Blood and Resolve

— Хей, у меня для тебя есть кое-что новое сегодня… Почитаю тебе позже, — негромко произносит Джотаро, устало опускаясь на стул у кровати Какёина и бросая на пол пакет с внушительной стопкой журналов. Сегодня днем ему пришлось отлучиться на большее время, чем обычно: нужно было вернуться в номер в отеле и наконец-то принять нормальный душ. Куджо также использовал эту вылазку, чтобы закупиться журналами о природе и современном искусстве. Все время, пока Джотаро был вдали от Какёина, его терзало чувство смутной тревоги. Ведь все что угодно могло случиться в его отсутствие. Больше всего он опасался вражеских стендов, которые никто из окружающих не мог увидеть. Но тревога почти сразу схлынула, когда Джотаро вернулся и убедился, что Нориаки пребывал в таком же состоянии, в каком его и оставили. Спокойно спящем. Куджо почти физически ощущал, как груз спал с его плеч, когда он вновь увидел чужое спящее, пусть и чуть бледнее чем обычно лицо. Джотаро даже слегка улыбался. Вчерашний разговор со Штрохаймом будто вдохнул в него сил. Надежду. Теперь Куджо уже почти не сомневался, что пройдет еще совсем немного времени, и Какёин придет в себя. Он сам видел, как тот пытался дышать сам. Как шевелил кончиками пальцев. Как подрагивали тонкие веки, будто глаза Нориаки пытались открыться, когда Джотаро разговаривал с ним или касался его. Легкая улыбка все еще касается уголков его губ, когда Куджо тщательно вымывает руки и берет из ящика чистое полотенце, смачивая его теплой водой. — Я тут еще узнал кое-что интересное, когда листал журнал. Оказывается, у кораллов есть симбиоз с водорослями — это открытие недавно сделали японские ученые. Водоросли используют солнечный свет для фотосинтеза и производят кислород и глюкозу для кораллов, а те дают им защиту в своих рифах. Представляешь? Он аккуратно откидывает одеяло с Нориаки, и улыбка мгновенно пропадает с его лица. Потому что он видит это. Огромное красное пятно на бинтах, уродливо расплывшееся почти на всю повязку на животе. Уже знакомое зеленое свечение пробивалось сквозь окрашенные в красный бинты. Джотаро лишь стоило бросить на него мимолетный взгляд, как глаза уже застилала кровавая пелена, а горлу подкатывал приступ тошноты. В ушах звенел визг шин и металлический грохот ударявшейся об пол и двери каталки. Мокрое полотенце падает из его рук на пол с тихим шлепком. Господи. Только не это. Нет, нет, нет. Второй раз в жизни Куджо срывается по-настоящему, сильно. Оба раза — за эти две недели. Маска невозмутимости и холодной сдержанности дает ощутимую трещину, когда позже он хватает кого-то из медицинского персонала, первого кто попался под руку — кажется, это был молодой ординатор или практикант, до смерти напуганный — и рычит тому в лицо: — Какого черта к нему никто не подошел?! Почему никто не проверял его?! Если бы я не пришел, он бы истек кровью, и никто бы даже не заметил этого кроме меня!! НЕ ЗАМЕТИЛ!! Джотаро не успокоили даже слова Штрохайма о том, что ничего страшного не произошло. Всего лишь разошлось несколько швов. Кроме небольшой потери крови ему ничего не угрожает, мы уже делаем переливание. Вам не о чем беспокоиться. Куджо уходит, ничего не сказав. Он захлопывает дверь с такой силой, что на стене по штукатурке идет трещина. Он был на пределе. Это было очевидно всем, кроме, кажется, самого Джотаро. Подходила к концу уже третья неделя, но Нориаки так и не приходил в себя.

***

— Я же сказал: пока Какёина не перевезут в Японию — тоже никуда не поеду. Буду здесь. — Джотаро, не будь таким упрямым! О Какёине заботятся лучшие врачи Фонда, тебе нет никакой нужды находиться здесь круглыми сутками. К тому же, мы понятия не имеем, когда он очнется. Может быть он и вовсе… — даже Джозеф осекается на последнем предложении, почувствовав на себе убийственный взгляд внука, — К тому же, тебе нужно догонять школьную программу. Осталось не так много времени до конца учебного года. — Лишь благодаря Какёину мы победили утырка, который терроризировал нашу семью последнюю сотню лет, а ты предлагаешь мне бросить его в этой дыре, потому что тебя больше волнует мой школьный табель? Ну и ну… — Куджо после этих слов поворачивается широкой спиной к Джозефу и делает шаг в сторону палаты, явно считая разговор оконченным. — Джотаро… — Джозеф смягчает тон, будто бы чувствуя вину за сказанные слова. И в кого он вырос таким упрямым? — Ты же знаешь, что я делаю все, чтобы Какёин ни в чем не нуждался, и не пожалею никаких денег для него, даже если вылечить его будет стоить всё мое состояние. Но мне больно смотреть на то, как ты сам себя губишь. — Разговор окончен, дед, — и с этими словами он закрывает за собой дверь, оставляя раздосадованного Джозефа в коридоре. Джотаро занимает свой бессменный пост на жёстком стуле у медицинской кровати. Упирается локтями в колени и устало кладёт голову на раскрытые грубые ладони, прикрывая глаза. Рефлекторно смаргивает выступившую на них влагу, упрямо отказываясь принимать ее за слезы бессилия и усталости, и раздраженно трет глаза рукавом. По привычке вслушивается в неровное дыхание, заглушаемое писком кардиомонитора и гудением аппарата ИВЛ. Звуки, под которые он уже привык засыпать последние несколько недель. А потом он слышит это. Слабый, измученный стон, который заставляет Куджо мгновенно встрепенуться и выпрямиться, как расправленная струна. Фиолетовые глаза, которые последние несколько недель были плотно прикрыты тонкими веками с синюшними прожилками на них, приоткрываются. Никому не было ведомо, сколько часов Куджо проводил, бессмысленно уставившись в чужое лицо, изучая каждую прожилку, каждую царапину, каждую проложенную болью морщину. Молясь о том, чтобы эти глаза однажды открылись. И они смотрят. Смотрят на Джотаро. И во взгляде Нориаки сейчас столько боли и ужаса, что Джотаро, который по-настоящему не плакал с двенадцати лет и продолжал отказываться это делать при любых обстоятельствах, чувствует, как по его щекам, наконец, начинает скатываться горячая соленая влага. И что странно? Он чувствовал… облегчение. Это были слезы облегчения. — Какёин… Я здесь. С тобой. Все будет хорошо. Ты будешь в порядке. Ты в безопасности. Я здесь… — продолжает снова и снова повторять Куджо; одна его рука сжимает чужую судорожно изогнутую ладонь, пока другая нажимает на кнопку вызова медсестры.

***

Седьмая неделя. Теперь Джотаро был уверен, что он действительно пережил все. Они пережили все. Три пересадки органов. Перитонит. Сепсис. Он вставал посреди ночи и видел простыни, пропитанные кровью и гноем. Просыпался от чужих криков боли, которые до сих пор звенели у него в ушах, упрямо не желая покидать воспаленное сознание. Возможно, это все ещё было слишком много для избалованного подростка, который не привык заботиться ни о ком, кроме самого себя. Джотаро помнил тот раз, когда Штрохайм разбудил их с Какеином посреди ночи. Внезапно появились подходящие донорские органы, и нужно было готовиться к экстренной пересадке. Все, что Джотаро знал, это то, что достались они от какого-то бедолаги, погибшего то ли в автомобильной аварии, то ли от пули в голову буквально пару часов назад. Слишком быстро, чтобы получить разрешение на пересадку. Куджо почему-то был уверен, что органы этого несчастного оказались на операционном столе раньше, чем весть о его безвременной кончине долетела до безутешных родственников. Не говоря уже об их согласии. Не то чтобы его волновала законность. Штрохайм тоже умел держать язык за зубами. Просто делал свою работу. А Куджо думал, он взбунтуется, заговорив о медицинской этике. Но ничего подобного и близко не произошло. Похоже, ему точно так же было наплевать, откуда и каким путем были получены эти органы. Или, возможно, дед платит ему столько, что лишних вопросов просто не возникает. К черту законность. Люди годами ждут очереди на пересадку органов. Глупо было бы отвергать такой шанс. Если это могло спасти жизнь Какёину, Джотаро было плевать, каким образом они их достали. Одна из самых душераздирающих вещей, которую Джотаро теперь приходилось видеть каждый день, хотя казалось бы, куда уж хуже — глаза Нориаки. Полностью осмысленный и полный ужаса взгляд человека, который предельно ясно осознает, что не способен двинуть и кончиком пальца. Он жёстко одергивал себя каждый раз, когда невольно порывался избежать этого взгляда. Потому что сделать это — значит лишить Какёина последней возможности дать знать о своих чувствах. Лишить его единственной возможности общаться с Джотаро, которая у него была сейчас. И он стал ещё больше уважать Штрохайма за то, что тот никогда не забывал обращаться к Какёину напрямую и всегда смотрел ему в глаза. Смотрел на него, как на человека, а не как на чёртов предмет мебели. Что уж говорить, Куджо и сам порой ощущал себя таким предметом, когда сквозь него проходили десятки равнодушных взглядов врачей и медперсонала. Хуже равнодушия — только жалость. Джотаро даже не хотелось думать, насколько больно и страшно гордому и самодостаточному Нориаки было осознавать то, что на него теперь смотрят с жалостью. Слышать то, как о нем говорят в третьем лице, будто о безнадежно больном, потерявшем разум старике или младенце. Он старался уберечь его от этого всеми силами, насколько мог. Но, увы, Джотаро не мог заставить замолчать каждого здесь, и ему оставалось просто терпеть это. К тому же, он был не настолько глуп, чтобы не понимать — один скандал или драка с его стороны, и даже его дед с околобезграничными связями и такими же околобезграничными финансовыми возможностями ничем не сможет ему помочь. Куджо просто запретят приходить к Нориаки, и точка. Джотаро шел по коридору в холле, держа в руках очередной пакет с учебниками, как вдруг до него долетел обрывок чужого разговора вполголоса. — Бедный мальчик. Я слышала, он уже никогда не сможет ходить, — грустно вздыхала одна из девушек за стойкой администрации, брюнетка со старательно уложенными вокруг головы густыми черными локонами и губами, накрашенными ярко красной помадой. — А ведь ему всего семнадцать лет. Так несправедливо, — в ответ щебетала ей вторая, поскромнее, с волосами, затянутыми в тугой пучок, и густо накрашенными ресницами. — Я сама видела, как Джотаро приходит к нему каждый день. Как думаешь, у него есть девушка? — Спрашиваешь, наверняка есть! Как у такого красивого парня не может быть девушки? Обе девушки у стойки администрации при его появлении мгновенно смутились и отвели взгляды в стороны; конечно, они бы не решились подойти к нему познакомиться в лоб.Такая дерзость наверняка грозила им увольнением. Но даже мимолетно брошенного взгляда Джотаро хватило, чтобы увидеть их кокетливые улыбки и жаждущие его внимания взгляды. Презрительно фыркнув, он прошел мимо, демонстративно отвернувшись с видимым отвращением. Бессмысленная женская болтовня и в обычной жизни приводила Куджо в состояние, близкое к бешенству, а сейчас еще и каждый такой разговор был словно удар под дых, на который он не мог ответить. Он даже не заметил, как собственные ногти впились во внутреннюю часть его ладони, оставляя на ней глубоко вдавленные красные бороздки. Увы, его бешеный темперамент не мог исчезнуть по волшебному взмаху руки или хотению Джотаро. В палате его уже ждал Штрохайм; он поворачивает голову в сторону Джотаро, слегка улыбаясь в качестве приветствия; одна его рука слегка сжимает плечо Нориаки, на котором была манжета. Голубые глаза мужчины сияют. Этого Куджо все никак не мог взять в толк. Он-то всю жизнь был уверен, что все хирурги — как минимум прожженные циники, а как максимум бездушные профессионалы, не способные и на каплю жалости и эмпатии. А этот… улыбается, подбадривает, когда надо, и, что интересно, всегда разговаривает на равных. Что с Джотаро, что с Какёином. Куджо почему-то был уверен, что дело тут далеко не в деньгах. Фальшь в людях он распознавал слишком хорошо для своих лет. Какёин тоже вскоре замечает появление Куджо: уголки его губ слегка приподнимаются, из-за чего запавшие щеки становятся ещё заметнее. Когда Джотаро встречается с ним взглядом и ловит его слабую улыбку, он чувствует, как недавний гнев, все еще обжигающий его внутренности раскаленной лавой, схлынул подобно волне во время отлива. Может быть, Какёин как раз и был тем самым волшебством. — У меня для тебя хорошие новости, Джотаро. Похоже, выздоровление твоего друга идёт как нельзя лучше, — Штрохайм взглядом обратился к Нориаки, и они обменялись легкими улыбками, — Пересаженные органы хорошо приживаются, и в остальном сейчас он полностью стабилен, — он смотрит в глаза Нориаки, с воодушевлением сжимая чужую ладонь, будто стараясь вдохнуть в него хоть немного энтузиазма, — Мы обязательно вернём тебе возможность двигаться. К сожалению, я не специализируюсь на операциях на позвоночнике, поэтому мне придется передать заботу о тебе другим хирургам Фонда. Все же моя специальность — абдоминальная хирургия и травматология. Но я обязательно буду присматривать за тобой до конца твоего выздоровления. Вскоре Джотаро вновь остался наедине с Нориаки, когда осмотр был закончен. Они улыбались друг другу, но Какёин выглядел слегка взволнованным, будто собирался с силами для чего-то. Джотаро медленно сел на стул рядом с кроватью и взял друга за руку, накрыв ее обеими ладонями. Он внимательно вглядывался в лицо Нориаки, и наконец-то до него начало доходить, что происходит. Какёин пытался ему что-то сказать прямо сейчас. Прошло уже несколько дней с того момента, как ему убрали трубку из горла, через которую он дышал последние недели. Говорить действительно было проблемой — мало того, что горло нещадно саднило и болело от любой попытки заговорить, так еще и язык и губы будто разучились издавать нужные звуки, упорно не желая вспоминать заново, как это делать. Может быть сейчас наконец-то получится. — Джотаро… — Нориаки глубже набирает воздух в легкие, слегка сжимая пальцами чужую ладонь, в жесте немой поддержки сжимающую его руку, — Ты можешь почитать мне еще… Про кораллы? Куджо вновь клянет себя сопливым идиотом, слезливой девчонкой и еще десятком уничижительных прозвищ, когда отворачивается, чтобы взять журнал из сумки, и вновь чувствует это дурацкое жжение в глазах. Уже второй раз за месяц, чтоб его. Совсем распустился.

***

К десятой неделе Джотаро точно был уверен, что пережил все. Он способен был справиться со всем чем угодно. Всем, кроме убийственной египетский жары, от которой не спасали ни круглосуточно задернутые жалюзи, ни работающий на полную мощность кондиционер. Чертового дождя уже не было два месяца, а дневная прогулка на улице по раскаленному асфальту больше напоминала игру «пол это лава». В тот вечер Нориаки капризничал, и Джотаро трудно было его в этом винить. По ночам он хотя бы мог выйти на улицу или крышу, когда воздух становился в разы холоднее. Сходить в свой номер в отеле и принять холодный душ, в конце концов. Какёину же по-прежнему было запрещено покидать постель. Последние дни он отказывался от любых предложений почитать ему что-нибудь, а в разговорах становился все более раздражительным. Порой он и вовсе выставлял Джотаро из палаты на пару часов, мотивируя это тем, что хочет побыть один. — Давай, съешь это. Тебе нужно начинать есть обычную еду, — Джотаро зачерпнул ложкой выглядящее абсолютно безвкусным овощное пюре, бессмысленно уставившись в тарелку. От жары голова едва ли не пухла, заставляя мозг работать на автопилоте. — Я не хочу. Меня тошнит даже от воды, Джотаро, и ты об этом знаешь, — даже при беглом взгляде на еду на лице Нориаки появилось отвращение, и он отвернулся, поджав губы. Это было правдой: после десяти недель, во время которых вся еда поступала в Нориаки исключительно через иглу в капельнице, его желудок просто отказывался принимать пищу. После нескольких раз, когда его выворачивало наизнанку от нескольких глотков воды или йогурта, он даже смотреть на еду не мог. Джотаро тяжело вздохнул, сильнее сжимая в руке пластиковую ложку. Впервые он ощущал неизбежно подкатывающее внутри раздражение, которое пробегалось по телу колючими иглами. Он знал, что не должен был испытывать подобные чувства к Нориаки. Не имел права. Но сейчас Куджо был в шаге от того, чтобы сорваться на ни в чем не повинного друга, из-за чего, по правде говоря, сам себе был отвратителен. Кто же знал, что заботиться о Какёине, вернувшемуся к прежнему себе, окажется гораздо сложнее, чем в те дни, когда он спал. Кажется, остались ещё вещи, к которым жизнь Джотаро не готовила. Например, роль опекуна для капризного ребенка. Вид Нориаки… беспокоил его с каждым днем все сильнее каждый раз, когда он менял ему одежду или обтирал его тело холодным влажным полотенцем. Некогда стройный, широкоплечий и подтянутый, теперь он напоминал бледную тень самого себя: впалый живот, выступающие ребра, резко выступающие ключицы. Тонкая бледная кожа на кистях рук и вовсе стала почти прозрачной, просвечивающей синевой. — Слушай, я знаю, что тебе паршиво от еды, — Куджо тяжело вздыхает, нечеловеческим усилием воли подавляя усиливающуюся волну раздражения, — Но ты не поправишься, если не начнешь есть. Давай, возьми себя в руки. Ты уже сам на себя не похож. Губы Нориаки непроизвольно искривляются, когда он вновь переводит взгляд на тарелку, а к горлу подкатывает отвратительный ком тошноты. — Дай мне хотя бы воды сначала. Меня и так уже тошнит от одного вида этой гадости, — ну, по крайней мере Нориаки пошёл на какой-никакой компромисс. Это уже был прогресс. Джотаро послушно подносит пластиковый стакан с водой к чужим сухим губам — руки Нориаки по-прежнему отказывались выполнять любые команды. Впрочем, как и все остальное тело. Максимум, что он мог, это слегка шевелить пальцами, и… все. Куджо не хотелось видеть, как с каждым днем в чужих глазах было все больше безысходности. Никто не обещал ему, что на следующий же день после операции он вернёт себе контроль над своим телом. На это могли уйти недели и месяцы. Операция была экспериментальной — никто не мог дать Какёину никаких гарантий. Возможно, контроль над вашим телом будет возвращаться к вам хаотично и спонтанно. По мере того, как имплантированная часть спинного мозга будет срастаться с остальной его частью. Даже мы не можем с точностью предсказать, как именно это будет происходить и сколько времени это займет. Нориаки снова и снова прокручивал в голове слова врача; тогда тот то и дело указывал на подсвеченные проектором рентгеновские снимки его позвоночника и сыпал непонятными терминами, будто Какёин был способен их понять. На одном из самых ранних снимков было отчетливо видно, что позвонки, на которые пришелся удар, были разбиты на десятки и сотни осколков. Какие-то из них застряли в длинной темной линии, проходившей вдоль всего позвоночника и разорвавшейся где-то посередине — его спинном мозге. Господи. Уже от одних воспоминаний от увиденного Нориаки начинало тошнить еще сильнее. За эти две чёртовы недели после операции Какёин по-прежнему так и не мог пошевелить ничем, кроме кончиков пальцев. И от этого его отчаяние усиливалось с каждым днем. После пары глотков воды Джотаро все же удалось уговорить Нориаки немного поесть. Он не стал настаивать на том, чтобы тот съел все. Просто молча поставил тарелку с остатками еды и стакан на поднос на тумбочке у кровати. Джотаро отвлёкся лишь на пару минут, чтобы отойти к раковине и вымыть руки. Следующее, что он слышит, это грохот позади себя, а затем сдавленные рыдания. Он мгновенно обернулся и увидел упавший на пол поднос и разлитые по полу остатки воды и еды. — Джотаро… Я так больше не могу… Не могу так жить… — Нориаки захлебывался рыданиями, похоже, даже не осознавая, что он только что сделал. — Подожди… — казалось, Джотаро сейчас полностью игнорировал чужой срыв, его волновало совсем другое, — То, что только что произошло. Это ты сделал? Ты оттолкнул поднос? Сначала Нориаки смотрит на Джотаро с немым непониманием. Потом — с возмущением и обидой. А затем к нему приходит осознание. И это осознание заставляет его зарыдать ещё сильнее, впервые в жизни не скрывая и не подавляя свои чувства. Позволяя им выходить наружу бурным неуправляемым потоком. Нориаки судорожно цепляется за чужие руки, заботливо вытирающие с его лица слезы, остатки рвоты и слюны. Будто боится, что случившееся чудо — ошибка, и через мгновение волшебство разрушится и он вернётся в жестокую реальность, где он снова не может двигаться. Вот только волшебство никуда рассеиваться не собиралось.