяет себе раствориться в моменте.       Санчезу страшно.       Санчез знает заведомо: этот раз — первый и последний.       Кашель разбирает вновь и вновь, его потряхивает: бессонница никуда не ушла, а снотворное ему вкалывать противопоказано — Модди не позволит. Во внутреннем кармане рубашки, под больничной робой спрятанном, пакетик с ароматным растением хранится. Бумагу раздобыть усилий не составит: на тумбе у кровати лежит последний дневник Невидимки с новым листом, размашистым почерком исписанным:       «Эти люди сами убьют друг друга раньше, чем «Они» успеют подумать о спуске вниз. Впрочем, тем это только на руку. Фигурально».       Санчез очень надеется, что Учёный позабавился на славу, эти строчки выводя, ведь, в отличие от прошлых, они подсказок ровным счётом никаких не давали. Лишь констатировали факт.       Он пальцы из-под одежды убирает, ногтями в ладонь впиваясь. Нельзя. Как он может пустить все старания Барси коту под хвост?       Ухмылка Клайда, как живая, расцветает.

***

      Импровизированное всеостровное собрание, по мнению Модди, вовсе не к месту, он бы с куда большим удовольствием занялся строительством Красных Холмов или даже очередным спором с Барсиголдом касаемо судьбы его дорогого товарища. Всем без исключения и так очевидно: Санчеза сегодня объявят врагом.       Ведь едва ли он думал, что уничтоженная трава в своё время не только ему на отраву шла:       — Мы уже выбились из сил, — произносит поникшая Ники, голову на плечо Хайди положившая. — Пытаемся из остатков ткани максимум первостепенных заказов изготовить, но не хватает ни на что.       — Я не могу судить наверняка, когда вырастет следующий урожай. Но, как бы скоро это не случилось, он будет невелик — даже запасы Альцеста мало помогли, — Клайд выглядит не лучше: с Обсидианом всю прошлую ночь за разработкой возможных удобрений провёл.       После падения первого метеорита культуры в целом расти стали куда хуже, экология значительно испортилась. Пользы не приносила и масштабная фабрика Диамкея, ежедневно выпускающая в воздух тонны выхлопов. Все молчком переносили происходящее: ни с первым, ни со вторым сделать ничего было нельзя: на том, что создавал Диамкей, держалась внушительная части торговой сферы, и каждый, кто был в ней задействован, чётко корреляцию видел.       Но решения они по сей день придумать не смогли. Что-то работало лишь в конкретной среде в конкретное время суток в конкретную фазу луны по необъяснимой причине, что-то позволяло растениям давать плоды быстрее, однако многие из них губило на корню. Панацеи не существовало.       Ямакаси имели все права злиться на Санчеза и даже желать ему смерти: без «травки» не было ни ткани, ни масла, без неё невозможны создание одежды, плакатов, мебели, уходовых средств, витаминов для укрепления иммунитета и сердечно-сосудистой системы, исследования над которыми Модди уже начинал активно проводить.       Одна лишь выходка ставила их выживание под сомнение. Наконец, каждый житель острова в полной мере стал каждой клеткой тела чувствовать слова «монополизация» и «невосполнимые ресурсы», когда был вынужден зашивать порванную футболку, бельё или носки паучьими нитями. Сказка рушилась на глазах.       — И что нам теперь делать? Должен ведь быть выход? — почти риторически вопрошает Гельмо, корону с момента восхождения на престол, кажется, так ни разу и не снявший.       Модди потешается: стоит отдать Пугоду должное — тот хотя бы никаких отличительных знаков правителя себе не выдумывал.       — Ужиматься и аккуратнее расходовать ресурсы. Как говорят: «Травы нет, но вы держитесь», — БЛС безрадостно отвечает. Давненько с его лица и тень улыбки пропала.       Хайди добавляет:       — И придётся увеличить поголовье скота. Потребуется овечья шерсть, хотя ждать её мы будем едва ли не так же долго, как урожай.       Сплошная патетика.       К Санчезу он сегодня решает заявиться сам, чтобы похлёбку передать вместе с бараньим стейком: на себя и Жирафа приготовил, так ещё и избыток остался. Или, может, он изначально не просто так три куска свежего мяса у Хайди забрал.       Недопациент привычно над бумажками согнулся, что-то то ли записывая, то ли вырисовывая.       — Поешь, — стучит ногами по полу громко, тарелку с супом водружает с характерным звуком, чтобы внимание привлечь. Модди не признается, но прошлый неугомонный Санчез настораживал меньше. Был менее замысловат. — С катушек ещё не съехал от бесконечного перечитывания одного и того же фрагмента? — ему бы снова на Красные Холмы улететь, где родная, уже наполовину завершённая, основная лаборатория ждёт, но, нет, решает остаться.       В сделку с Барси это точно не входило. На остров уже вскоре опустится ночь.       Санчез с ним говорить желанием не пылает, и всё-таки отзывается:       — А чем ты предлагаешь мне заниматься, будучи запертым в четырёх стенах?       — Тебе скучно? Удовольствия от жизни не хватает?       — Ага, — хмыкает с проскальзывающей яростностью, — физического.       — Я учту свои ошибки, и следующему пациенту обязательно поручу подсчитать время, за которое вода, стекающая с капельника, заполняет котёл.       Оба одновременно отпускают смешки и моментально замирают, друг на друга глядя. Нет. Так не должно быть.       Модди в моменте осознаёт, что всё это время Санчез ему на глаза не попадался, не докучал, жить не мешал и вообще подобно нормальному человеку себя вёл. Так, словно пропасти, «Пугодом» именуемой, между ними никогда не существовало.       Или то была лишь иллюзия.       — Говорят, я не только Ямакаси своей выходкой навредил, — откладывает дневник и в руки плошку с едой берёт, на стейк даже не смотрит. Над воротом рубашки ключицы выпирают. Модди на них взгляд задерживает. — Странно находиться в изоляции так долго и узнавать обо всём последним. Я бы и не догадался, если бы Жираф, вчера порвав трусы, не клял меня всем, на чём свет стоит, — он к стене отклоняется, и Модди глаза переводит в чужие.       Бежевые. Гораздо светлее янтарных. Неожиданно ранее, задолго до этого, видимые.       — Тебе ли привыкать, — кажется, за живое цепляет, ведь нейтральность на ожесточение сменяется. Модди решает уйти. — Стейк тоже съешь, а то не от недоброжелателей, а от голода подохнешь.       Санчезу, кажется, знаком любой оттенок заботы. От нежного, трепетного и чистого: от Новикони и Пугода, с готовностью поддерживающих, ничего не скрывающих, помощь в обёртке хладнокровия и сарказма не прячущих, к дружескому, прямолинейному, понятному совершенно — от Барси — и до сугубо ироничного, подавляющего истинные побуждения — от Клайда.       — Что до инстинкта самосохранения… — член Ямакаси к нему поворачивается, восстанавливающееся благодаря зелью исцеления тело окидывая взором. — Ты точно в рубашке родился. Уж не знаю, какой чудо-герой-любовник тебя спас, но советую быть ему благодарным. Наверное, я бы даже погрустил минутку-другую, если бы ты утонул этой ночью. Но не секундой больше, — резко произносит. — Поэтому не обольщайся сильно.       Ирония, сквозь всю речь белой нитью скользящая, очевидна.       И Санчез уверен: он будет прав, если между методами Клайда и Модди попытается параллель провести.       Вид из окна вовсе не на небо выходит. Торговый центр Ямакаси насмешливо высится, Клайдом с аккуратностью и любовью спроектированный и практически в одиночку построенный. Санчез знает: он, как и БЛС, это здание до последней капли крови отстаивать будет, аналогично всему, что их организации принадлежит.       Не разрозненная группировка. Маленькая, местами нездоровая, неблагополучная даже, где-то нестабильная, а всё-таки семья. Тем с Дровосеками едины, в отличие от холёных «государств» и «империй».       — БЛС снова спит, где попало, то на земле себе постелет, то на полу ТРЦ, — выдыхает дым сигары, — сил нет уже никаких, — с наступлением ночи что-то в Клайде разительно изменилось: маска напускной задиристости уступила место слабой, но заметной грусти. — Так базу свою до сих пор не отстроил, всё в авантюры лезет.       — Не каждому нужна стабильность, — Санчез не сильно вовлекается в диалог с упоминанием давнего соперника внутри ГНДР, но вспоминает мимолётно, как ему Барси за отсутствие постоянного места жительства предъявлял.       — Я ему намекал несколько раз ко мне переехать, да, видно, слишком неясно, — глаза закатывает. Санчезу забавно даже: учитывая наглость БЛСа, тот и без дополнительного разрешения к Клайду на базу бы прибыл сразу с вещами. Значит, была причина?       — Так скажи прямо. Вы же друзья, чего вокруг да около ходите? — умышленно подстёгивает.       Санчез ни раз наблюдал за тем, как Молвин и БЛС друг друга на собраниях ГНДР поддерживали, как последний неоднократно неудачливого Клайда от магнита отлеплял, как Обсидиан Ямакаси в гостях принимал.       Клэш выбивался из их ровного строя уже давно — эдакая тёмная лошадка. По сей день вызывало беспокойство: какие ещё неожиданности он способен принести?

***

      — Привет, — Алфёдов стучится перед тем, как зайти, но Санчез слегка ошеломлён: в эту неделю он посещений не ожидал больше вовсе, однако главврач не впервые уже поражал своей щедростью. — Ты не занят? Не думаю, что Модди ещё раз разрешит мне прийти сюда.       Вглубь комнаты проходит, взглядом цепляет дневники и отрисованную Санчезом от руки путём долгих страданий карту острова, пока что не комментируя.       Жестом он Алфёдову присесть предлагает, не понимая пока целей визита. Спросить без прикрас не решается: не так уж они близки.       Алфёдов стал захаживать к Альцесту чаще именно в те вечера, когда в тайге появлялся Санчез, присоединялся в обсуждения и всё сильнее вовлекался в загадки материка. Что-то было в этом человеке паранормальное: то ли взгляд, пронизывающий до костей: не такой, как у Модди, сугубо аналитический, скорее намекающий на обладание ответом на загадку, их долгое время мучащую.       Алфёдов замечал детали, которые ни Альцест, ни даже Санчез, собаку съевший на исследовании дневников, не видели:       — Всё указывает на то, что Невидимка виделся с Кроликом буквально за считанный час или два до смерти того. Мне кажется, Мун был ещё жив, когда оказался на ледниках, — каждое слово произносит тихо, размеренно, мягко, и эта манера, в отличие от обычно громкого Альцеста, умиротворяет.       — Ты считаешь, что не в пустоте он встретил свою смерть? — Альцест ещё раз вчитывается в текст страницы, открытой у Алфёдова, но ответа не находит.       — Невидимка писал, что ничего смертельного в «изнанке» нет, лишь портал и бесконечное пространство бедрока, — отлистывая, показывает соответствующие предложения.       — А ещё петухи и курицы, множество забытых вещей и утробный вой, — вставляет пять копеек Санчез. Он был там ни раз, и, только слыша этот звук, стремительно покидал дурное местечко. — Да и не кажется ли тебе жутким сам факт, что следование в любую сторону неизменно приводит к одному и тому же месту? Что, если в зависимости от проведённого времени, пространство меняется?       У Невидимки не было много записей о «пустоте», куда возможно было попасть, пройдя сквозь портал в бесконечном Незере, расположенный вне рамок границы Верхнего мира. Что-то пугало его при каждой попытке разведки.       — Нет ни одного доказательства, что в «пустоте» могут быть «Их» глаза. К тому же, портал, в который проходил Кролик, не разрушался. Значит, он не мог быть заточён с противоположной стороны, — три головы кипели, склонившись над дневниками и собственными пометками.       — Это не известно доподлинно. Как правило, если портал разрушается в Верхнем мире, его целостность в Незере не меняется, и наоборот, — рассуждал Санчез, нервно потирая нос. Он ведь ни разу не ставил под сомнение место гибели Муна. — Но к чему ты ведёшь? Хочешь сказать, что…       — «Пустота» свела Кролика с ума. Что-то вынудило его, покинув «изнанку», отправиться на ледники, где и совершили расправу. Притом, кто именно, пока что неизвестно.       Последние слова на подкорке сознания засели надолго. Возможно ли, что не «Они» напрямую причастны к гибели Муна? Кому ещё он был неугоден?       Уже при следующей встрече Альцест показывает им табличку, оставленную рядом с опустошёнными сундуками, ранее снаряжёнными припасами для Невидимки. Короткое:       «Они среди вас».       Алфёдов массирует виски, пытаясь, по его словам, утихомирить внезапную головную боль.       Усевшись на краешек стула, собеседник продолжает осторожно говорить:       — Как ты здесь? В порядке? Тебе лучше?       Пальцы сами потайной карман нащупывают, пакетик выуживая. Стало совсем плохо: сон никак не приходил уже далеко не первую ночь, а иных способов заполучить желанную дрёму не находилось. Он вырвал один из пустых листов дневника, в который скрутил засушенную траву уже практически профессионально. Зажигалку с недавних пор всегда носил с собой — жаль, что в битве с Ямакаси у нефтевышки она бы не помогла. Поджёг, подойдя к окну, поднёс к губам, вдыхая спасительный дым, в лёгкие доверчиво пропуская, обратно выйти не давая. Глаза прикрывает в некотором наслаждении. Здесь всё знакомо. Это именно то, чего он на самом деле хотел с момента попадания в больницу. То, о чём мечтал.       Постель становится для него дружелюбнейшим местом на материке. Перед глазами плывёт, голова кружится, ноги не держат, и он валится на матрас, мгновенно отключаясь.       — Всё нормально. Думаю, уже скоро я буду снова здоров, — объясняться с Алфёдовым не хочется и смысла большого нет: чрезмерно долго рассказывать, чего ради?       Пощёчина. Хлёсткая, отрезвляющая. Он вскакивает на кровати, воззрившись на вставшего у окна Модди, что, опершись бёдрами на подоконник, подушечками проводил по ещё не закрытому косметическим ремонтом бетону. Пепел лип на кожу:       — Мне-то казалось, ты забросил попытки самоубиться, — звериный оскал, животная, первобытная эмоция. Распознать её Санчез спросонья не способен. — Может, всё же впустить сюда Ямакаси? Это решило бы множество проблем.       Защитный механизм срабатывает: он, подорвавшись, к главврачу подходит, испачканную руку перехватывая и в собственной сжимая:       — А как, по-твоему, я должен бороться с бессонницей? — глаза, в отвращении сощуренные, разочарование напротив видят.       — Сказать мне, — два слова, возвращающие на землю. — Ники — и я, к несчастью, — всё ещё корпим над усовершенствованием рецепта чая, но это дало первые плоды. И если ты вновь решил найти успокоение в наркотике — может, не хотел бороться изначально? — без труда руку из хватки вырывает, на покрасневшую щёку без стыда или сокрытого извинения смотрит и уходит. Снова. Как и каждый раз.       — Альцест просил передать тебе ягоды и чай из шишек, — из мешка Алфёдов достаёт названное, водружая закрытый стеклянный сосуд и небольшой свёрток на тумбу.       — Он… не злится на меня?       — Альцест лишь сказал, что нашёл то, что должен был. И что понимает тебя, хотя теперь под большим сомнением то, что ваши пути ещё сойдутся. Со мной он прийти не смог: кому-то нужно следить за тайгой и тарелками. Небо меняется, — скорбно поднимает голову Алфёдов мимолётно. — Они всё ближе.       — Ты имеешь в виду… «Они»?       — Разве я не сказал именно это? — собеседник обезоруживающе улыбается, и ему не верить не хочется. — Мне уже пора, Санчез, рад был повидаться, но задерживаться не могу: вдруг сюда… кто-то нагрянет, — напряжённое заключение.       Этот «кто-то» — вполне конкретный. Джаст, которому Алфёдов добротно успел насолить.       — Я не собирался ему в действительности вредить и уж точно не думал, что это окончательно порушит устройство магнита. Хотел извиниться уж было, только…       Альцест, объясняя Санчезу, как Алфёдов столь неожиданно переехал без вещей в Ш.И.З.А., перебил:       — Только Джаст все его вещи с базы вынес в неопределённое место и теперь всюду с оружием подстерегает. На Остров Уединения, как выяснилось, пушка Клэша настроена.       — Теперь мне даже там появляться нельзя, — завершил владелец упомянутой территории, пальцы перебирая. Тоска страшная. Санчез теперь понимал это чувство.       Альцест сказал кое-что ещё шёпотом, попросив Алфёдова что-то из мастерской в дом на колёсах, где они сегодня чаёвничали, принести:       — Он не спит теперь, лишь редко, рацию из рук не выпускает. Я видел открытый диалог с Джастом, так и оставшийся пустым.       Санчезу были незачем эти откровения. Тело Алфёдова, светившееся от истощения, говорило куда больше.

***

      Из палаты Санчеза не доносится ни звука. Модди заглядывает в щель в двери, видя спящее тело. Новый чай начал помогать, хотя — он почти уверен — для недопациента вовсе не надолго. Что-то подсказывало, что проклятье мутировало, обретая иммунитет к временному лечению, коим эти сборы трав и цветов являлись.       Большим пальцем он провёл по указательному и среднему. Как сейчас, с них фантомно падали тёмные пылинки.       Вопль. Второй. Третий. Отчаянный зов. Он слышит пробирающие до костей звуки даже сквозь плотные стены кабинета, где решил задержаться ночью, ведь по темени лететь на Красные Холмы ни слишком-то хотелось.       — Нови… Новикони! Нет!.. — это имя он уже где-то слышал.       Голос точно принадлежал Санчезу — иначе и быть не могло — только звучал тот иначе, искажённо, более высоко и надрывно.       Распахнутые глаза, слепо смотрящие в угол. Разбросанные по полу дневники, мелкий мусор, словно оставленный после вырванного листа, неровные края страницы внутри разворота, горстка пепла на подоконнике, прозрачный пакетик. Модди знал наверняка, что случилось. Рецидив был предсказуем.       Голыми носками Санчез касается ледяного пола, костяшки пальцев белеют от хватки на каркасе кровати, куда нещадно вдавился матрас. Спина согнута, зрачки дрожат.       Модди замирает в проходе, не понимая до конца, как подступиться к человеку в состоянии истерики. Стало безразлично, кто перед ним, — нужно было спасти.       Удар о стену: Санчез резко откинул голову назад, едва не разбивая. Всё его тело исходит в судорогах, из носа по губам и подбородку течёт неровная струйка крови:       — Пу-год… Прошу… Пугод… Не оставляй меня… — хватается за лицо, всё ещё неотрывно глядя в одну точку. — Нет! Уйди! Отойди от меня!       Модди до сих пор не двигался, значит, обращение было не к нему. Непереносимая доза наркотика воспроизводила кошмарные галлюцинации:       — Умри! — он отшатывается, когда Санчез одну из рук отдирает от лица, выставляет вперёд, ноги подбирая под себя. Неестественная поза. — Нет! — тот же вскрик. — Только не Барси! Убери от него руки! Барси!       Одно и то же имя он повторяет с минуту. Модди подходит неспешно, перехватывая вытянутую руку, беря в свою, и вдруг Санчеза прижимает к себе, шепча, пытаясь голос Барсиголда повторить:       — Всё в порядке. Всё прошло. Я здесь, — Санчез останавливается, и дрожь постепенно сходит с него. Он не приходит в себя, в состоянии паралича отвечает:       — Барси? Ты… жив? — с надеждой, щемящей сердце.       — Это всего лишь сон, Санчез. Тебе это привиделось. Спи, — проговаривая, в горизонтальное положение недопациента укладывает, из объятий не выпуская. — Я буду рядом.       Санчез не запомнил ничего, и Модди это только на благо. И самому себе объяснить ночной порыв не вышло.       — Тогда, два дня назад… Кто-то приходил ко мне ночью? — Санчез садится на кровати медленно, почти безвольно, плошку с супом даже в руки не берёт, боясь уронить, ближе к тумбе придвигается, чтобы поесть. Ещё долго он будет приходить в себя после затяжной бессонницы. Организм, больше не находясь в критическом состоянии, начал давать слабину.       — Наркотик сыграл с тобой злую шутку. Ты звал Барси, — бесцветно отзывается. — Я пустил его ненадолго.

***

      Непрекращающаяся клоунада. Самое удручающее на его памяти цирковое выступление.       Он знает, что за пределами психбольницы денно и нощно, беспрестанно караулят у всех входов и выходов, сменяя друг друга каждые двенадцать часов, Ямакаси. Те не хотят конфликта с Модди — единственная причина, в связи с которой они не ворвались в палату Санчеза и не распилили его тело на мелкие куски, не достали из груди его сердце и не растоптали в мясную лужу.       Он здесь, наверное, две или три недели, может, больше. От бесконечно повторяющейся, нисколько не меняющейся рутины хочется лезть на стены. С недавнего времени число посетителей возросло, и в их числе появились неизменно проходящие экскурсию верстанцы.       С Модди они дурят всех приходящих проверить «больного», кроме тех, кто уже вовлечён в план, и Алфёдова, притворяясь, что главврач в усердных попытках вылечить неудавшегося наркомана заставляет того слушать бессвязный поток музыки и звуков, смотреть на стекающую в котлы с капельников воду, водит его, зацепившись за кожу крючком удочки, действительно делая это для правдоподобности.       Обнажённый до пояса, на глубокую царапину на плече льёт зелье исцеления, вымотанный, взгляд Модди, по тонкой коже проходящийся, отмечает ненарочно.       — Выпусти меня сегодня из палаты, дай эндер-сундук и немного еды на дорогу. Я улечу на ледники. Никто не узнает, где будет построен мой новый дом, — Санчез сидит напротив основоположника психбольницы, смотрящего на него, как на последнего дурака. — Что я сказал не так?       — Ты настолько самонадеян или всё-таки хочешь принять моё предложение о подсыпании яда в твой ужин? — Модди скалится раздражённо, говорит тихо: — Как врач, я не могу позволить ментально нездоровому и зависимому человеку разгуливать на свободе.       — Тебе самому не прельщает моё присутствие здесь. Если ты делаешь это лишь ради Барси и каких-то обещаний ему или от него, я разберусь со всем. Выведи меня через чёрный ход, и я больше не стану тебе докучать, Моддичат, — речь уверенная, переоценка своих сил: он знает — если что-то пойдёт не так, Ямакаси без преград обессилевшее тело растерзают.       — Отучись додумывать за других. Дурная привычка.       Тогда Санчез ещё не знал, что от его срока пребывания здесь прошло не более половины.

***

модди: что, гндровцы даже не придут помянуть почившего?       Пугод по креслу в посольстве стекает, наблюдая за быстро сменяющими друг друга диалогами, куда бесперебойно приходят сообщения. В том числе, голосовые — новая разработка Джаста, пока что внедрённая для теста исключительно гражданам государства: джаст: «Я уже на месте. Пугод, Секби, вы скоро?»       Последний отвечает, что на подлёте. Пугод же сил подняться с места не находит.       Сутки назад пропал Хайди, и Ники сразу забила тревогу. Долгие поиски привели их в то же место, что и раньше.       Он заявляется к концу церемонии, вставая возле Диамкея, делающего шаг в сторону: да, дружеские отношения между ними так и не наладились. Закрытый гроб заносят в новую, наскоро выбуренную пещеру, пока Альцест, вышедший в центр толпы, ни с того ни с сего вещает:       — Раз уж, в большинстве своём, мы собрались здесь, я не вижу возможности лучше, чтобы сказать кое-что важное: мои тарелки засекли увеличение количества неопознанных объектов. Оно достигло двадцати трёх, а вероятность столкновения ближайшего с поверхностью составила семьдесят восемь процентов.       Устаревшие данные. Спустя меньше, чем час, по материку разнеслась сирена.

***

      На помощь в раскопке метеорита грибникам приходят неохотно. Он стоит в стороне, наблюдая за измученным Пугодом, трясущимися руками без перчаток водружающим вместе с Джастом глыбу льда на обломок метеорита.       Мицелиевый остров серьёзно пострадал, однако куда важнее было, что небесное тело угодило метко в первый магнит, разрушив его до основания.       Альцест отсиживался в бункере, построенном на скорую руку в тайге, вместе с Алфёдовым, из верстанцев прилетел только Гельмо, Ямакаси продолжали дежурить у психбольницы, где на время за старшего вместо себя Модди оставил Жирафа.       Ники осталась на ледниках, оплакивая исполосованного нестройными, невыверенными широкими царапинами Хайди, лицо которого потеряло изначальную красоту.       Минус ещё один. Модди скоро перестанет хватать пальцев руки.       — Пугод! Здесь что-то ещё! Какой-то новый материал, глядите! — Пилигрим, взобравшийся на вершину тухнущего метеорита, в центр вперил взор. Из рук Клэша, поднявшегося следом, кирка выпадает, с округлой поверхности не скатываясь, намертво прилипая.       «Они» решили упросить задачу.

***

      У входа в больницу замечает выбивающуюся из серого антуража синеву.       Бутон василька, не успевшего укрепиться корнями в свежеперекопанной земле, колышущийся на ветру, постепенно раскрывается.       — Я… — плач Ники не унять никак: Кэтрин стискивает девушку в объятиях, гладит по спине, что-то успокаивающее шепчет, да безуспешно — сама на грани истерики. Никто другой и подступиться не решается. — А я ещё думала… Вдруг те кражи были намёком… Столько месяцев у меня цветы забирали, ничего взамен не оставляя… А теперь… И его!..       Васильки за последние несколько дней на глаза попадаются не впервые.       На базе у дамбы. В тайге, у дома на колёсах Альцеста, у маяка Пугода, куда он прибыл, планируя простоять несколько минут, не найти в себе сил зайти, и улететь восвояси, у входа на чёрный рынок Барсиголда, на горе Жирафа посреди снегов — везде, где бы он ни появлялся, возникали и цветы. Одни и те же сугубо в единичном количестве.       Потухший маяк Пугода в свете заходящего солнца выглядит зловеще. Сцепив руки за спиной, он смотрит на дверь, не делая последнюю пару шагов, чтобы подойти, взяться за ручку и открыть её.       Он не назначал встречу, не писал ему больше, так и не получив ответа не прошлое сообщение. После попадания Санчеза в психбольницу шаткое доверие, вновь начавшее образовываться между ними, порушилось. Пугоду Модди в очередной раз стал чужим.       Может, ему лишь стоило проявить большую инициативу?       Пугод необычайно красив даже со всеми ненужными приблудами в виде перчаток, шляпы, пиджака с длинным рукавом, висящими штанами и ботинками. Модди не нужны доказательства — всё ясно и так.       Пугод красив внутренне, и изучать его мир куда интереснее, чем разглядывать тщательно скрываемую оболочку. Он убеждает себя в этом, интерес клича не иначе как дружеским.       — Ты откровенно залипаешь на него, Модди, хватит. Ещё немного, и трахнешь глазами, — Жираф докучает пошловатыми шутейками, пока они плывут к грибному острову в поисках коров. Так уж вышло, что на начальных этапах на приближённых территориях не оказалось всех видов животных, и многих пришлось искать специально.       Пугод без лишних вопросов вызвался помочь Модди козлов отыскать. Жираф быстро смекает, что уже грибные коровы им обоим без надобности. Лишь предлог.       Спина Пугода ровная, стан тонкий, плечи под пиджаком заметно напрягаются от тяжёлых, забивающих суставы, бессменных вращений вёслами. Выйдя на берег, он, в лице немного изменившись, болящие места потирает.       — Всё в порядке? Помочь? — Модди подбирается сзади, проговаривая негромко. Жираф, взглядом его одарив, проходит далеко вперёд.       — Перестарался немного, давно так далеко один в лодке не плавал. Всё в норме, — короткая улыбка, глаза в глаза: Пугод к нему голову поворачивает.       — Я не мастер, но умею неплохо делать массаж, — произнёс, затем спохватился: — Нам ещё долго придётся здесь пробыть, мало ли, вдруг хуже станет.       — Я бы не отказался, пожалуй, — Пугод не дурак точно и намёки понимает, Модди уверен, шаг ближе делает, руки расслабляя, под чужими пальцами задушенно выдыхая.       Стон удовольствия, случайно вырвавшийся, Модди надолго запомнит.       Солнце за горизонт закатывается, последними лучами морскую гладь одаривая. Ждать больше нечего: Пугод сюда сегодня не придёт.       — А вы хорошо вместе смотритесь, — хмыкает Жираф, спустя час его на всё том же грибном острове, коров прикармливающего, находящий. — Ещё бы себя не обманывали. Ты ведь вовсе не Пугоду боишься в чувствах признаться.       На бережок садится, ноги в солёной воде мочит, уходить не желая: последнюю надежду питает.       Пугод нервно перчатки поправляет перед тем, как его руки коснуться, над ухом склоняется, и Модди слышит:       — Шпионы Дровосеков. Но мы ведь видим одно и то же? — говорит о Джасте и Секби, вроде как по собственному желанию на конкурс, Надзирателями проводимый, пришедших.       О, душевные метания последнего и без тщательного наблюдения видны. Модди плевать почти, хоть он вслух этого не скажет. Куда больше ткань, по его руке скользящая, беспокоит:       — Ты снова в перчатках. Думал, это пройденный этап.       — То, что я снял их перед тобой, не значит, что я планирую отказаться от перчаток совсем.       Это льстит. Ведь, как выяснилось, ладони Пугода — слабое место.       Воспоминания охватывают беспощадно, и Модди очередную нестыковку отмечает: перчатки из гардероба Пугода пропали совсем.       Обморожение снижает чувствительность.

***

      — Просто пусти меня, Жираф, я должен его увидеть, — Пугод не для того на любезности с Ямакаси разменивался, пока Секби с Джастом за его спиной с оружием в руках стояли, чтобы теперь отступить.       Стыд перед Санчезом не сошёл на «нет»: чем больше времени проходило с момента заключения того под «лечение», тем мощнее разрасталось это чувство. Пугоду его выслушать определённо в тот день стоило.       — Часы посещения завершены, Пугод. Обговори возможность «свидания» днём, когда Модди вернётся, — слова Жираф, несомненно, подходящие применяет, слух за них так и цепляется.       Уныние.       До маяка и башни лететь далеко, да и он не спешит: что, если по старой дружбе над ним смилостивятся, что, если тайно пропустят? Молчаливая насмешка БЛСа, из ТРЦ вышедшего, веры в лучшее не добавляет.       Модди над своим пациентом уж слишком трясётся, так серьёзно к делу относится, будто и вправду нечто тяжело поправимое произошло.       Наверное, так оно было — Пугод не знал и, с высокой вероятностью, не узнает.       Курс полёта он меняет на ходу, решая бо́льшую территорию облететь, пустую дамбу осматривая. Руки от неосторожно выпущенного фейерверка садит.       Взгляд Секби на оголённых ладонях не заметить не может, самому неуютно от чрезмерной чувствительности материала мантии, рукава которой он до кончиков пальцев натягивает, кожей.       Модди на него слишком существенное влияние оказывает.       Шляпа обзору мешает, приподнимать её в полёте всё время сегодня особенно раздражает. Снимает, в свободной руке держа.       Раньше бы и ночью такое провернуть постеснялся.       — Что именно тебя смущает? Твой ровный нос? Правильная форма лица? Глаза?.. — Модди попал, как и всегда попадает, когда дело до Пугода доходит.       Он чувствует, как чужие чешуйницы к нему в голову забегают, шарятся по-хозяйски, находя детали, что от самого себя спрятаны были.       — Тебе говорили, сколь они прекрасны?       Модди не романтик — точно. Но Пугод чувствует, как что-то меняется.       Зубы сжимает, над Красными Холмами не останавливаясь, летит домой.       Знает, что снова ошибается, снова первый шаг навстречу не делает.       С Модди безопасно. Тот, нависнув над ним, опускается на руках, лаская шею, оставляя лёгкие поцелуи, не спешит переходить ниже, глаз с Пугода не спускает, внимательно наблюдая:       — Если почувствуешь дискомфорт, говори, — губами щеки касается, за ухом целует. — Сразу, Пугод. Хорошо?       И это «хорошо» внутри всё переворачивает.       Никакой настойчивости, совершенный контроль над собой: Пугод думать не хочет о том, каких усилий Модди стоит сдерживать себя сейчас. Зона паха топорщится, но терпение его, судя по всему, границ не имеет.       Сердце пропускает лишний удар. Пугод поднимает руки, вокруг чужой шеи окольцовывая, к себе Модди привлекая, чтобы поцеловать. Осторожно. Благодарно.       Под пальцами Модди его талия сжимается, и Пугод это желание не ощущать не может, как и борьбу видит.       Модди ради него себя останавливает.       Знакомая фигура на песке лежит, ввысь глядя, с места не сдвинувшаяся даже после его прилёта.       — Обычно о гостях предупреждают, Модди, — ноги у чужой головы ставит, в коленях сгибаясь. Из кудрявых волос песок вытряхнуть хочется.       — Так я и не в гости. Пролетал мимо, уже собирался уйти, — садится, корпус в сторону собеседника разворачивая. — Остался, чтобы поздороваться.       — Я вспомнил наш первый секс, — как обухом по голове, ударяет, глаза напротив темнеют, радужки расширившимися зрачками скрываются.       — Молодец. Рассчитываешь это обсудить? Я и не забывал, — Пугод рядом усаживается, ноги к себе подтягивая. Хочется голову на чужое плечо положить.       — Это ведь удивительно, не так ли? Никто так и не выяснил, по какому принципу мы теряли воспоминания, — Модди отворачивается, не давая мимику, ярко отразившуюся, усмотреть.       — Радиация, товарищ лидер, — Джаст к нему после собрания подходит с результатами очередного исследования. Зря окружающие думают, что ГНДР безделием страдают. — Мне только предстоит выяснить закономерность утери конкретных фрагментов памяти, но причину установить было довольно просто.       Странно, что они сразу не догадались — неразумно предполагать, что взрыв фабрики Обсидиана им боком не выйдет. Прошлое следовало раскапывать тщательнее.       И Пугод знает — Джаст этим с особым рвением займётся. Ведь его это напрямую касается.       — И тем не менее ты помнил нашу организацию, помнил дар, подрыв суда, радиацию… думал когда-нибудь, почему?       — Что важно для тебя, Модди?       — Обычно люди помнят то, что важно для них, но я не знаю, в чём причина, — кажется, оба думают об одном и том же.       — Я помнил тебя. Всё это время. Каждую встречу, каждый разговор, каждый секс, — разочарование во взгляде. — Скажи мне, Пугод, почему?       — Ты.       У него досада, на дне карих глаз плещущаяся, под веками выбита.       Что важно для Пугода?

***

      Он клял тот день, когда генератор взорвался, всем, на чём свет стоит. Назидания Жирафа издевательству подобны.       — Я не стану пытаться тебя вразумить, ты мальчик взрослый, Модди, — Жираф вздыхает, с жалостью — к самому себе, предположительно, — на швабру и ведро смотря, — но всё-таки спрошу: ты и вправду дашь кров и пищу человеку, что систематически мешал твоим планам и покушался на построенное тобой? Я тебя не узнаю, — бровь приподнимает в искреннем непонимании.       Правда ближе, чем кажется, но Модди лишь часть её вслух произнесёт:       — Барси очень настойчиво просил меня, а я не горю желанием терять торговые связи и вынуждать его рассказывать некоторые мои… тайны, — полуулыбается, принимая хитрый вид, так, чтобы неясно было сначала, врёт ли.       — Это не всё.       На Жирафе уловки не работают. Долгие годы совместной деятельности о себе знать дают.       — Он нужен Пугоду, — на грани слышимости, в надежде, что переспрашивать всё равно не станут.       Жираф точно своим ушам не верит.       Санчез за него, как утопающий за жалкую соломинку, цепляется. Модди себя чужим именем презренно называет, надеясь, что тот ничего поутру не вспомнит. Что два плюс два не сложит.       — А тебе?       Они друзья — настоящие, без оттенка выгодоприобретения, не те, что ради собственного выживания друг от друга откажутся, — Модди не устаёт себе напоминать, глубокие следы ногтей на ладонях оставляя.       Но злость берёт — Жираф стольким жизни испоганил. И слишком много за последнее время ненужной истины на поверхность вывел.

***

      Обсуждение течёт неохотно, ни шатко ни валко, как открыто изъясняется Секби, одним из наиболее измученных выглядя: затяжной переезд с совместной базы с Обсидианом, совмещённый с завершением нового дома, до добра не доводил — уж точно. В этот раз обострившееся противостояние организаций всё же стало причиной личного разлада.       — Пугод, отпусти нас уже по делам. Соберёмся через недельку, и все вопросы решим. Сейчас совсем собрание не к месту, — ноет Секби фамильярно, без привычных «товарищ» и «лидер», оставленных где-то многими днями ранее. Джаст кивает согласно, и только Барси и Диамкей глаз с руководителя не сводят. Вердикта ждут.       Он по губам языком проводит нервно, рот приоткрывает, с мыслями собираясь. В отсутствии решения признаваться неимоверно тяжело:       — Я не знаю, что ждёт нас дальше, Секби, поэтому и хочу обговорить всё сейчас. Я не могу ручаться за то, что Ямакаси не начнут действовать… решительнее, — койка Санчеза, как нарочно, заменяя окружение, предстаёт. — Нам нужно спланировать будущие действия.       «Не «нам», — мысленно поправляет себя, — а тебе»,       Вздыхает, когда в ответ не слышит ничего, и продолжает, куда угодно, кроме как на людей, смотря:       — Я согласился на мир с Верстанией на невыгодных условиях, — пришлось снести практически все неработающие магниты на материке и обязаться не строить новые. Гельмо пытался стребовать компенсацию за ущерб, нанесённый метеоритами, якобы магнитами притянутыми, экосистеме, но Пугод на недостоверность информации надавил, — чтобы выиграть нам время. Как можно больше. Чтобы, в случае чего, воевать пришлось бы не на два фронта, — вот она, правда. Каждый это чувствовал. — Создайте секретные хранилища для ценных ресурсов в самых непредсказуемых местах, запасите еду на случай, если придётся скрываться. Мы перестанем на время строить магниты, но продолжим налаживать отношения с «Ними» починкой имеющегося, изучением того, что в метеорите был, расстановкой плакатов и попыткой запуска небольшого спутника, устройство которого Джаст почти подготовил.       Он не позвал на собрание Нео, зная, какова будет его реакция. В этом плане лишние руки не всегда означали пользу.       Когда все засобирались, закончил:       — Мы не можем утверждать наверняка, что за расправами над людьми стоит только проклятье и только те, из-за кого против нас ополчились. Будьте предельно осторожны. Касается всех, — Диамкей и Барси одобрительно приподнимают уголки губ, переглядываясь.       Пугод обязан исправить прошлое свободоволие.       До введения пропускного режима, предложенного Клэшем, на грибной остров оставалось двое суток. Вместе с Секби тот уже начал облагораживать мицелиевые земли, высаживая растительность.       Стена между ГНДР и Западным Автономным Грибным Субъектом, или, как было сокращено в скобках, — ЗАГС, — продолжала расти.       И всё-таки на провокационный вопрос, долго ли они будут терпеть нападки со стороны, произнесённый Барси, вразумительного ответа Пугод дать не сумел.       Он проводит подушечками по надписи на плакате — «Мир». Скорбь об ушедшем в груди скребётся.

***

      — Чувствуешь себя разочарованным? — голос Жирафа сквозь пелену слышит. — Тебе о Майншилде столько говорили… «Дружная компания», «дружелюбная коммуна», «объединение друзей»… только «хуёвых» отчего-то добавить забыли.       Впервые за три недели между ними завязывается диалог, отличный от обыденного. Вместо дежурных вопросов, на автомате задаваемых, нечто несообразное слышит.       Для Санчеза эти четыре стены больше пыточную напоминают. Теперь казалось, что нескончаемый полёт в никуда кратно милосерднее. Он поднимает и опускает тело, отталкиваясь от бетонного пола. Мышцы сводит, тренировок не было очень давно, да неугасаемая воля диктует продолжать.       — Я… не понимаю… о чём ты, — с каждым отжиманием всё тяжелее, и он на минуту останавливается в планке, замечая дрожь в руках.       — Ты понимаешь, Санчез. Лучше, чем кто-либо, — сардонический смех, от стен отскакивающий эхом.       Жираф покидает палату, тягучее ощущение опасности оставляя.       Модди приходит к нему немногим позже, уже с привычным ужином, заставая за очередным подходом.       Восхищение непередаваемое: на этом чемпионате он прокололся в одном из матчей «салочек», быстро выбитый из игры, наблюдает за Моддичатом в роли охотника, шустро соперников ловящего. Санчез рад с ним в одной команде оказаться: ловкость, быстрота, непредсказуемость движений — хочется быть на этого человека чуточку похожим.       Холодность, которой его после победы окатывают, — бесчестный удар ниже пояса.       — Ты ведёшь себя так тихо, редко показываешься на глаза, практически не творишь беспорядки, — Модди, держа в руках книгу, название которой прикрывает пальцами, разворачивается к нему. После тренировки Санчез выходит в библиотеку за дневниками. Чем больше делает, тем меньше о лишнем думает.— Но, знаешь, что я думаю? — Он голову вбок склоняет. Нет. Модди не скажет этого. — Люди не меняются.       «Божок». Человечишка, сбившийся с пути, не постигший истину, отказавшийся нести бремя правды, что проповедовал в прошлом.       Предатель.       — Почему тогда ты подстрекал Джаста отомстить верстанцам и мне? Так желал восстановить справедливость, или существовали иные мотивы? — Модди делает несколько шагов к нему, и Санчез обнаруживает, что отступить не хочет, хотя глотку будто сковывает колючая лоза. — Дело ведь было не в том, что мы навредили детищу Пугода, не так ли? В твоих неуёмных амбициях, в импульсивности, желании жить. Иначе ради чего тебе тратить многие бессонные ночи, — понимание приходит скоро: Модди не мог узнать об этом случайно, — на исследования?       Он играет с Санчезом — взгляд выдаёт, Модди не пытается ввести его в заблуждение больше нужного.       — Ты ничуть не изменяешь себе. Всё так же жаждешь власти, — заключает собеседник, и мурашки бегут.       Ведь Санчезу весь этот контроль взамен на свободу уже и за бесценок не сдался.