Четыре диагноза на «А»

Смерть и жизнь — во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его.

(Притч. 18,22)

«Вернуть отнятое в последнем путешествии между Мирами хочу». К концу лета Макс справляется почти с каждым словом в надоевшей до тошноты фразе, и только подлое «путешествие» никак не поддаётся. Всего один звонкий звук, целых три согласных подряд, сливающиеся в окончании гласные — Макс волосы себе готов рвать от того, как его бесит это конкретное слово. Когда это всё наконец закончится, он точно приобретёт стойкое отвращение к путешествиям любого рода. Ну, по крайней мере, он уже думает, что это когда-то закончится. Правда, ещё он думает, что могло бы закончиться уже давно — потому что, ну… неужели Тёмная Сторона не поймёт его и так? Пусть он и шипит что-то невнятное посреди предложения, но общей же смысл понятен? — Нет, — категорически отрезает Шурф в ответ на очередную попытку Макса сбежать на Изнанку прежде времени. Макс закатывает глаза так сильно, словно внезапно решает провести тщательную инвентаризацию содержимого своих мозгов. «С», «А», «Д», «И», «С», «Т». — Ты даже не представляешь, сколько в этой формулировке уже уступок, — вздыхает садист, отпивая чай. — То же слово «отнятое» я бы предпочёл заменить на более конкретное словосочетание. Макс страдальчески прихлёбывает кофе. — А уж когда дело касается путешествий между Мирами, — продолжает Шурф, совершенно игнорируя насупившегося друга напротив, — то тем более критически важно называть вещи своими именами. Есть несколько вариаций, конечно, но я полагаю, фраза «во время последнего пребывания в ином Мире» тебя вряд ли устроит больше. В ответ раздаётся тяжёлый вздох. Приходится допивать кофе и снова биться с треклятым «ств» — до самого ужина. Но в конце концов Макс, разумеется, снова действует вопреки всем просьбам, запретам и наставлениям. Выходит так. В один из первых осенних дней раздаётся совсем не деликатный стук в дверь, ведущую в кабинет Великого Магистра — Макс замирает, прерывая свой ежедневный ритуал длительного шипения, и удивлённо смотрит на Шурфа. За последние полгода все в Ордене привыкли к тому, что господин Великий Магистр занят каким-то настолько важным и секретным делом государственной важности, что лучше к нему вообще не соваться. Нет, иногда, конечно, посетители всё-таки были — но почти всегда вечером, и только те, кого Лонли-Локли вызывал сам. Всё-таки бразды правления фактически взяла на себя леди Сотофа — а это не менкал чихнул. Шурф и бровью не поводит, хотя и сам вовсе не ожидал этого вторжения. Впускает посетителя, жестом распахнув дверь — в ней тут же показывается лохматая голова без тюрбана и запыхавшимся голосом сбивчиво говорит: — Господин Великий… Магистр! Там! — переводит дыхание, шмыгает носом, глаза ещё сильней округляет, хотя, казалось бы, куда ещё? — Драка! Лонли-Локли едва заметно хмурится. Он успел отвыкнуть от визитов растрёпанных (и потрёпанных) послушников, хоть и прекрасно помнит, что раньше эта чудесная сторона его работы открывалась ему чуть ли не ежедневно. С тех пор как будто прошла целая жизнь — по большей части, тоскливая и больная, но было в ней одно неоспоримое преимущество — никаких подростковых драк, которые необходимо разнимать. Макс не выдерживает и прыскает со смеху, и Шурф очень близок к тому, чтобы самому закатить глаза. — А где дежурный Старший Магистр? — Не знаю, — трогательно потупив взгляд, бубнит себе под нос мальчишка. — Ясно, — коротко отвечает Шурф, поднимаясь с кресла. — Макс, отдохни. Надеюсь, это ненадолго. Первые пять минут Макс честно отдыхает — курит в распахнутое окно, наблюдает за свисающими с ближайшего дерева гроздьями бело-голубых орхидей. Хорошо прижились. В следующие пять минут он снова обращается к лежащей на столе карточке — чего зря время терять, если можно ещё пошипеть. Раз уж Шурф хочет, чтобы он всё выучил идеально, надо стараться. К тому же осознание, что конкретно это препятствие, вполне вероятно, последнее, что стоит перед ним и нормальной жизнью, дразнит невероятно. — Путешествие, — обречённо срывается с ноющих уже от чрезмерной нагрузки губ, и лишь через пару секунд Макс осознаёт, что он сейчас сказал. Ещё пять минут он нервно меряет кабинет шагами, бубня себе под нос пусть и с запинками, но достаточно разборчиво всю фразу целиком. Всем известно: четверть часа — тот самый критический временной отрезок, за который идеи Макса успевают приобрести навязчивый характер, и по прошествии этого времени остаётся считать — не минуты даже, секунды — до того, как он начнёт эти идеи воплощать. Лонли-Локли возвращается в кабинет лишь спустя двадцать восемь минут — и только благодаря значительному усилию не оседает на пол от того, как внезапно его накрывает волна чистой, ослепительной радости. Понимание приходит почти сразу — как только удаётся чуть заглушить пьянящее ощущение чужого счастливого могущества рядом, размеренно вдохнув и выдохнув на шестнадцать. Макс сидит всё так же, как и полчаса назад, и, даже не видя его лица, Шурф может поклясться, что он отчаянно пытается побороть желание расплыться в торжествующей улыбке. Быстро раскусив, какую сцену хочет устроить Макс, Лонли-Локли решает подыграть. Бесшумно проходит к своему креслу, садится, изображает мимолётно проскользнувшее сочувствие во взгляде — хотя больше всего ему сейчас хочется Макса обнять, а потом убить к драным вурдалакам. — Отдохнул? Макс кивает, и его понурый вид выглядит почти правдоподобно. Глаза только выдают — такие отчаянно синие и горящие. «К», «А», «К», «Д», «Р», «А», «К», «А»? — Слабовата, — коротко отвечает Шурф. Спустя пару мгновений всё-таки добавляет: — Обычно они стараются куда лучше. Макс сморит внимательно, потом вдруг вздыхает и говорит: — Ты меня сразу раскусил, да? — А на что ты рассчитывал? — сухо спрашивает Шурф, молчит пару секунд, а затем с чувством добавляет: — Макс, я тебя всё-таки придушу. Макс только улыбается. — Почему ты меня не дождался? Почему пошёл раньше, чем убедился, что ты сможешь чётко сказать то, что нужно? — Лонли-Локли уже по-настоящему распаляется, но всё равно не может сдержать ответной улыбки, когда Макс сидит такой счастливый. Невероятным усилием воли возвращает своему лицу соответствующее случаю строгое выражение и заканчивает с упрёком: — К тому же, мы обсуждали, что пойдём вместе. — «Обсужда-а-али», — с беззлобной усмешкой тянет Макс. — Это ты мне сказал, а я, бедняжечка, был вынужден согласиться — за неимением возможности высказать аргументы против. «У тебя были аргументы против?» — Лонли-Локли на всякий случай проверяет Безмолвную речь. «Никаких», — с лёгкостью отзывается Макс, и продолжает уже вслух: — Я просто не утерпел, — он пожимает плечами вроде как виновато, но по лицу видно, что вины он, как всегда, никакой не чувствует. И всё равно добавляет: — Извини. Не отрывай мне голову, ладно? Ты только представь, как из такого положения потом меня разговаривать учить! Ужас и кошмар. И, кстати, я вполне себе убедился, что могу всё чётко сказать. Он говорит так быстро, словно боится, что у него эту возможность снова отнимут — но в остальном всё как будто в порядке. — Твоё «вполне себе убедился» — это «повторил два раза»? — мрачно интересуется Шурф. — Не менее пяти, — всем своим видом изображая оскорблённую невинность, возмущается Макс. — В итоге-то всё получилось. Знаешь что, друг мой? Я теперь вообще никогда, пожалуй, не заткнусь, — и вопреки своим словам умолкает. Лонли-Локли думает о том, что вовсе не был бы против. — Спасибо, — наконец говорит Макс серьёзно и чётко, глядя прямо в глаза. Лонли-Локли улыбается. Базилио повисает на шее Макса сразу же, как тот возвращается в Мохнатый Дом, обогнав даже Друппи — тот, впрочем, быстро догоняет и валит обоих на ковёр, вызывая у Базилио звонкий смех, а у Макса — поток задушенных ругательств. Шурф стоит чуть в стороне, со странным удовольствием вслушиваясь в каждое бранное слово. — Я сейчас снова в Иафах уйду! — возмущённо прикрикивает Макс, когда Друппи снова больно придавливает лапой под рёбрами. — Мне там, знаете ли, понравилось! — безуспешно пытается стряхнуть с лица щекочущую косичку. В конце концов он просто исчезает — Друппи недоумённо замирает, поскуливая, а Базилио, резко потеряв опору, падает и ойкает, проехавшись по ковру локтём. Через мгновение, правда, снова появляется — хватается сзади за Лонли-Локли, выглядывает из-за его спины, одновременно жалобно тараторя: — Шурф, спасай, меня сейчас затопчут! Шурф строго смотрит на Друппи, уже явно примеряющегося для очередного прыжка в сторону несчастного хозяина, и тот приседает на задние лапы, виляя ушами. Макс облегчённо выдыхает, выходит вперёд, треплет огромную собачью голову, протягивает руку Базилио, помогает встать. Через пару часов собирается большая вечеринка. В гостиной царит уютный хаос: по периметру Нумминорих гоняется за Друппи (или Друппи за ним — понять почти невозможно), Мелифаро громко пересказывает Максу всё, что случилось за последние полгода, постоянно перескакивая с одной темы на другую; Кенлех о чем-то вполголоса переговаривается с Кекки, отхлёбывая густой горячий шоколад из кружки — это уже третья, и скоро Максу точно придётся доставать четвёртую, но бывших жён надо баловать — он так и заявляет, за что чуть не получает в нос от Мелифаро. Помимо этого, здесь ещё присутствует сэр Абилат Парас, который вроде бы пришёл осматривать Макса, но так этого и не сделал — очень уж увлёкся беседой с Иш; сэр Кофа, галантно подливающий камру леди Лари; даже Луукфи сидит на диване, пока Малдо непонятно зачем выпытывает у него сведения о буривухах. Господин Почтеннейший Начальник тоже тут — устроился чуть в стороне и, по-злодейски украв Базилио, играет в «Крак», причём, судя по его сосредоточенному лицу, Максова очередная «что-то вроде племянницы» очень даже в нём хороша. Лонли-Локли сидит в кресле, по негласной договорённости считающемся его, держит в руках кружку с чаем и чувствует себя странно. Когда гостиная постепенно начала наполняться народом, он ещё раз убедился, что Макс в относительном порядке, и собирался уйти в Иафах — всё-таки кое-какие дела у него успели скопиться, но Макс так активно уговаривал его остаться, театрально складывая брови домиком, что он сдался. Сейчас же Макс по очереди болтает с коллегами и друзьями, порой разгоняя речь до такой скорости, что даже Мелифаро просит сжалиться; смеётся, пьёт какой-то дрянной алкоголь, добытый из Щели, и в целом выглядит счастливым донельзя. Шурфа это радует, но почувствовать себя частью компании он никак не может. Возможно, таковы издержки новой должности — ну, не слишком новой, но раньше проверить возможности как-то не представлялось. «К тебе завтра придёт Шехти Хетт. За три часа до полудня», — Безмолвная речь леди Сотофы снова звучит неожиданно и снова так звонко, что хочется почесать ухо изнутри. «Снова по поводу Школы?» — Великий Магистр и сам знает, что да. Просто хочется послушать её подольше. Слишком уж необычно. Мелодичный, почти девичий смех перетекает внутри головы, вызывая приятное ощущение — словно Мир по макушке гладит. «Мог бы и раньше мне зов слать, — отсмеявшись, отвечает она. — Я бы небось не покусала. Да по нему, конечно, по какому же ещё». Лонли-Локли слегка вздыхает, представив, насколько сложнее будет теперь разбираться с этим делом — почти все подготовленные документы уже устарели, и придётся начинать практически с нуля. «Да, и ещё, — неожиданно серьёзно добавляет леди Сотофа через несколько секунд. — Не переноси свои новые сокровища из кабинета в Библиотеку. Не думаю, что местным книгам это понравится». «Я и не собирался», — абсолютно честно отвечает Шурф. «Кто ж вас, мальчишек, разберёт?» — весело заявляет она и исчезает. Не то от Безмолвной речи леди Сотофы, не то просто от того, что шум в гостиной словно бы достиг своего пика, вся та усталость, от которой Шурф осознанно отстранялся последние полгода, обрушивается на его плечи внезапной многотонной тяжестью. Он кидает взгляд на Макса, что-то увлечённо выспрашивающего у Кофы, встаёт, ставит полупустую кружку на низкий столик и шагает на крышу. Нужно просто перекурить в одиночестве — а потом можно будет вернуться. Возможно, даже поговорить с сэром Кофой. Или леди Кекки, или с кем угодно, кто не Мелифаро. Хотя и с ним можно. Лонли-Локли запускает руку в карман мантии и с неудовольствием отмечает, что сигареты кончились. Приходится доставать трубку — добывать вещи из Щели ему всё ещё слишком сложно, чтобы тратить сейчас на это время. Травянистый вкус угуландского табака кажется странным — за несколько лет легко от него отвыкнуть. Он неторопливо выдыхает дым, глядя на суетящихся внизу прохожих. Кажется, ребёнок случайно создал какую-то иллюзию, испугался её, развеял, а потом пожалел, но стало уже поздно — теперь ревёт в три ручья, а мать и случайно проходившие мимо люди пытаются его успокоить, но пока тщетно. — Да брось ты эту дрянь, — раздаётся тихий голос сзади. Шурф оборачивается — Макс стоит рядом, протягивая ему открытую пачку хороших, крепких сигарет. Чуть помедлив, он всё же гасит трубку и берёт сигарету, поджигая щелчком пальцев. — Если хочешь, я пойду, — осторожно говорит Макс, слегка склоняя голову. Шурф отрицательно качает головой и чуть отодвигается вправо — места на крыше и так полно, но это чисто символический жест. Макс садится слева, совсем почти на край, свешивает ноги и тоже закуривает. Выдыхает дым — закатное солнце красиво золотит клубы. — Ты как-то особенно часто сбегаешь с вечеринок, которые устраивают в твою честь, — говорит Шурф. Макс фыркает, а потом с заговорщическим видом склоняется ближе и говорит тихо-тихо: — Там Король пришёл. Ну, господин Камалкони, имею в виду, — Макс намеренно делает вид, что делится величайшим секретом, но не выдерживает и улыбается. — И это, конечно, здорово, но как-то я решил, что без меня эта вечеринка тоже будет вполне себе ничего. К тому же, вдруг бы ты меня прогнал? Тогда вернулся бы, конечно. Шурф едва слышно хмыкает. Прогнал бы, видите ли. — Тяжело со мной было, да? — вдруг очень серьёзно спрашивает Макс, пристально вглядываясь в лицо Лонли-Локли. Он не знает, что отвечать. Сказать нет будет ложью, но и соглашаться совсем не хочется. Через долгую паузу он наконец спрашивает вместо ответа: — Помнишь, не так давно я сказал тебе, что хватит с меня? Когда ты собрался спать на Тёмной Стороне? — Такое забудешь, — тихо говорит Макс, вглядываясь ещё пристальней — под этим взглядом уже становится неуютно, но непомерная усталость не даёт как следует это прочувствовать. — Можешь считать, что это была минута слабости, — говорит Шурф, снова затягиваясь. — Я имею в виду, что если ты вдруг когда-то снова влипнешь в какую-то историю — а ты влипнешь, это просто вопрос времени — но решишь не беспокоить меня… Я никогда не хочу платить такую цену за своё собственное спокойствие. — Почему ты сейчас про это вспомнил? Лонли-Локли пожимает плечами и испепеляет окурок. Макс медленно кивает, а затем говорит шутливо: — Торжественно клянусь вываливаться к тебе на ковёр всякий раз, когда буду при смерти, — глаза при этом совсем серьёзные, и в них читается одновременно и благодарность, и вина, и сочувствие. Некоторое время оба молчат, наблюдая за тем, как какой-то мужчина в зелёном лоохи склоняется над ребёнком, который уже не рыдает, а просто тихо всхлипывает; что-то у него расспрашивает, а потом создаёт маленького разноцветного дракончика, который тут же принимается скакать вокруг. — Я же тебе так и не рассказал тогда, что я сжёг, — вдруг говорит Макс. — Так долго было объяснять, да и ты молча всё убрал, а… Он резко выдыхает и отворачивается. Лонли-Локли не собирается торопить. Дышит размеренно, смотрит на нервно теребящие полу старомодного чёрного лоохи длинные тонкие пальцы. — Со стороны, наверное, выглядело, будто я от бессилия злюсь, — наконец тихо проговаривает Макс и снова замолкает. Через пару мгновений усмехается. — Знаешь, я ведь никогда религиозным человеком не был. Тогда, в моей или не моей прошлой жизни, у меня это вызывало стойкое отвращение, а здесь… Ну, здесь у меня и возможностей-то не было. В Арварох уехать, разве что — так меня там наверняка бы съел какой-нибудь разъярённый гриб-переросток, прежде чем я успел бы с их религией ознакомиться. Шурф пока совсем не понимает, к чему Макс ведёт. — Там, на той карточке — ну, с вербой — рисунок такой идиотский был. Совсем непохожий. И цвет какой-то голубой почти, и почки как будто гладкие… А верба — она пушистая. Красивая. Да. Связностью речи Макс и до всей этой истории похвастаться не мог, когда нервничал. — По сути, верба — это единственный религиозный символ, который не вызывал у меня каких-то негативных эмоций. В отличие от истории с крестами, мне всегда казалось таким трогательным, что верба символизирует жизнь. Очередная пауза затягивается слишком надолго, и, услышав треск ткани, Шурф спрашивает: — Ты хотел достать вербу? — Да, — коротко отвечает Макс и улыбается. — Просто показать. Думал — поставишь у себя, наколдуешь там чего-нибудь такого, как с орхидеями — а я как снова заговорю, расскажу тебе про символизм, думал, тебе такое должно понравиться. Точнее, так я не думал, конечно — не мог, но картинка в голове рисовалась чёткая. Отпустив наконец многострадальное лоохи, Макс продолжает. — Но все ветки, что я доставал, были сухими, — тон становится каким-то отстранённо-равнодушным, и Шурф слышит по нему, как это Макса ранило. — Я даже не уверен, что это верба — без почек-то не поймёшь, ветка и ветка, но… Лонли-Локли думает, что он не впервые видит Макса в уязвимом положении, но впервые это полностью решение самого Макса. Раньше он высказывался только тогда, когда было уже совсем невмоготу — когда острые камни на сердце уже угрожали жизни, терпел ещё чуть-чуть, а потом шёл к Шурфу и рассыпался на глазах. Сейчас же он совершенно определённо мог бы притвориться, что в полном порядке; но всё равно решает рассказать то, что на уме, пусть и считает это по каким-то надуманным причинам слабостью. — Про смерть очень страшно думать, когда не можешь обозначить её словом. Макс снова умолкает. Смотрит далеко-далеко. И про любовь. Он это вслух не произносит. И на Безмолвной речи — нет, и даже не думает слишком громко, по своему обыкновению; но Лонли-Локли всё равно слышит. И медленно кивает в согласии, зная, что нет никакого препятствия в том, что увидеть это движение Макс никак не может. Молчание затягивается — маленький неудачливый экспериментатор уже давно успел упрыгать со своим новым иллюзорным другом на другую улицу, и прохожие разошлись. В наступившей тишине едва слышно отголоски вечеринки в гостиной. — Попробуй ещё раз, — Лонли-Локли говорит тихо, но Макс всё равно от неожиданности вздрагивает. Поворачивается, смотрит вопросительно. — Верба, — не слишком-то развёрнутое пояснение. Но Максу хватает. Он резким, нервным движением запускает руку под полу лоохи. Через пару мгновений вытягивает ветку. Сухую. Совсем без почек. Мёртвую совершенно. Губы кривятся в какой-то злой ухмылке, Макс замахивается, но прежде, чем несчастная ветка полетит вниз, Лонли-Локли успевает перехватить его руку, крепко схватившись пальцами за горячую, обжигающую почти ладонь. Медленно, но неумолимо жизнерадостно лопается пробка, разрывается кожица там, где проклёвываются красновато-зелёные почки, гладкие и блестящие. Макс совсем перестаёт дышать. Чешуйки раскрываются, пропуская трогательный белый пушок, отпадают, почки растут, вытягиваются, и вот уже кое-где проступают первые крохотные салатовые точки соцветий. Через пару минут вся ветка оказывается покрыта пушистыми комочками, подсвеченными золотистыми лучами закатного солнца. Эта верба зацветает осенью, как и всё самое важное, что происходит в жизни Лонли-Локли.