Плененный рассвет

Кай проснулся от ощущения неестественной пустоты. Не физической — вокруг него по-прежнему были мягчайший шелк и теплое одеяло, — а внутренней. В его груди, там, где обычно сжимался комок страха или щемила тоска, теперь была тихая, выжженная пустота. Он чувствовал себя как старый, запыленный чердак, с которого вынесли всю мебель, оставив лишь голые стены и воспоминания о том, что когда-то здесь было. Слез больше не было. Даже страх куда-то отполз, истощенный вчерашней истерикой. Осталось лишь глухое, безразличное утомление и странное ощущение, что что-то внутри него сломалось окончательно. Он лежал неподвижно, глядя в узор балдахина над головой, и не слышал привычных звуков — скрипа пера, шелеста пергамента, твердых шагов Армана по мраморному полу. В покоях было непривычно тихо. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, говорил, что уже давно наступило утро. Дверь открылась беззвучно, и вошел не слуга с подносом, а сам Арман. Он нес поднос сам. На нем стояла не обычная тарелка с кашей, а небольшая пиала с дымящимся ароматным бульоном, кусок нежного пухлого хлеба и чашка с чем-то травяным, пахнущим медом и липой. Кай инстинктивно попытался приподняться, но его тело было тяжелым и ватным. Арман, увидев это, поставил поднос на тумбочку и… помог ему. Его большая, сильная рука аккуратно легла под спину Кая, помогая ему занять полусидячее положение и поправив подушки. Прикосновение было неожиданно бережным, лишенным привычной властной грубости. — Ешь, — сказал Арман, его голос звучал тише обычного, без приказных нот. — Это поможет восстановить силы. Он не ушел. Он отодвинул тяжелое кресло поближе к кровати, сел и взял в руки один из свитков, но не читал его, а скорее смотрел куда-то в пространство, изредка бросая на Кая быстрые, оценивающие взгляды. Он следил, чтобы тот ел. Кай машинально поднес ложку ко рту. Бульон был наваристым и вкусным, травяной чай — сладким и согревающим. Но он ел без аппетита, словно пережевывая песок. Еда не могла заполнить ту пустоту внутри. Он чувствовал на себе взгляд Армана и не понимал, чего ждать. Эта новая, странная заботливость была пугающей своей неестественностью. После еды Арман не приказал ему отдыхать. Вместо этого он подошел к одной из полок и вернулся с небольшой, изящной лютней. Это был изысканный инструмент с темного дерева, с тончайшей резьбой. Он молча протянул его Каю. Кай посмотрел на инструмент, потом на Армана. В его пустом взгляде мелькнула искорка чего-то живого — узнавания, тоски. Его пальцы, худые и бледные, дрогнули. Он медленно протянул руку и взял лютню. Он держал ее не как драгоценный подарок, а как что-то бесконечно родное и бесконечно далекое, прикосновение к чему причиняло и боль, и слабое утешение. Он не стал играть. Он просто держал ее, гладя гриф тонкими пальцами, и смотрел в окно. Но этого, казалось, было достаточно для Армана. Он кивнул, как будто что-то подтвердив для себя, и вернулся к своему креслу. Так прошел весь день. Арман не покидал покоев. Он работал, отдавал тихие распоряжения входившим слугам, но его внимание постоянно возвращалось к Каю. Он принес ему еще книг, свежих фруктов, еще одно теплое одеяло, когда заметил, что тот зябнет. Эта забота была молчаливой, неловкой, но настойчивой. Она не просила благодарности и не терпела отказа. Она была как штукатурка, которой Арман пытался заделать трещины, которые сам же и создал. Кай принимал все это с тем же безразличием. Пустота внутри была надежной броней. Он брал то, что ему давали, делал то, что ему приказывали, но его мысли были далеко. Он был как кукла, которой аккуратно меняли наряды и усаживали в кресло. А тем временем, в тронном зале дворца, разыгрывалась другая драма. Лорд Видар, как обычно, уверенный в себе и своем влиянии, являлся с докладом о состоянии королевской казны. Он был элегантен, холоден и готов к тому, чтобы мягко направлять мысли короля в нужное русло. Арман слушал его, откинувшись на троне. Его лицо было маской непроницаемого спокойствия. Он кивал в нужных местах, задавал уточняющие вопросы, и Видар, ободренный, разошелся еще пуще, щедро сдабривая отчет собственными комментариями и предложениями. — …и потому, Ваше Величество, я полагаю, что повышение налогов на торговые караваны с востока будет как нельзя кстати, — заключил Видар, складывая руки на животе. — Это не только пополнит казну, но и ослабит чересчур разбогатевших купцов, которые начинают забывать о своей зависимости от короны. Арман медленно поднял на него глаза. Взгляд его был тяжелым, как свинец. — Интересное предложение, Видар. Очень… дальновидное. Советник почтительно склонил голову, пряча самодовольную улыбку. — Я лишь стремлюсь служить интересам короны, Ваше Величество. — Да, — протянул Арман. — Служить. Именно это ты и делаешь. С таким рвением, что порой берешь на себя… слишком много. Легкая тень недоумения скользнула по лицу Видара. — Ваше Величество? — Например, — голос Армана стал тише, но от этого лишь опаснее, — ты берешь на себя смелость распоряжаться в моих личных покоях. Отдавать приказы моей собственности. Воздух в тронном зале застыл. Видар побледнел. — Я… я не совсем понимаю, о чем вы, Ваше Величество. Если речь о том жалком рабе… я попросту счел его присутствие в ваших покоях недостойным и… — Ты попросту счел? — Арман перебил его, и его голос громыхнул, как удар грома, заставляя содрогнуться даже стражников у дверей. — Ты, советник, СЧЕЛ? Ты решил, что твое мнение о том, что достойно моего внимания, а что — нет, важнее моих прямых приказов? Он поднялся с трона. Его фигура, вдруг казавшаяся огромной, нависла над залом. — Ты вошел без спроса. Ты приказал страже. Ты выбросил то, что принадлежит мне, как будто это отработанный хлам. Кто дал тебе такое право, Видар? Кто поставил тебя выше своего короля? Видар пытался что-то сказать, что-то оправдаться, но слова застревали у него в горле. Он видел смерть в глазах Армана. Холодную, расчетливую смерть. — Твое рвение, Видар, похвально, — продолжал Арман, снова опускаясь на трон, и его голос вновь стал ледяным и ровным. — Но направлено оно, я боюсь, не совсем в нужное русло. Поэтому я решил дать тебе возможность проявить его в полной мере. Он сделал паузу, наслаждаясь немой паникой на лице советника. — Налоги на восточные караваны — идея действительно блестящая. И кто, как не ты, столь ревностно заботящийся о казне, должен воплотить ее в жизнь? Сегодня же ты отправишься на восточную заставу. Лично. Будешь жить там, контролировать сбор и… улаживать любые недоразумения с купцами, которые могут возникнуть. Без права возвращения до тех пор, пока новый налог не будет отлажен как часы. Это займет, я полагаю, год. Или два. Лицо Видара стало землистым. Восточная застава — это гиблое место на краю цивилизации, где ветер с песком выедают глаза, а обозленные купцы были готовы прирезать сборщика налогов за лишнюю монету. Это была не служба — это была почетная ссылка. Политическая смерть. — Ваше Величество, умоляю! — наконец вырвалось у Видара. — Мои связи здесь, моя работа… Кто будет вести дела?.. — Я как-нибудь справлюсь, — холодно парировал Арман. — Охрана сопроводит тебя до твоих покоев для сбора вещей. На заставе тебя уже ждут. Не заставляй себя ждать. Он махнул рукой, и стража немедленно взяла под белые как мел руки бывшего советника и поволокла его из зала. Видар не сопротивлялся. Он был сломлен. Он понял, что перешел черту, и расплата была мгновенной и беспощадной. Вечером Арман вернулся в покои. Он сбросил с себя плащ с королевской символикой и подошел к кровати. Кай по-прежнему сидел, прислонившись к подушкам, с лютней на коленях. Он не играл. Арман посмотрел на него, на его опустошенное лицо, и та же знакомая, сжимающая боль снова кольнула его под ребро. Он подошел и сел на край кровати. — Его больше нет, — сказал он тихо. — Он не вернется. Никто больше не посмеет тебя тронуть. Кай медленно поднял на него глаза. В его пустом взгляде не было ни радости, ни облегчения. Было лишь слабое недоумение, будто он слышал слова, доносившиеся сквозь толщу воды. Арман понял, что месть — это не лекарство. Она не могла исцелить те раны, которые он нанес сам. Она была нужна ему, а не Каю. Он протянул руку и очень осторожно, почти боясь спугнуть, коснулся его щеки. Кай не отстранился. Он просто смотрел. И в этой его тихой, безропотной отрешенности был страшный упрек, который Арман чувствовал острее любого крика. Он убрал руку, чувствуя себя неуклюжим великаном в хрустальной лавке. Он разрушил что-то хрупкое, и теперь не знал, как это собрать обратно.